Joyful

      – Мне нечего сказать. Так, значит. Тогда и ему тоже нечего, просто абсолютно и дохуя нечего. Сукуна сглатывает вязкую слюну, – снова. Не сказать, что он ожидал чего-то другого – чёртов «логический» конец, как Мегуми его назвал. И не имеет значения, что они трахались несколько часов назад, как ни в чём не бывало. Словно это не у них проблемы в отношениях. Конечно, если это можно было так назвать. Сукуна смотрит на тлеющую сигарету, по привычке стряхивая пепел, но так и не делает затяжку. Ему, блять, тошно от мысленных аналогий с этой чёртовой сигаретой и тем, что у них с Мегуми. В какой-то момент он потерял эту хренову нить понимания о том, что творится в мозгах у Фушигуро. До того, как он сел на его член; за, пожалуй, несколько недель до их безумного марафона. И сколько бы он ни пытался, ответа от него, в итоге, не получил. В Сукуне от романтики буквально ничего, её не существовало в нём вообще – до того, как он встретил Мегуми. Парни, девушки, взрослые женщины и мужчины – да ему было плевать на эти посредственные связи. До пизды совершенно. Они познакомились на дне рождении его тупого братца Юджи. Тот когда-то рассказывал о своих «супер клёвых» одногруппниках, но Сукуна не вникал в детали и поэтому знать не знал, кто такой Фушигуро Мегуми кроме как «странный хрен с угрюмой мордой». И будь он проклят, так оно и оказалось! Только вот никто не говорил, что у того ахуеть какое милое личико и язык поострее вакидзаси.       Ме–гу–ми. И да, он чертовски долго залипал на него, частя глотками самодельного пунша. (Ещё одна ебанутая традиция семейства Итадори). Не пригласи его тогда Юджи, возможно, все сложилось бы по-другому... И теперь он здесь, в непонятном раздрае и с этими чувствами. Которых девать некуда, хоть лопатой из души выгребай и за забор. Подальше от Фушигуро Мегуми. «Это последний раз», – сказал он ему, пока собирал раскиданную по полу одежду. И всё. Как будто это не они несколькими неделями ходили в супермаркет в три часа ночи за блядской репой. Не они бронировали на лето маленький домик у океана, и, конечно же, не они обрабатывали друг другу раны, когда им захотелось набить морду придуркам возле бара, приставшим к мелкой сестре Мегуми. И ещё хуева туча «не они», которая не имеет смысла теперь. Он прикусывает щёки изнутри, пытаясь не сказать что-нибудь жалкое. Или задать вопрос, на который Фушигуро вновь отвернётся и оставит без ответа. К чёрту. Сукуна сплёвывает горькую от табака слюну и закрывает балконную дверь.

***

      Пазлы складываются в картинку, нужно лишь найти подходящие. Чем больше картина, тем сложнее изыскать недостающие кусочки. А что если картина – это ты? Как ты найдёшь ту, маленькую нехватающую часть, без которой не то? Проблема в том, что они с Сукуной одновременно идеально подходят друг другу, как те самые пазлы, и в то же время пространства между деталями слишком мало, – им тесно. И виноват в этом только он, Мегуми. Виноват за то, что спустил всё на тормоза, когда нужно было послать к чёрту и не поддаваться на зарождающийся интерес.

***

      Итадори считает Фушигуро своим лучшим другом, и если того что–то беспокоит, он замечает это сразу. Ему требуется какое–то время, чтобы начать говорить об этом, поэтому Юджи не давит на него. Кугисаки тоже обычно выжидает подходящего момента, но теперь не собирается сидеть сложа руки.       – Маки зовет в субботу на игру, вы с Сукуной присоединитесь? – издалека начинает Нобара. Мегуми привычно хмурится, а затем качает головой в отрицании. Юджи под пристальным взглядом Кугисаки незаметно вздыхает и спрашивает: – Да? Вроде в этот день мой брат не работает, у вас свои какие-то планы?       – Можно сказать и так, – вроде тот привычно немногословен, но едва ли от этих двоих можно было что-то скрыть.       – Очередное свидание, Фушигуро-кун? Нобара двигается ближе, опираясь локтем на спинку дивана. Нельзя давать Мегуми отступать и уходить в себя глубже обычного. В конце концов, среди них именно он склонен брать за всё ответственность. И если бы вопрос был в драматичности. Нобара догадывается, что всё не так просто. Она, скорее, больше беспокоится о масштабах случившегося.       – Я собираюсь... – Фушигуро пытается ровно выстроить мысль, замолкая на несколько секунд, и затем продолжает: – Я собираюсь всё закончить. Это не порыв сиюминутной прихоти, не эмоциональная несдержанность, присутствовавшая в нём и такая сонливая. Мегуми принял решение – он думал не одну неделю, и, кажется, изначально знал, чем они закончатся. Кугисаки и Итадори молчат, пытаются переварить выданную информацию. Чуть погодя, Юджи прокашливается и обеспокоенно спрашивает:       – Сукуна что-то натворил? Фушигуро думает, что лучше бы да. Лучше бы он вёл себя как полное дерьмо по отношению к нему. Но, к его сожалению, это не так.

