Во власти зверя

      Чудовище появляется из ниоткуда.       Сплетается из лесных теней, алого солнца и тяжкой кровяной взвеси.       Обрушивается на лагерь подобно древнему голему, вырвавшемуся из Наковальни.       Не для защиты гномов — на их погибель.       Зверь быстрее арбалетных болтов, быстрее голоса и даже быстрее взгляда.        — Проклятье!       Джарвис сплёвывает, глядя, как последний его болт втыкается в землю рядом с чудовищем.       Может, Кадашева девка ещё достала бы его своими молниями, но её тут нет.       Зверь сминает, терзает, рвёт.       Торопливо выставленный Эрвином клинок ему всё равно что зубочистка, цепь Бедвина — что гнилая нить.        — Бедвин, берегись!       Удар когтистой лапы отбрасывает Берту прочь, будто нага, и на рукаве её куртки расплывается хищное алое пятно.        — Берта!       Джарвис не слышит ни собственного крика, ни треска пламени, ни воплей гибнущих товарищей — только тишину.       Неестественную, неправильную, невозможную.       Принесённую извне.       Пальцы соскальзывают с арбалетных плеч.       Взбесившееся пламя рвётся вверх и смыкается над поляной — стенами ловчей ямы, челюстями чудовищного хищного цветка, зубьями исполинского капкана.       Будто зверев подельник.       Мысли Джарвиса становятся медленными и тягучими, будто его крепко приложили башкой о стол таверны, и Барук пьяно гогочет рядом, размахивая кружкой, да вот только глаза у него запавшие и страшные, а с разорванного горла свисают мясные лоскуты.       Наверное, Джарвис и правда слишком много выпил.       Он тяжело валится наземь, выронив бесполезный арбалет и тупо уставившись вверх.       Далёкое солнце кажется разбухшей от крови рожей, а лучи — короной из острых клинков.       Будто в полусне он видит, как Бедвин, расстрелявший все болты, мелко пятится от полосатого чудовища — к краю поляны, к оплавленным капканам и к обгоревшей леске.       Как оказывается зажатым между зверем и стеною огня.       Как он, торопливо осенив себя знамением Андрасте, рвётся вперёд, как пламя хватает его жадными челюстями, как вспыхивает его борода и раскрывается в мучительном крике рот.       Всё тщетно.       Все они обретут конец в пламени, как те гномы из сказки, и пепел станет петь хвалу ненастытному богу безмолвия, войны и мести, и ему всегда будет мало.       Мало крови, мало пламени, мало тишины.       Берта кричит что-то, наверняка срывая голос, и усилием вскидывает арбалет.       Выпущенный ею болт летит прямо в огромную окровавленную морду зверя — и разлетается на бесполезные осколки, будто ударившись о незримую преграду, сотворённую волей самого Создателя.       Или о колдовской барьер.       Наваждение отступает, в ноздри врывается вонь палёной плоти, в уши — шорох пламени и низкий звериный рык.       Берта рушится навзничь в суеверном ужасе, выронив оружие и закрывая лицо ладонями, но Джарвису хочется гоготать и плакать в одночасье.       Барук сказал правду.       Зверь скалится и неотрывно глядит на Берту, свернувшуюся клубком среди залитых кровью камней и потерявших гномий облик ошмётков.       На Джарвиса зверь не смотрит — наверное, тоже считает бесполезным остывающим ошмётком.       Нет, не зверь — остроухий колдун-оборотень, которого дикари зовут головою и которому приносят кровавые жертвы.       Колдун, пришедший убивать.       Колдун, наславший на них ужас и обуздавший пламя.       Колдун, у которого не осталось ни бабы, ни мальцов — только жадный до крови светоносный бог.       Джарвис вновь сплёвывает, покачав головою. Нехорошо получилось, мокруха опять вылезла там, где не надобно.       По понятиям всё у колдуна, выходит, да вот только бабу свою Джарвис не отдаст.       И своего мальца.       Осознание придаёт ему сил, как придал бы добрый эль.        — Берта, беги! — кричит он обожжёнными лёгкими и поднимается во весь рост.       Бросается вперёд, загородивши собою Берту.        — Уходи! От тебя сейчас толку, как от кисейной барышни! А так… Ты будешь жить. Наш Барук будет жить. Ну или… — добавляет он тише, — да Камень с ним, я не знаю, как девку назвать!       Зверь прижимает уши и хлещет себя хвостом, подбираясь для прыжка.        — Уходи, слышь сюды! Эт приказ! Беги со всех ног! Двоим не выбраться! — продолжает Джарвис, опустивши руку в карман и сжимая уцелевший брусок контрабандной взрывчатки.       Говорят, этой херью можно даже тоннель на Глубинных тропах обрушить, не то что барьер.       А вот если перекупщик напиздел…       Джарвис мотает головой, прогоняя непрошеную ссыкливую мысль.       Он чувствует, что Берта за его спиною медленно кивает, слышит, как скрипят камни под её сапогами.       Она поняла его правильно.       Всегда понимала.       Он швыряет в чудовище лезвие.       Ещё одно.       Камни, комья земли, что угодно.       Бесполезно, но пусть.       Отвлечь. Задержать. Дать уйти.        — Тебе нужен я! Это я убил их!       Из горла рвётся не то плач, не то хохот.        — Это я освежевал и выпотрошил её! Я! Вот этими вот руками!       Джарвис дёргает завязки прилаженного к спине тюка, и алая полосатая шкура тяжело падает на камни, будто кровавая дорожка перед троном.        — Это я вырезал из её брюха твой приплод! — продолжает он, медленно пятясь к огню. — Вот, возьми, глядишь, дозреют!       Тренькает о камни драгоценная бутыль.       В Орзаммаре за неё дали бы горсть золотых, но мертвякам бабки без надобности.       В жестоких зенках зверя, похожих на горящие уголья — ненависть пополам с бездной, но Джарвису всё равно.       Он видит лишь Берту, что неловко поднимается на ноги за малым огненным зубцом, сбивает с себя пламя непослушными руками.       Плечо её разорвано, рука висит плетью, а левая половина рожи бугрится свежими ожогами, похожими на отвратительное рабское клеймо.       Пусть.       С ожогами тоже можно выжить.       Ей бы только добраться до тракта, а там, глядишь…       Он не хочет думать о том, что раненая и почти безоружная Берта может угодить в лапы к настоящему зверю.       Или к дикарям зверокрового колдуна.       Чудовище срывается с места стремительной тенью.       Опрокидывает Джарвиса наземь, придавливает горою рукотворной плоти и переплетения тугих кошмарных жил.       Смыкает клыки-мечи на горле.       Намертво, больно до одуряющей жути.       Пламя глодает его ноги.       Мир меркнет перед глазами, сознание ускользает, проваливается в залитую алым светом бездну, но Джарвис успевает выбросить вперёд руку, швыряя взрывчатку в огонь.       Тяжкий грохот пожирает собою все звуки — треск пламени и визг лопнувшего барьера, собственный Джарвисов крик и полный ярости звериный рёв, топот чьих-то сапог и град ругательств на чужом языке.       А потом остаётся только вечная и первородная тишина.