Младшие божества

***

− Пойдёмте, Уотсон. Время пришло. Со своей кровати я открыл глаза и улыбнулся. Там был мой любимый Холмс, каким я его запомнил лучше всего: молодой, сильный и проницательный, он смотрел на меня с нежностью в своих серых глазах, которую не могли скрыть его суровые черты. Не пожилой пчеловод или хрупкий призрак после его последней болезни, случившейся несколько месяцев назад, хотя я так же сильно любил и такие версии этого человека. Одна слабо светящаяся рука потянулась к моей со знакомым намёком на нетерпение. − Пойдёмте! Работа ждёт! Как только я почувствовал, как его рука коснулась моей, я ощутил, что встаю с постели с такой силой, которую никогда не думал испытать снова. Я посмотрел на себя сверху вниз и понял, что тоже сияю! Что ещё более важно, я был молод, силён и совершенно невредим, чего никогда не было в моей жизни с Холмсом. Конечно, я понял, что произошло, ещё до того, как увидел неподвижную фигуру, лежащую на кровати, и комнату, которая быстро тускнела и тускнела перед моими глазами. Я не мог испытывать печали по поводу конца моей земной жизни, по крайней мере, когда Холмс был здесь, со мной, в том, что лежало за её пределами. И то, что лежало за ней, удивительно напоминало нашу старую гостиную в 221Б, во всяком случае, лучшие её части: наши любимые кресла, обычные книги Холмса, мой письменный стол и бумаги. Но ни на коврах, ни на стенах не было пятен, не было ни сквозняков из окон, ни дыма от углей в камине. И там были вещи, которых никогда не было в наших настоящих комнатах: электрическое освещение из коттеджа в Сассексе; мягкий кожаный диван, который я очень хорошо запомнил по интерлюдии, которую мы провели во французском отеле; и повсюду ощущение света, пространства и покоя, которых там никогда не было, и всё же казалось, что так было всегда. − Это и есть Рай? − поинтересовался я вслух. Холмс усмехнулся, и этот звук был таким глубоким и любящим, как я когда-либо слышал: − В некотором смысле, мой дорогой, дорогой Уотсон. Так уж получилось, что на Небесах действительно есть нечто большее, чем мы когда–либо мечтали − и в загробной жизни тоже. Для некоторых есть вечный покой и покой, как нас учили. Мы можем посетить благословенные поля в любое удобное для вас время, послушать небесные концерты. Но для некоторых − немногих избранных − есть и Работа. − Работа? Вы так и сказали, когда пришли за мной, но какая работа может быть на Небесах? − Не на Небесах как таковых, а на Земле. С тех пор, как существует Человек, существовали истории о святых, аватарах, небесных существах − младших божествах, если хотите. Существах, представляющие аспект определённой добродетели, которые оказывают помощь и содействие нуждающимся. В каком-то смысле это похоже на совершенно новый набор клиентов. − И вы, естественно, один из тех немногих избранных. − Я схватил обе руки Холмса и прижал их к своему сердцу. − Мой дорогой друг, я не могу придумать никого более достойного. Холмс − мой Холмс! − покраснел и засиял немного ярче, когда заговорил: − Так уж получилось, что я мелкий служитель правосудия. − Как это совершенно уместно, − воскликнул я. − Вы всегда стремились к справедливости, даже выходя за рамки закона. Холмс кивнул, затем бросил на меня нежный, но при этом немного раздражённый взгляд. − Но я не единственный, кого выбрали таким образом, − многозначительно сказал он. − Я? − Должно быть, я выглядел таким же удивлённым, как и чувствовал, потому что Холмс поднёс мои руки к губам и нежно поцеловал мои пальцы, прежде чем заговорить снова. − Конечно, вы, Уотсон. Как, по-моему, кто-то однажды сказал, я не могу придумать никого более достойного. − Но по сравнению с вами я так мало сделал для дела Справедливости... Холмс фыркнул. − Вы сделали гораздо больше, чем вы себе представляете, мой дорогой друг. Но это не Справедливость заявила о вас, хотя я искренне верю, что это была бы она, если бы кое-что другое её не опередило. Нет, мой дорогой. Это Стойкость, которую вы проявляли на протяжении всей своей жизни; верность, вера и решимость перед лицом всех препятствий. Я не могу представить никого более стойкого, чем вы. Каким-то образом я чувствовал, что это было правдой, каким бы невероятным это мне ни казалось. Я почувствовал, что засиял немного ярче, когда он упомянул о Стойкости, точно так же, как Холмс засиял ярче, когда я упомянул о Справедливости. Я покачал головой, не в знак отрицания, а в благоговейности. − Это замечательно, Холмс. Снова быть вместе − это всё счастье в загробной жизни, на которое я когда-либо надеялся. Быть найденным гораздо более достойным... − То, что вы рассматриваете возможность работать, служить как нечто достойное, говорит о ваших заслугах больше, чем я когда-либо мог, − сказал мне Холмс. − И мы будем вместе, я обещаю вам это. Но мы не так уж изменились. Думайте обо мне, возможно, просто как о младшем святом покровителе независимых исследователей, а о себе − как о духе-покровителе преданных летописцев и верных товарищей, которые сражаются, несмотря ни на что. Это так же верно, как и всё остальное. Прежде чем я смог найти какие-либо слова для ответа, весёлый, хорошо запомнившийся голос донёсся до нашей гостиной. − О, мистер Холмс! Доктор уже здесь? Холмс улыбнулся. − Да, миссис Хадсон, наконец-то он здесь. Дверь открылась, и появилась фигура, сияющая так ярко, что я почти не мог смотреть на неё. И всё же это была безошибочно наша дорогая миссис Хадсон. − Я так счастлива, что вы наконец здесь, доктор Уотсон. Я не буду заходить прямо сейчас − я уверена, что вам двоим ещё многое предстоит наверстать − но я хотела, чтобы вы знали, как я рада, что вы здесь, и даю вам знать, что меня не будет в течение долгого времени. − Она подмигнула − подмигнула! − нам обоим. − Я нужна в Йорке. Не ждите моего возвращения в ближайшее время. − С доброй, понимающей улыбкой она исчезла в сиянии небесной славы. − Холмс? − слабо спросил я. − Это была... − Да, миссис Хадсон, − подтвердил Холмс. − Мы всего лишь младшие божества, Уотсон. Миссис Хадсон, однако, является защитницей многострадальных хозяек во всем мире и, как таковая, скорее ближе к главной богине.