***

      – Годжо-сенсей просил передать тебе, держи, – Итадори протягивает ему бумажный пакет и явно хочет что-то спросить, но не решается. Он беспокоится, приходит к выводу Фушигуро, изучив содержимое пакета. Даже Годжо, очевидно, что-то об этом думает, раз передал ему все эти сладости. Годжо с годами ни капельки не изменился. Мегуми говорит, что всё в порядке. Итадори говорит, чтобы он всё же навестил Годжо-сенсея.

***

      Мегуми сидит на татами и смотрит на чаинку, качающуюся на поверхности в кружке. Годжо тем временем продолжает сверлить его взглядом и думать о чём-то своём. Гето-семпай, как полагается примерному хозяину заварил им чай и тактично оставил их наедине. Фушигуро мысленно поблагодарил его; откровенно говоря, он знает, что Годжо ему всё, несомненно, расскажет. Но говорить с ними двумя он пока не готов. Он пришёл, потому что Годжо просто так не отвяжется. Словно скоростной поезд будет напирать, и напирать, пока не доедет до своей цели – выяснить всё целиком и сразу.       – Ну, как твои дела, малыш Мегуми? – резко прерывает тишину мужчина. Тон дельно весёлый, обычный. – Не стесняйся, рассказывай всё! Мегуми хмурится от его слов, но кружку с чаем откладывает на стол: – Вы же и так знаете, к чему эти глупые вопросы?       – Ах, Мегуми-чан, ты ранишь моё сердце!       – У вас его нет.       – А как же родительские чувства?       – Не уверен, что хочу что-то об этом знать. Сатору замолкает. Сползает с дивана, закинув ногу на ногу и расправив свои бесконечно длинные руки вдоль спинки дивана. Замечает такую же отточенную гордую осанку, спокойную традиционную позу – расслабленную, насколько позволяют напряженные мышцы. Сатору понимает, что тот мог и вовсе не прийти. Раз принял окончательное решение – его не переубедить.       – Как думаешь, зачем я тебя пригласил? Ему хочется ответить в привычной колкой манере; вернуть вопрос обратно или промолчать. Вариантов много, но выбирает другой.       – Я в порядке. Вам не стоит беспокоиться обо мне, – универсальная фраза, которую он стал использовать чаще в диалогах, – как мантру, в которую вкладывает всю свою уверенность.       «Я собираюсь всё закончить» Они рано или поздно к этому бы пришли. Увязнуть в них – худшее, что могло бы быть. Опередить, внимать инстинкту самосохранения, отделить от себя. Целая система принятия решений. Забрать своё обратно, внутреннее, – хотя бы то, что осталось. Мегуми просто не создан для этого. По многим причинам, которые он с раздражением отталкивал и старался не замечать. Прикрывая глаза самообманом, в итоге он так и не смог. А тому никогда не будет достаточно. Он с самого начал всё понял. Ему не нужно было знать Фушигуро достаточное количество времени, чтобы «разоблачить». Хватило одного вечера. И малой доли эмоций, что настигли его тогда, среди которых, будто красной лампочкой светились стыд и злость на себя и на него, оказалось с лихвой, чтобы ощутить чувство падения. Доселе не осознаваемое, но всегда следующее за ним попятам. Конечно, Годжо верит, что он в порядке. В целом. Он доверяет Мегуми, поскольку тот давно не ребёнок, да и не был им в обычном понимании. Спокойный, ответственный, рассудительный и не по годам смышлёный – заложник взрослого разума, запертого в теле ребёнка. Полная противоположность Годжо в детстве. В порядке, да? Но это с какой стороны посмотреть, размышляет Сатору.       – Верю-верю! Ты бы мне сказал, если бы это было не так, верно? – Фушигуро цыкает, сдерживая себя, чтобы не закатить глаза. Ему здесь больше нечего делать, поэтому, поклонившись, он уходит.       – И ты его просто так отпустил? – спрашивает Гето, отвлекаясь от чтения. Сатору громко вздыхает и ложится ему на колени. Наматывает свисающую с плеча длинную прядку на палец, а другой рукой забирается Сугуру под колени.       – Не отпустил, а тактически отступил, – если он всё правильно понял, то сейчас от Мегуми ничего не добиться. Проще поговорить с другим. С тем, кто непосредственно несет ответственность за состояние Мегуми. Давненько они с ним не виделись.

