Тысяча писем и тысяча слов

      Когда она просыпается, еще темно. Темно и тихо, впрочем, как и всегда в этом мрачном холодном доме. Зажигает тусклый огонек Люмоса, находит рядом с кроватью ледяные домашние туфли и спускается вниз на кухню. Чай приходится ставить самой — старый домовик хоть и признал в ней хозяйку, но каждый раз норовит разразиться настолько грязным потоком площадной брани, что она старается не беспокоить его без особого повода. Стоящей причиной, по ее мнению, может быть возрождение Волдеморта, исчезновение магии, вторжение сущностей иных реальностей, пожар, потоп, наводнение или что-либо подобного масштаба, но никак не приготовление банального завтрака. Такого, как и вчера, и позавчера, и последние три года.       Пока чайник закипает, она зажигает свечу, в неярком свете которой готовит пару сандвичей с сыром и открывает баночку с заваркой. Его любимый чай с голубикой. Первый раз он попробовал его на третьем курсе, кто-то из Хогсмита принес. Тогда вечерами в гостиной факультета часто устраивали чаепития, которые она, еще совсем сопливая девчонка, неизменно посещала, просто чтобы посмотреть на то, как он аккуратно берет в руки горячую чашку, вдыхает аромат, жмурится — очки запотели — и мягко улыбается. Голубика пахнет для нее этой улыбкой…       Заварив чай, она садится за стол, поджав одну ногу под себя. Дурацкая привычка, но так она почему-то чувствует себя более защищенной. На краю стола лежит кипа пергамента и автоматическое перо, новое изобретение брата, Джорджа, по образу и подобию маггловской авторучки. Настолько удобно, что остается лишь удивляться, почему никто раньше не удосужился даже подумать об этом заимствовании. Вдох, выдох, и начинается ежеутренний ритуал.       С той самой решающей битвы, она каждую ночь видела мучительные, липкие сны, в которых тонула без сил проснуться, а если вдруг и удавалось вырваться из кошмаров, то темнота спальни душила не менее мучительными мыслями. О том, что было, что есть, что могло бы быть… Как она устала плакать и ждать! В магическом мире нет врачевателей душ, и она угасала как свеча. Сонные зелья не помогали, успокоительные тоже. В какой-то момент, стоя перед зеркалом, она даже думала применить на себе Обливиэйт, но в этих снах иногда, казалось, она могла почувствовать его присутствие, услышать отголосок его слов. Целители говорили, что это может быть не плодом её фантазий, а проявлением некоей духовной связи, что в магическом мире возможно все, что надо продолжать звать его наяву и во сне, тем более что кроме нее нет никого, с кем сохранились бы подтвержденные магические узы… Не зря же дом открылся ей.       Она сходила с ума, пока Гермиона не отвела ее за ручку, как маленькую, к маггловскому психотерапевту, который и посоветовал вести дневник или писать письма. А потом читать их ему, все еще лежащему в коме. Еще врач посоветовал ей продолжать жить дальше, но кто бы ей позволил? Да попытайся она хоть раз повести себя не как безутешная вдова при живом еще даже-не-муже, ее бы прокляли, предали анафеме и ославили так, что никогда не отмыться ни ей, ни всей ее семье, лишь недавно вылезшей из ямы общественного остракизма… Нет. Да и она сама не хотела, всем своим существом чувствовала, что он так близко… и так далеко.       Письма спасали. Помогали не потеряться, не сбиться, помнить о том, что делать должно. А еще анализировать тончайшие изменения, малейшую динамику — а они были, и это не давало ей опустить руки. Ее видения становились все четче, порой она верила, что еще одно усилие — и она сможет прикоснуться к нему там, во сне.       «Привет, любимый,       мне снова снился тот последний бой. Как ты стоишь, усталый, окровавленный, перед этим чудовищем, как сталкиваются ваши заклинания, как вы падаете — оба. Его плоть растворяется во тьме, превращаясь в невиданной силы водоворот, утягивающий тебя куда-то вниз, на самое дно.       Потом я который раз видела тебя на перроне 9 ¾, ты снова играл с той страшной полуживой куклой. Ты рассказывал ей про единорогов, смеялся, и твой смех как кинжал в сердце, потому что смеялся ты не со мной. Впервые мне показалось, что кукла отвечает. Тихо так, будто плачет. А еще от твоих ладоней исходил странный золотистый свет. Ты гладил эту куклу, самые грязные, потрепанные места, тем самым будто чинил ее. Что это за кукла? Почему она так важна для тебя? Почему ты не можешь оставить ее и вернуться ко мне? Или что мне сделать, чтобы оказаться там, в том мире, с тобой, и просто обнять тебя?»       По щеке катится слеза, она стирает ее дрожащей рукой. Она снова жалеет себя, чего нельзя допускать. Она должна греть его теплом своих слов, а не питать этот убийственный водоворот своими слезами. Нельзя злиться, даже будучи одной в этом пустом доме, где никто не видит и не слышит; надо надеяться, верить, любить и ждать. Нельзя бросать его и этот дом, который он оставил ей своей последней волей; надо быть достойной наследника двух родов. У невесты героя должен быть железный дух и несгибаемая воля.       Если сильно сжать кулак, ногти впиваются в ладонь, и боль немного отрезвляет. Коротко выдохнув, она принимается за чай и сандвичи, съедает их до крошки, убирает со стола, моет тарелку и чашку, гасит свечу. Прекрасная монотонность действий, позволяющая успокоиться. После этого она складывает письмо, опускает в карман. Ей не надо переодеваться, просто накинуть мантию и сменить туфли. Ах да, еще освежить лицо и прическу, недопустимо выглядеть истощенной или больной, но в этом отлично помогут косметические чары, которые за последние годы она освоила практически в совершенстве.       Аппарация в приемное отделение Мунго, привычная улыбка дежурной сестре — все уже знают ее и не спешат провожать к пациенту или задавать лишние вопросы. Длинный коридор, белая дверь, просторная палата — за день ничего не поменялось. А нет, кто-то принес свежие цветы. Вчера был вторник, а значит Гермиона заходила, она тоже зовет его, приносит незабудки из леса Дин, говорит их запах может напомнить… Так же, как и чай с голубикой. Его любимый. Она пьет его утром, чтобы этот аромат сохранился на ее губах и мог напомнить ему о том, как улыбаться. О том, как жить. В реальности, не во снах.       Она ставит стул рядом с постелью, неспешно садится. Рыжие пряди рассыпаются по белым больничным простыням, когда она наклоняется к нему, чтобы взять за живую-неживую руку. Она не знает, сколько дней пройдет, прежде чем он починит ту страшную куклу светом своей души. Но верит в него.