unmei no akai ito

Это больше, чем расставание — Гораздо больше я сожалею О жизни своей; Воображаю себе, хоть ещё раз Смогу ли встретиться я с тобой.

Когда это уже закончится, интересно? Тело Коко чувствовало себя неплохо – хорошо даже, но сути это не меняло. Сам Коко устал, он был зол, рана в плече ныла каждый раз, когда изувеченная кожа задевала простынь. На светлой ткани оставались кровавые разводы. Санзу замер в нём – внутри всё горело; он опустил голову к его груди и засмеялся. – Как в первую брачную ночь, – прошептал он, и Коко нашёл в себе силы ударить его кулаком по голове. Хотелось бы сломать Санзу шею. Хотелось бы отключить мозг. Хотелось бы забыться – но здесь небезопасно. Рядом с Санзу, рядом с Брахмой, рядом с самим собой. Что-то тёмное окутало их обычные – кости, мясо, кожа – тела, и это поменяло всё. Небезопасно? Просто – опасно. Санзу продолжил двигаться в нём, и по его лицу Коко видел, что у него в горле застрял истеричный смех; широкие острые плечи тряслись. Он был похож на безумного грязного демона. Коко подумал о том, как он мерзок; Коко смотрел в потолок. Он был расписан – какие-то библейские сюжеты; художник, по всем традициям, итальянец. Сквозь туман в голове и судороги бесцветного удовольствия Коко удалось разглядеть смутно знакомые фигуры. Санзу Харучё, пожалуй, нарушил все заповеди, но под взглядом святых грешить было интереснее. Грешить и заниматься сексом Санзу умел – Коко знал это слишком хорошо. Партнёры из необходимости, а ещё партнёры со скуки. Разница между убийствами и сексом с Санзу была небольшой. Убийства и секс с Санзу уже стали чем-то привычным, но иногда и от того, и от другого пробирала дрожь: до тремора рук и рвотных позывов. Дрожь шла из груди, разливалась в стороны, доходила до плеч и коленей, потом – до кончиков пальцев рук и ног. Дрожь шла из груди, хотя Коко ещё лет восемь назад понял, что у него в груди ничего нет и больше уже ничего не появится. Восемь лет назад его жизнь оборвалась с жизнью первого убитого им человека. «Какучё это тоже не понравилось, – доверительно шептал ему на ухо Санзу. – Но ты справился лучше. Умница». Труп как доказательство верности Непобедимому Майки. Секс с Санзу как доказательство того, что жизнь пошла по наклонной. Они с Санзу связали свои тела – кости, мясо, кожу. Кости можно было сломать – и они ломали, мясо можно было съесть – и они ели, кожу можно было разорвать – и они рвали. Это никогда не было про любовь, даже про страсть – это было и оставалось про уничтожение и самоуничтожение. Смотря кому что достанется – своеобразная лотерея. Коко никогда не везло. Санзу везло постоянно. Санзу постоянно улыбался. Улыбка самого Коко после произошедшего стала шире, уголки губ приподнялись – натянутая улыбка. Ни у кого из верхушки Брахмы настоящей, счастливой улыбки не было. Акане улыбалась почти всегда, и всегда безрассудно счастливо, приветливо, всегда мило. Останься Акане в живых, она бы сейчас и не посмотрела в его сторону. Акане смотрела небесными глазами – голубыми, как священное небо на потолке Санзу – и с мудростью пятнадцатилетней старшеклассницы говорила о добре. «Будь добрым», «слушай себя – всегда», «поступай честно» и даже «целуй только тех, кого любишь». Он не слушал себя, а слушал слова Сейшу о том, что Акане нуждается в деньгах. И это заглушило все слова, которые говорила эта самая Акане. Сейшу глушил тоже – он не был похож на Акане. Не был похож сильно, не был её точной копией, но он был таким же красивым и, даже несмотря на то, что он готов был разбить кому-то голову, его редкая улыбка была светлой. Коко растерянно моргнул, приходя в себя и сосредотачиваясь на теле над ним. Странно, что он вообще вспомнил Инупи. Тело пронзил слабый импульс наслаждения, и это переплелось с мыслью об Инупи в извращённом, странном танце чего-то далёкого и невозможного. Бледное воспоминание о том, чего не было – бесконечная иллюзия, проклятие, от