***

      Чёртов будильник звенит до рези в ушах. Сукуна с раздражением свайпает куда-то по экрану и тот, наконец, замолкает. А вместе с ним уходят и остатки желанного сна. Сукуна проклинает всех и вся и собирается на работу. Всего лишь блядский вторник. …День как назло тянется, словно токийские вечерние пробки. Очередная встреча с клиентами, очередная замужняя женщина тычется своим каблуком ему в стопу, откровенно намекая. Ей плевать, что по другую сторону сидит её муж и с энтузиазмом лабрадора выбирает им будущее семейное гнёздышко. Сукуна расслабляет узел галстука – кондиционер ни хрена не спасает от удушливой жары, закатывает рукава кипельно белой рубашки, замечая как заметно округляются её глаза и расширяются зрачки. Раздражение накатывает по новой. Чертовы бабы, думает он с долей отвращения, обнаружив под проектом договора записку с номером и адресом отеля. Едва он переступает порог бара, как парень за стойкой ставит стакан с джин тоником и чашку эспрессо. Сукуна по своим каким-то заёбам не пьёт просто эспрессо-тоник, но для завсегдатая у бармена не бывает глупых вопросов.       – Повтори. Сукуна достает пачку и закуривает прямо в баре – ему можно. Листает сообщения в телефоне, отвечая только на «первой важности», а затем тупо скролит ленту в инстаграме. @themaki Еще не сдох? Маки, паршивая овца, отъебись, будь добра – он так и пишет ей. У него нет настроения, чтобы выслушивать её дерьмовое мнение о нём. Но та, как назло, отвечает сразу: @themaki Ты там, где обычно? @themaki В своём неебически дорогом отвратительном баре с милым барменом? Сукуна цыкает и делает глоток кофе. Морщится от горечи и тянется за новой сигаретой.       «Мне нечего сказать» Соврал ведь, он по глазам видел. Такие же, как в первую встречу – предельно пустые, притягивающие. А сам внутри будто разобранный. Сукуне он понравился. Напряжение между ними, хоть пальцами впивайся – осязаемо и многогранно. На удивление всё сложилось легко, Сукуна ни с кем за всю свою жизнь так много не говорил, как с Мегуми. Обо всём. Ни кем так долго и всепоглощающе не увлекался, и он может с уверенностью сказать, что и Мегуми тоже. Неизвестная и нежелаемая поначалу связь обросла чем–то настолько крепким и слишком цепким, что разорвав её, кажется, будто и не жил до этого. Сукуна ничего не сделал, чтобы удержать Мегуми. Не потому что хотел казаться готовым к его словам, а из-за блядского характера Фушигуро. До последнего отрицающий своё внутреннее, с выраженным чувством ответственности за каждый вселенский проёб, – невзрачный положительный герой, из которого сочится грязь, так тщательно вытираемая им. Сложный, интересный, полный аддикций – Фушигуро Мегуми. И лучшего для Сукуны не надо.

