Контроль

По туманно-синим кухонным стенам росчерками расходились золотисто-зелёные расколы. Наверху длинного стакана с холодным кофе плавала заварка. Тц, диспропорция. Тц, как стиль жизни — диспропорция. Тц, только так он и заслуживает: когда на туманной от расплывчатого дыма кухне семь утра, но не светать, не отпускать не собирается, а всю кровь нужно срочно заменить ледяной водой с гущей в соотношении один к одному. Му Цин давился то ли прошлым, то ли кофейным порошком. Дешёвый. Тц, в этом есть смысл. Определённо есть — где-то может быть за красно-зелёными переливами и гранями восприятия собственного тела. К пятой чашке уже кажется, что это не индуцировано, а тянет на обоснованный паттерн. Балкон — нараспашку: северо-западный ветер по лицу протяжно бьёт, мерзкий ободок с кошачьими ушками, кажется, сполз на висок, а так не хочется терять посыл потерянной загнанной кошки, так не хочется. Обсидиановая прядь носа касается, а нос будто и не свой, будто острее стал, длиннее. Руки что краской покрыты, поры видны, будто матушкина тёмно-зелёная сумка. Синевой на изгибах отдают, да и у всего мира холодный цветной контур появился, одна ладонь — неестественная длинная, вторая — дрожит и расплывается. Му Цину приятно, потому что боль внутри, она всегда боль, но когда видишь её насквозь, видишь смысл — тогда приятно. Он не может потерять контроль. Вместо крови — кофейная гуща один к одному, чтобы всё успеть, чтобы не носом в стол, в десертном блюдце — с десяток сигарет, чтобы не срываться и не закатывать глаза перед начальником. В голове — переплетение хаоса, но и цветовые галлюцинации нужно и можно контролировать, а чем более худыми кажутся руки, тем более они ловкие, тем эстетичнее. Старая и уставшая брошенная всеми на жёрдочки стула кошка. Где он, блять, как он вообще сюда попал? Стоп-стоп-стоп. Это не дом. Где. Это. Му Цин панически вскинул голову — драгоценно осмысленный ободок упал на кафель, что и сам был ужасен — будто зеркальной ряской из хлористой белизны затянутый омут. До блеска надраенная идеальная бездна. Му Цин безвольной плетью уронил руки, резко, вдоль тела. Тонкостенный стакан ударился об омут и разлетелся вдребезги, казалось, что мириадами осколков, казалось, что радужным переливом, звёздной пылью, отражённой на поверхности пруда. Шум в соседней — до одури жёлтой и до рези светлой — комнате затих. Хм, а там и правда было шумно. Было весело. Было шумно. Гулкий шум. Весёлый гул. Недосягаемо. А кухня всё тот же туманный омут от кафеля до натяжного потолка, дымная вода в лёгких и контуры гарнитура — словно через толщею. Му Цин неловко опёрся на онемевшие ступни, в два растерянных шага добрался до заполненной мыльной водой раковины и зачерпнул полстакана, а потом взял банку с растворимым кофе и заполнил вторую половин. Гуща оседала медленно, Му Цин перемешивал указательным пальцем и еле сдерживал всхлип. Ноги в стекле, на полу — стекло, а в голове картины прошлых сломов. Омут прошлого, омут ежедневного кофе в пять утра и бесконечных переработок, да прямо из лёгких — в слёзы. Опять не справляется, опять не вывозит. Му Цин поднёс шестой стакан к губам и наконец-то почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо. — А-Цин, блять, поговори с нами! А-Цин! — ругался один голос. — А-Цин, — бессмысленно удваивали да утраивали другие. Му Цин обернулся. И правда, трое. Один придерживает: раз-два-три-четыре-пять пальцами поочерёдно двигает, словно к миру вернуть пытается. Фэн Синь. Пучок набок, радужка — тонкая янтарная окантовка широкого — а не влюблённого ли, как знать? — зрачка. Не влюблённого. У напуганного Ши Цинсюаня, кажется, в круглых очках-нулёвках две чёрных пуговицы размером с Юпитер, а не зрачки. Кудри — словно своей жизнью, как кажется Му Цину, живут. Он смотрит с опаской, но светло улыбается, видимо, в творчество погружён, видимо, искажённые портреты Хэ-сюна, что он зелёным маркером на клетчатых листах начеркал — важнее, чем чья-то там кухонная печаль по ответственности. А, вот он там, у стола, третий — Его Высочество Хозяин Квартиры Се Лянь, напряжённый какой-то слишком для общей сути происходящего последние часа три. Серьёзный, вдумчивый, глаза щурит, наверное, злится за радужный стакан, точно злится за радужный стакан… — Я в норме, всё в норме… — неуверенно и запутанно отвечает Му Цин, всё же пытаясь отпить шестой кофе, попадая выбившимися из хвоста прядями в жидкость. Фэн Синь резко забрал и попробовал первым. — Твою мать! — неприлично громко для двух ночи крикнул он. — Ну и срань, что это, блять, что ты пьёшь, дурак?! Фэн Синь резко кинул стакан в кафельный омут. Хозяин квартиры