которого избавит лишь смерть. Но Инупи не было места в жизни с метом на тумбочке, с кровью на кровати, с царапиной от пули на плече. Коко чувствовал в себе чужой член – очень глубоко; это немного отвлекало, пока Санзу, задыхаясь (Коко на секунду подумал, что тот сейчас отключится), не схватился за его запястье. – Ого, ого, – задушенно повторил он, а потом заставил Коко дотронуться пальцами до своего живота. Коко задохнулся, и ему показалось, что его сейчас стошнит. – Эй, посмотри, это так… – сказал Санзу, и его слова задушенно оборвались. Коко взглянул на него, не желая опускать взгляд ниже. Он чувствовал это пальцами, он не хотел смотреть. Санзу рассмеялся. – Господи, я сейчас кончу только от вида… – простонал он. Несколько раз толкнулся в Коко, и тот это почувствовал. Санзу поднял голову. Коко увидел его потемневший взгляд. – Посмотри, – сказал он, – посмотри, блять. Коко опустил взгляд. Он увидел член Санзу в себе, и сознание сыграло с ним злую шутку. Как будто одного раза в его жизни было недостаточно. Сознание снова нарисовало её – аккуратную красную петельку на мизинце. Тонкая нить касалась светлой кожи его живота и жгла её. Больно. Горячо. Как будто бы мазнуло пламенем свечи. Как будто бы… Он почувствовал мягкий поцелуй – там, где только что жгло. И мозг любезно создал иллюзию того, как Сейшу целует его впалый живот. Только не снова. Чужой стон прогнал панику. Страх остался. Ужас, а не страх – вот верное слово. – Твою мать, твою же… Санзу вжал его в матрас и продолжил двигаться – быстро, но рвано, двигаться-двигаться-двигаться, и Коко чувствовал – он повсюду. Он даже не пытался вырваться, отвращение к себе сковало его. Он сохнущая глина. Он грязный, он тёмный, он сейчас застынет. И единственное, что можно будет с ним сделать – разбить. И эта навязчивая мысль глушила все ощущения – тело онемело. Только кожей на животе всё так же чувствовалась тупая боль – мизинец. Санзу упал рядом с ним, тяжело дыша. Коко не заметил, как кончил. Тело всё ещё не принадлежало ему – ощущения остались где-то за чертой его сознания. Он рваным движением поднял руку и посмотрел на свою ладонь. Чистая. Сперма на неё не попала. Хотя бы так. От мизинца тянулась тонкая красная нить. Он видел её один раз в жизни – один единственный. На адреналине он воспринял это как знак судьбы. В скорби он воспринял это как насмешку. Старая легенда, которую он вычитал в случайной книге, – не более. Не более – он убеждал себя в этом всю жизнь. Это было просто помутнение сознания, странная, извращённая ассоциативная связь. Нить была красной. Она была красной, и, бросаясь в горящий дом, он думал лишь о том, что красный цвет был обязан привести его к Акане. Фантомный поцелуй застыл тогда на его губах – чьё-то знакомое тепло. Он почувствовал, что поцеловал кого-то. Это сложилось в его голове, стало очевидным, и он бросился в горящий дом. Куда ему надо было броситься сейчас, спустя восемнадцать лет? Он не понимал. Но это не отменяло того, что она появилась снова. Снова жгла. Снова оставляла на теле призрачные прикосновения и манила сдержанной, светлой улыбкой. Он же не мог потерять так много крови, чтобы начать бредить? – Ебать, – выдохнул Санзу и протянул к нему руку. Положил свою широкую ладонь на живот Коко и начал массировать кожу. – Я хочу ещё. Так круто выглядит. Перед глазами промелькнуло то, что он видел в себе член Санзу, и то, что он видел буквально там же голову Инупи – мягкие длинные волосы закрывали лицо, но он не мог не узнать его. Санзу точно был настоящим, Инупи точно не был. Это было очевидно. Но ему было плевать на какое-то там «очевидно». Коко схватил Санзу за запястье и отстранился. – Хватит с тебя. – О, да твою мать, – простонал Санзу, скривив лицо. – Хватит парить себе мозги, Коко. – Он проследил за тем, как Коко встал с кровати и потянулся за своей одеждой. – Да куда ты собираешься, блин? Мы взяли грёбаный перерыв… – Мы