побежалость стали

В двенадцать Дикон узнаёт, что люди считают синий холодным цветом. До хрипоты он спорит с Налем, повторившим за столичным художником; кузен уже морщит лоб и вяло отпирается, когда матушка сухо прерывает их. «Дети, ваш спор крайне неуместен, а ты, Ричард, говоришь глупости». Дикон вспыхивает. Он забыл. Сегодня девять дней по отцу — отцу с холодной багряной раной под сердцем. Айри тем вечером шепчет ему в темноте спальни: «Дикон, все же знают, что холод — это с…» Сольферино. Он зачитывался историей битв, он твёрдо знает: у холодной, охватившей всё тело ярости цвет сольферино — крови, заливающей безжизненную землю. Отец умирает — и Надор леденеет. Может быть, так было всегда, а Дикон просто не замечал. Он стоит, до стальной боли в пальцах вцепившись в скалу, и поздний осенний ветер накатывает порывами, рубиновой крошкой впиваясь в лицо. Сквозняки, продувающие пустые коридоры и по ночам хватающие за ступни, отливают сердоликом. Зимним вечером замёрзшие пальцы, оттаивая, покалывают бордовым. Утренняя, сонная свежесть окрашена киноварью. (Заезжий художник из Эпинэ научил Дикона различать оттенки — прежде мир был слитно красным — и не смеялся над ним. Позже Ричард захочет отыскать его, но не сумеет.) Дикон не злится на холод. Он радуется прилетающим после зимнего излома снегирям, облюбовавшим мёрзлую рябину. Он знает, холод закаляет тело и дух. Он подставляет раскрасневшиеся щёки северному ветру. Он… Холод стал его бронёй, тяжёлыми и прочными доспехами. Плотная ткань колета заменяет кольчугу. Фамильные цвета Окделлов подходят молодому герцогу как никогда прежде. (Золото, текучее как шампанское — это ласка, но её наследнику Эгмонта пришлось забыть.) Дикон учится верить цветам больше, чем людям. Иные слова, которыми так легко обмануть, хитрей и путанней самого перемешанного из чувств. Матушка обнимает так, будто облака заволакивают небо белёсой, пустой плёнкой. Это больно, но однажды Ричард поймёт — в ней не осталось даже холода. Впервые встреченный, эр Август на прощание хлопает его по плечу — и Дикон едва не вздрагивает от горчичной сыпи его прикосновений. Отвернувшись, морщится. Странно. Объятия Арно и братьев Катершванцев вспыхивают серебристой незамутнённой радостью — у него есть друзья! И ещё. Впервые он смотрит на Первого маршала, вглядывается в его лицо и не понимает — откуда у врага такие тёплые глаза? Но одно это ничего не значит. В Надоре не встречаются сапфиры. Теплу доверять нельзя. Тепло обманчиво и ненадёжно, оно обволакивает, подтачивает броню, чтобы однажды разрушить её изнутри. Мягкость и нежность способны сразить самых стойких — но он не поддастся. В особняке на улице Мимоз слишком много синего. Дикон стоит у зеркала и разглядывает свои новые одежды: с пустым чёрным в колете сочетается, кажется, ультрамариновый — волна того же цвета захлестнула его, когда эр Рокэ, скупо оценив первые успехи оруженосца в фехтовании (но это была похвала!), растрепал его волосы. Похоже, ненависть Дикона была лишь словом, а не чувством и тем более не ощущением, потому что растворилась она слишком быстро, оставив после себя неловкую недосказанность. Он прячет свою тактильность. А эр Рокэ, кажется, прячет своё тепло, но не может скрыть от Дикона — от одной мысли хочется глупо хихикать — когда через скупые, но всё более частые прикосновения оно льётся лазурной пенящейся волной. Не утонуть бы. Они сидят в кабинете, и Дик уже блаженно пьян вином и музыкой: эр Рокэ, найдя в нём благодарного слушателя, перебирает струны любимой гитары и хрипловатым голосом поет что-то о дальних странах и странствиях. Ступня его то и дело словно невзначай касается диконовой, одаривая васильковыми всполохами. Дикон не отстраняется. Он знает, что размяк и поддался, но это уже не страшно. Тепло и холод никак не совместить, но ведь может он немного погреться, прежде чем уйти? За завтраком, сытый и довольный, Дикон случайно проговаривается: сощурившись, признаётся, что на этот раз усталость от тренировки приятная, малиновая. Эр Рокэ поднимает бровь и, склонив голову набок, просит: «Расскажи ещё». И Дикон, сбиваясь, боясь насмешки и потому не глядя в чужие глаза, рассказывает. Про цветной мир и про то, что цвета честнее людей, про изумрудный дождь и рубиновый ветер… «…А острая боль стальная, это понятней всего». Он поднимает взгляд: эр Рокэ улыбается, но не насмешливо. «Ты, наверное, жалеешь, что не можешь потрогать всё и всех». Это правда. Катари так и останется для него загадкой, разве что со временем желание разгадать её пропадёт. «Не поделишься секретом, какой же цвет связан со мной?» «Не очень оригинально, но синий». Дикон улыбается, не сумев скрыть смущения. Отчего-то эр Рокэ не спрашивает, что значит синий. Однажды придётся ему рассказать, но это после. После того, как Дик перестанет различать оттенки внезапных и долгожданных объятий, и изучит — невесомых и пылких поцелуев, после того, как узнает, что настоящее море редко бывает насыщенно синим, под цвет глаз Рокэ, а тепло превратится в жар… Знойное ночное небо со звёздными вспышками наслаждения опускается на него, пока губами он тычется то в чужие губы, то в щёку, скулу, мочку уха и открытую шею, а рука Рокэ опускается вниз и, распаляя жар, заставляет, не сдерживая стонов, выгнуть спину, доводит его до пика. Упав взмокшей головой на подушку и рисуя золотистые узоры на руке Рокэ, которую тот закинул ему на грудь, Дикон позволяет себе подумать, что возможно — только возможно! — так тепло и хорошо будет всегда. Утром, когда солнце уже вынырнуло из воды, они сидят на побережье, точнее, сидит Рокэ, а Дик лениво лежит головой у него на коленях, убаюкиваемый шумом волн. «Эй, Дикон». «Мм?». «Кто-то из ваших, надорцев, много лет назад приехал сюда и полжизни провёл у моря. И вот он или она — да, кажется это была она — написала такие стихи. Ты слушай». Дикон кивает. Рокэ ласково проводит подушечками пальцев по его ресницам и зарывается рукой в отросшие и нещадно вьющиеся волосы. «Сохнет на камне соль. Море о берег бьёт. В сердце такая боль, будто уходит флот». Рука перебирает пряди, море шумом вторит чарующему голосу. «Парусный, молодой, яростный, как тоска, выпростав над водой белые облака». Ричард больше не слушает, лазурные волны мягко подхватывают и качают его, к ним не нужно тянуться — они везде, обволакивают, целуют в висок и греют, не жалея тепла. Ричард думает: конечно, Рокэ знает, что для него значит синий.