***

      Он выходит из дома Годжо и сразу же закуривает. Разговор с «мамочкой» Мегуми был лишь вопросом времени. Не сказать, что они часто виделись – так, пару раз, но Сукуна запомнил. И с легкостью понял, что за маской весёлого добрячка прячется отнюдь не хуже монстр, чем в самом Мегуми. Быть такими чертовски похожими, не имея прямого кровного родства. Годжо спросил Сукуну, что же он намерен делать. Как будто он мог оставить всё как есть. И быть может при других обстоятельствах и с другими людьми, Сукуна бы и пальцем не пошевелил, но это же Ме–гу–ми. Мегуми не простит ему, если он этого не сделает. А Сукуна до сих пор в грёбанном раздрае. Он позволил разобрать себя по частям, воспользоваться собой, как тому захочется – задеть за живое. Лишить себя как такового выбора, без права на какую-то определённость; и даже удивить. Они не обозначались. Просто каждый из них знал, что Сукуна Рёмен принадлежит Фушигуро Мегуми, а сам Мегуми принадлежит Сукуне – неумение в отношения не было для них проблемой, скорее флёром чего-то за гранью обычного. Которое обернулось фушигуровским «логичным» концом. И обоюдной одержимостью. …Итадори иногда засыпает во время фильма. До последнего пытается не закрывать слипающиеся веки, но бывает, проигрывает и, уютно устроившись на плече Фушигуро, сладко дремлет. Для Мегуми это вошло в привычку и поэтому он может тоже расслабится и немного поспать. Совсем на чуть-чуть. Прикрыть глаза, потому что спокойно. И тепло. Может же, ведь?..       «Можно просто Сукуна» Пальцы невольно сокращаются, им не за что зацепиться, что-то сжать – прохладные ладони ищут привычно жаркое, крепкое. Необходимое, всегда, всегда, всегда желанное касание других рук. Они тянут его ближе; делятся своим теплом разгоняя приток крови, чуть потрескавшимися губами тревожат чувствительную кожу. И становится горячо, да так, что путаются мысли и завязываются узлы – накрепко, будто на целую жизнь, лишая любых предрассудков и беспокойных мыслей. Образы погружают его всё глубже, видятся ему тысячей разноцветных живых бликов, – тонкие, напряжённые нити воспоминаний, хранимые в самом дальнем углу подобия души. Он упивается ими до горького отчаяния; с жадностью хочет удержать при себе, силой запечатлеть в сознании. Чтобы в реальности быть как можно дальше от этого, продолжая глушить беспорядочный поток притяжения к другому человеку. Когда Мегуми просыпается – он, кажется, ещё больше ненавидит себя. Уже лёжа на собственной постели, Фушигуро не может по новой уснуть. Все мысли возвращаются обратно ко сну; обрывки до боли знакомого силуэта, его голос, касания, жар тела и присущий только ему такой густой запах с примесью дорогого табака, – жажда вспыхивает, прошибая всё тело, Мегуми кусает губы и сильнее давит предплечьем на глаза, до разноцветных мушек, чтобы остановить распалившееся воображение.       – Сукуна, – шепчет он в пустоту. Сорвавшееся с языка имя обрастает каркасом образов, сотканных из табуированных им же искренних желаний. Засевшее в нём напряжение всё ищет выход да никак не найдёт. Потому что Мегуми не хочет, действительно не хочет больше всего этого... Он чертовски устал, он ни хрена не в порядке и предаваться мыслям о том, кого так настойчиво пытался забыть, словно пощечина самому себе. Фушигуро с силой сжимает простынь, тяжело выдыхая. Его ладонь чуть влажная от яркого, стыдного возбуждения. Прохладные пальцы касаются напряжённого живота, задирая майку, впиваются сильнее в кожу, слегка царапая.       Мегуми забывается. Мегуми спускает руку ниже, сжимает напряжённый член во всю ладонь. Он вываливает из памяти всё и продолжает дрочить прямо так, на сухую, игнорируя смазку, лежащую во втором ящике рядом с кроватью. Из принципа. Размазывает по головке редкие капли, сдвигая кожицу, а затем сгребает в ладонь яйца, оттягивая их. Руку с глаз он не убирает, лишь сильнее жмурится.       – Блядь! А Сукуна в его сознании тем временем насаживает его на пальцы, крепко сжимая другой рукой, кусает плечи, ключицы, шею. Нарочно толкается в одну точку, где приятнее всего и разбавляет удовольствие рваными укусами, засосами. Сукуна трахает его на своих пальцах по всякому: в разных позах, под немыслимыми углами, где до судорожного приятно, доводит его грязными словами, от которых Мегуми хочется кончить сразу же. Сукуна выражает свою блядскую любовь. В уверенной хватке, в размахе бедёр, что звонко ударяются о ягодицы и глубоко засаживают, во всепоглощающем взгляде, от которого мурашки по всему телу. Фушигуро перебирает ещё и ещё, выжимая из памяти всё до остатка, и с прерывистым дыханием кончает, слыша в ушах гулкое сердцебиение. Светящийся в темноте экран телефона отображает входящий вызов – время 2:43 a.m. Входящий вызов Сукуна.