залегли на дно, – раздражённо поправил его Коко. – Ага, как я и сказал, мы взяли перерыв, – упрямо повторил Санзу. – Так что забудь о делах, закинься и тащи свою задницу обратно. Тебе всё равно нечем заняться: пе-ре-рыв. – Мой круг интересов шире, чем работа, наркотики и, – он обернулся, – секс с тобой. Впервые секс с Санзу ощущался им как предательство. Это было чем-то нейтральным или неприятным, чем-то бессмысленным или противным, даже мерзким; иногда это было тоскливо и мучительно… С другой стороны, до этого он никогда не видел во время секса с Санзу грёбаных иллюзий. – Шире, ага… С каких это пор? – Санзу засмеялся. – Пошёл к чёрту, – бросил ему Коко. – Я вообще-то не шутил, что хочу ещё, – капризничал Санзу. – Отвали. – Разве это не приятно? Ты же кончил! В чём проблема? – Я не хочу, непонятно, что ли? – Ну, давай потом сделаем то, что ты хочешь! – Санзу потянулся к тумбочке – туда, где лежал сильный обезбол. Его руки тряслись, и Коко, надевая боксёры, заметил, что бинты на его плече окрасились красным – докувыркался. Коко просто задело – довольно больно, но, возможно, через лет пять и шрама-то толком не разглядишь; а вот Санзу пришлось затыкать рот кляпом, чтобы Токио не слышал, как это больно, когда из тебя вытаскивают пулю. – Я могу тебе отсосать. Или отлизать. Ты только скажи! – Просто заткнись и ложись спать, – лениво бросил в его сторону Коко. До него дошло – спорить с Санзу бесполезно. В нём столько всего смешалось, что он был абсолютно невменяем. Что бы Коко ему не говорил, назавтра Санзу об этом даже не вспомнит. Оставалось только одеться и уйти. – Я хочу, чтобы от меня отъебались. Вы меня все достали. – Эй-эй, – снова позвал его Санзу, пытаясь устроиться на кровати. Коко натянул штаны и бросил взгляд в его сторону. – Не нравится мне твоё поведение, ага. Смотри не… – Он поморщился и царапнул себе кожу шеи, чтобы перебить боль в плече. – Смотри не проебись сейчас. Это такое вот испытание, улавливаешь? – Испытание, да? – Коко дёрнул плечами. – Выглядит как полный пиздец, а не испытание. Но спасибо за заботу. – Заботу, – фыркнул Санзу и широко улыбнулся. – Не придумывай себе… Ты просто самый труд-но-за-ме-ня-е-мый элемент. Если мы тебя потеряем, возникнут проблемы. А я не хочу, чтобы Майки лишний раз парился. – Майки? – переспросил Коко, скривив губы в усмешке. – Парился? Его вообще ничего не волнует. – Его волнует Брахма, – неожиданно твёрдым голосом произнёс Санзу. – Брахма, говоришь, его волнует? – он подошёл к Санзу и посмотрел ему в глаза. – Я ни на что не намекаю, но меня ранило в плечо, в тебе застряла пуля, а Риндо нахуй отстрелило ухо, и, если мне не изменяет память, Санзу, ствол был в руках у Майки. Они так и не поняли, что случилось. После трёх случайных выстрелов Майки сбросил магазин и послал их к чёрту. Как будто это они на него напали. Какучо, как самый ответственный из них, назначил общий сбор через месяц, надеясь, что Майки успеет остыть. Месяц без чёртовой нервотрёпки. Если только Майки не убьёт их всех во сне. Санзу глядел на него диким зверем, но Коко не мог заставить себя замолчать. Ранение и странные видения расшатали его – у него просто не получалось встать на место. – У него была группировка, которая его действительно волновала, и я не думаю, что в своё время он направил бы пушки на кого-либо из них. А мы так – просто зрители, которые наблюдают, как у него едет крыша. Если через месяц на встречу не придут Хайтани, я не удивлюсь. Остальные – вопрос времени. Санзу бросился на него. Движение – выверенное и точное, оставалось только удивляться тому, что он вообще был в состоянии просчитывать свои действия. Выверенное и точное – сил у контуженного Санзу было немного, но у него хватило ума на то, чтобы вцепиться пальцами прямо в свежую рану Коко. Перед глазами потемнело, и Коко подавил в себе крик. Маленький островок боли, который тревожил его до этого, сейчас растёкся по всей