Се Лянь болезненно зажмурился. Лужа кофе с мылом и заваркой возросла в два раза. — Но я должен, я… — пробормотал Му Цин, в ответ на что Фэн Синь схватил его за плечи и как мог спокойно сказал. — А-Цин, всё уже закончилось, вся твоя херня вчера закончилась, спокойно. Спокойно. Раз-два-три-четыре-пять пальцами раз. Раз-два-три-четыре-пять пальцами два. Две руки. Се Лянь посмотрел на них и, с удовольствием трогая рельеф на всех стенах на пути, ушёл к Хуа Чэну, которому до Му Цина дела не было, который так и остался в весёлой жёлтой комнате. Цинсюань рассмеялся, склонившись над травяными чертами далёкого возлюбленного, но Фэн Синь зыркнул на него по ястребиному, и неестественно огромные зрачки под стёклами съежились. Цинсюань улыбнулся. Открыл телефон, включил музыку и убежал туда, в жёлтую комнату. — Я хочу помыть голову, пусти, А-Синь, пусти. А-Синь не отпускал. — Я тоже хочу помыть тебе голову, — сказал он, подхватил Му Цина под ноги и оттащил в душ. Душ, ей богу, был ещё более странным, будто в космос попасть, как отливает холодным призматическим спектром сталь. Какие искренние цвета бездны открывает новый кафель, и какие близкие сверхъяркие эти светодиодные лампы на потолке. Три штуки, три штуки, три штуки по кругу. — Му Цин? — уже более формально спросил Фэн Синь. — Я здесь, — тут же отозвался Му Цин. Он здесь. Несмотря на всё, он всегда был здесь. Он был здесь, даже когда на полгода ушёл. Он здесь, даже когда шалят ацетилхолиновые рецепторы. Он здесь. Здесь его место. В людях его дом. Фэн Синь включил воду. Вода журчала так, как будто снова надо мыть кучу палетов перед отправкой на склад. Му Цин испугался и протянул руки. Фэн Синь ударил по ладоням. — Что ты делаешь? — Мне нужно. — Что? — Почистить от пыли. — А-Цин… — жалостливо выдохнул Фэн Синь, мягко опуская его голову, мелкими точечными струями поливая тёмные пряди и мягко массируя корни. Му Цин не сопротивлялся, лишь слушал, как снова шумно без них в той самой жёлтой комнате. — Поговори со мной, А-Цин. И Му Цин замер. Он не знал, с чего начать. Фэн Синь, подбадриваемый — изнутри или извне, не сказать уже, — начал за него: — Да не злюсь на тебя за эти полгода, пусть ты и пропал отовсюду! — Я пропал, потому что работал, потому что каждое утро пил по чашке кофе, потому что неделю по четырнадцать часов и времени на вас нет, а потом я встаю и думаю, что не могу найти ничего, кроме кофе, чтобы просто продолжать жить, чтобы просто вновь кого-то увидеть и помочь семье, потому что я должен помочь семье, потому что я должен вас увидеть, потому что я… Тёплые пальцы прошлись по макушке и Му Цин на секунду замолк. Пена попала в глаз, но он не заплакал. Над таким не рыдают. Рыдают в единственный за неделю выходной над постелью родственников, а над таким не рыдают, рыдают, когда бросают образование, чтобы помогать семье, а над таким не рыдают. Подумаешь, немного щиплет. — Почему ты должен пить этот мерзотный кофе? — Я без него не доеду до работы, а если заварю что-то хорошее, то мне не хватит денег. Если я позволю себе что-то хорошее — родным не хватит денег. — А-Цин, всё закончилось… — выдохнул Фэн Синь, промывая прядь за прядью. — Я не имею морального права думать о конце, иначе он наступит, так же, как я не имею морального права любить тебя, потому что иначе умрёшь и ты. Я ушёл. И всем было хорошо. Я пришёл. От меня опять морока. Фэн Синь бережно выжал тёмную копну и выдохнул, аккуратно проходясь пальцами по затылку. — Ты работал много и сделал всё, что должен. Ты не должен больше заставлять себя пить гадкий кофе, чтобы проснуться после очередных четырёх часов сна. Ты не… ты не брошенная кошка, понимаешь? Му Цин молча уставился на него в шоке от того, что кто-то сумел уловить его посыл. — Даже если ты ушёл на полгода, мы все остались с тобой, понимаешь ты или нет? Даже если в твоей семье пиздец, и ты вынужден пахать неделями без продыху, ты всегда мог написать мне, идиот! Фэн Синь сжал кулак. Выдохнул. И продолжил. — А-Цин, я никуда не делся, как бы ты не пытался ускользнуть. Фэн Синь легко поцеловал его в макушку. Му Цин зажмурился. — Ты только скажи, что тебе нужно. — Тц, — растяжно цокнул Му Цин, зациклившись на звёздах на потолке. — Курить. На балконе дул северо-западный ветер, а Фэн Синь накрывал дрожащего Му Цина собой. Му Цин смотрел вдаль, на то, как складывается в причудливые фигуры дым трубы заводной, и думал, что как же хорошо, что сейчас не ему и не там - создавать, что сейчас он здесь, кажется, наконец-то, снял кошачий ободок, промыл голову и обрёл контроль. Что в жёлтой комнате снова шум. А на дымно-синий балкон приходит неизбежная эпоха.