***

      Мегуми не отвечает ни на первый звонок, ни на второй и тем более на третий. Его слегка потрясывает, потому что некоторая часть внутри него хочет свайпнуть на «ответить». Хочет вернуть Сукуну обратно, даже после того, как самолично поставил точку в их общении. Он избегает слова «отношения», ведь тогда он окончательно увязнет в чувствах. Фушигуро идёт в ванну, желая как можно быстрее смыть с себя следы. Он косится на своё отражение – заёбанный, смертельно уставший взгляд пуще прежнего, только все равно видно этот чёртов блеск. Он плещет холодной водой в лицо, желая, чтобы тот исчез, но капли всего лишь стекают, так и не смывая желаемого. Досадно, невыносимо горько, – от внутренней радости; до скрипа зубов от того, что Мегуми погряз в этом дерьме. Запутался и не может больше ни о чем думать. Так сильно хотел сберечь себя, возвёл стены, думая, будто Сукуна – обычный. А Сукуна такой же одержимый. Когда Фушигуро выходит из ванны, то краем глаза замечает что-то. В комнате тут же резко включается свет и он, щурясь, видит его. – Заждался меня, Мегуми? Сукуна стоит прислонившись к входной двери, в одной руке держа черную спортивную сумку и пристально смотрит на него. Когда его глаза привыкают, он замечает, что Сукуна выглядит таким же смертельно уставшим. Его выступившие вены на внутренней стороне предплечий и на ладонях выделяются сильнее. И, как бы Фушигуро не отворачивался от всего – то, что Сукуна здесь, – ему волнительно. – Уходи, – взгляд глаза в глаза, и как раньше между ними словно борьба. – Ха? Даже чаю не нальёшь своему старому знакомому? – Сукуна усмехается. И делает шаг. – А дверь оставил открытой... для чего? Может ты ждал кого-то, но кого тогда, да и ещё так поздно ночью? Сукуна всё ближе к нему, он не прекращает говорить, пока расстояние между ними не становится с ладонь. Фушигуро не двигается с места. – Поздравляю, Мегуми, ты выиграл свою злую игру, – шепчет он, костяшками ведя по его теплой щеке. Мегуми слышит, как на пол падает сумка, слышит, как в груди истошно бьётся сердце. Он впитывает всё – запах, чувства, то, что видит перед собой, мимолётное касание. Сукуна говорит, что принес его вещи, которые он спустя столько времени не удосужился забрать. По правде говоря, Мегуми и не собирался, он думал, что оставив их там – будет легче, а ещё, что не менее важно, он хотел, чтобы был повод. Мегуми не может позволить Сукуне забыть его, просто жить дальше – потому что Мегуми жаден. Это настоящий Фушигуро, которого Сукуна изучал на протяжении их взаимоотношений, и которого в конечном итоге полюбил. Простые истины, запутанные в сложном клубке мыслей; у них никогда не было обычно и просто. – Я причинил тебе столько боли, даже намеренно, – ровный, спокойный голос, в котором ни дрожи волнения не удивляет его. – Я всё закончил, и всё же... почему я не могу, – Фушигуро притягивают к себе татуированные руки, заставляя замолчать и уткнуться в шею. «Не могу отпустить тебя» Всё оказалось так просто, осознание этого приходит, пока они вместе курят на маленькой кухне и целуются, целуются, пока первые лучи не проникают сквозь тонкие светлые занавески. Фушигуро принадлежит Сукуне, а тот также принадлежит ему. Тесно соединённые пазлы, которые подходят так, как надо. Осознание продолжает переполнять его, когда он проводит кончиками пальцев по лицу Сукуны, очерчивая татуировки. У него ни единой лишней мысли в голове, только бы не потерять равновесия. Переполняет, когда отпустив и растеряв прежнее, он чувствует облегчение – оказывается, так бывает, когда страх, вытесненный, побеждённый, уходит, раскрыв наконец-то глаза на то, что он чувствовал. Они возвращаются друг к другу. Через длинный разговор в эту ночь-утро-день, через последующую близость; Сукуна окончательно разрушает барьеры Мегуми. Ладони Мегуми становятся тёплыми.