руке. Санзу, этот чёртов ублюдок, знал, как делать больно. – Если ты у нас, сука, ясновидящий, то я просто-напросто убью тебя, как гонца, принёсшего дурную весть, – прошептал Санзу. В ответ Коко ударил его ребром ладони по раненому плечу, и Санзу, заскулив, ослабил хватку настолько, что у него появилась возможность вырваться. – Не убьёшь, – прошипел Коко, сделав шаг назад. – Без меня вы просто кучка тупорылых голодранцев. Так что не надо мне угрожать, иначе ты лишишься и оружия, и дури, и этой милой квартиры в центре Тиёды. Останешься один на один со своим дорогим Майки. Остальными-то движет не только безропотная любовь к Непобедимому. – Не надо угрожать мне, – оскалившись, предупредил его Санзу. – И пиздеть понапрасну. Через месяц все приползёте – и ты особенно. Мы с тобой да-а-авние знакомые, Коко. Я знаю, куда ведут твои ниточки. Коко замер. Он посмотрел на свою руку – красная ниточка тянулась от мизинца куда-то за дверь спальни Санзу – змейкой вилась по заляпанному их кровью ковру и исчезала за пределами комнаты. То, что Санзу говорил о ней, показалось несмешной шуткой. Коко посмотрел на него. Это не могло быть правдой. Или… Нет, это ведь бред, такого просто не может быть – он перенервничал, сильно устал, он был ранен и от этого двинулся, но не могли же они оба начать сходить с ума одновременно? Коко спросил тихим голосом: – Ты это видишь? Санзу растянул губы в улыбке: – А? Чужое веселье его отрезвило. Он подлетел к Санзу. – Ты видишь это?! – крикнул он ему в лицо. Схватил за волосы и заставил смотреть на свои растопыренные пальцы. – Блять, – прошипел Санзу. – Мне не до твоих пиздовывернутых метафор… Скажи прямо! Что я вижу? То, что ты вот этими руками нам империю построил, и всё такое? Я уже понял! Сути это не меняет! Не видит. – Одно, блять, неверное движение, и я буквально посажу твою суку на цепь, понял?! Коко улыбнулся ему бесцветной улыбкой. Широкой, уголки вверх. Мягко ударил его ладонью по щеке и отошёл от кровати, тихо посмеиваясь. – О чём ты вообще, дебил объёбанный? Не улавливаю. Санзу окинул его диким взглядом. Коко знал этот взгляд – он проиграл. – А ручки-то трясутся, да? – с усмешкой спросил Санзу. Лицо было бледным, волосы прилипли к вспотевшему лбу, а глаза казались чёрными – сумасшедшими. Коко почувствовал – да, трясутся. Он весь дрожал. Позорно, по-мальчишески. Санзу даже не вспомнит об этом разговоре на следующее утро, – снова стал он уговаривать самого себя. Санзу даже не… – Я заставлю его визжать, как свинью. Посмотрим, как ты тогда запоёшь. – Если ты сейчас заткнёшься, – холодно сказал Коко, замерев у двери, – то я великодушно забуду о том, что ты сейчас спизданул, и не задушу тебя подушкой прямо здесь, обдолбанного и голого – как какую-то дешёвую шлюху. – Напугал! Задушишь! Что ж, постарайся. Только вот твоя маленькая педиковатая тайна – секрет Полишинеля. Не я, так другие. Как думаешь, твой любимчик предпочтёт Канджи или Рана? Я просто никак не могу разобраться в его вкусах, нуждаюсь в мнении эксперта. Коко сказал себе, что должен вести себя так, будто его это не задевает. Будто ему всё равно. Но ему было не всё равно – к его мизинцу была привязана тонкая красная нить, она жгла кожу огнём, и это было невыносимо. Ему хотелось упасть на колени, опустить голову и умолять. Но это была уже другая крайность. Они обе его не устраивали. Коко выбрал середину. Он всегда выбирал середину: между чёрным и белым – серое, между горячим и холодным – тёплое. – Ты думаешь, что сможешь контролировать меня, если сделаешь с ним что-то, – сказал Коко, глядя на ручку двери. – Но ты ошибаешься. Я полностью выйду из-под контроля. От меня не будет толку, если с ним что-то случится. Я самый труднозаменяемый элемент – так ты сказал? В таком случае, если я всё ещё нужен, тебе лучше к нему не прикасаться. Он ушёл после этих слов. Красная нить вела его вперёд – он был её послушным рабом. Март подгонял его ветром.