Зимняя колыбельная

Алтан никогда не разрешает остаться на ночь. Даже после самого бурного секса, даже если сам почти заснул на груди Вадима (приучать золотую змейку к обнимашкам Дракону пришлось полгода). Всегда одни и те же отговорки: субординация, вдруг ты храпишь, я не высплюсь, я вообще ни с кем не сплю, тем более с собственным наемником. Но январь в Питере такой сырой и холодный, что в особняке не спасают новые стеклопакеты и обогреватели. Холод пробирается сквозь каменную кладку стен, расползается по ворсу ковров и ложится влажной паутиной на одеяла. Высокие потолки аристократически обкрадывают дом на плюсовые градусы и молодой господин Дагбаев вообще не заикается о субординации, грея ледяные ноги в щедром Драконьем тепле. Вадим только ухмыляется, укладывая широкие ладони на Алтанову задницу (тоже холодная). Два одеяла сверху, все более смелые поцелуи, немного взаимного рукоблудия и вот уже можно погреть змееныша изнутри, а потом крепко, сладко отжарить, вколачивая в кровать до обильного пота и пересохших губ. — Не уходи… На часах полночь, растрепанный Алтан прячется куда-то Вадиму подмышку, тычется в грудь снова холодным носом и делает вид, что ничего такого не говорил, и вообще, отключается от усталости, не отвечая за свой язык. Вадик тоже может сделать вид, что никуда ему из-под цепкой руки босса не деться. — Ты не храпишь? — на всякий случай сонно уточняет Алтан. — Нет. Если что, буди. Сплю чутко. Костяшками в лицо прилетает внезапно, не сильно, но с размаху. Вадима подбрасывает, — кровать чужая, широкая, с какой стороны, что, кто. Едва успевает остановиться, чтобы не вломить в ответ. Алтан во сне отбрасывает с груди одеяло и тяжело дышит, глаза мечутся под закрытыми веками. Потом он стонет. Тихо, долго, безнадежно, совсем не эротично. Вадим слушает этот щенячий скулеж почти полчаса, пытаясь абстрагироваться и снова уснуть, но не получается. Еле слышные звуки пробираются прямо в мозг, цепляя там всякие несвойственные  мысли. В конце концов он двигается ближе, плотно укрывает Алтана одеялом, для верности осторожно придавливая тяжелой рукой. — Тш-ш-ш… все хорошо, — шепчет Вадик в кудрявый затылок. Поглаживает ладонью змейку поверх одеяла. Стоны сменяются коротким недоверчивым всхлипом и затихают. Еще Алтан во сне вскрикивает, дергается, лягается, сжимает кулаки и зубы, вертится, вжимается лбом в лежащего рядом наемника, как будто пытается влезть прямо в грудь, между ребер, под сердце, где так тепло, и ровный гулкий ритм отгоняет все ночные кошмары. Под утро разомлевший змееныш спит крепко, сладко и тихо. Завтракать встают поздно. Вадик глушит подряд три чашки кофе и все ещё чувствует себя контуженным. Зато Алтан неожиданно бодр, вслух смеется над мемасами в телефоне, и первый раз за эту зиму улыбается, глядя в окно: — Смотри, мороз и солнце. Так красиво. На следующую ночь Дракон думает слинять по-тихому, ну или спецом ляпнуть шутку, на которую последует фирменный Дагбаевский посыл куда подальше. Но секс был такой отличный, а после него змейкин так настойчиво и сладко ластится, что не хочется портить момент. Идти в пустую постель по холодному коридору тоже не в кайф. Алтан ничего не говорит, просто не разрывает объятия. Вадим проваливается в сон первым. И просыпается первым, в час ночи от сдавленных всхлипов на ухо. Он тяжело вздыхает. Поворачивается удобнее, чтобы невесомо провести ладонью по черным кудрям, поцеловать в лоб и прошептать: — Ну всё, всё… Тш-ш-ш… Всё нормально. — А? — Змееныш бессознательно таращится красными глазами, дергается, смазанно шарит по мощному телу рядом. — Ты здесь? — Здесь, — успокаивающе басит наемник, — спи моя радость, усни. Алтан вздыхает, удовлетворенно причмокивает и прижимается крепче. Вадим слушает, как его дыхание становится глубоким и ровным, машинально перебирает прядки волос, попавшие под руку. «Спи. Я с тобой».