Аккомпанемент одной жизни

      В танцевальный ансамбль начала ходить в первом классе. Местный Дворец Культуры — массивное трехэтажное здание желтого цвета — встречал неизменной прохладой просторного фойе и уводил по широкой лестнице на 2й этаж, где находился большой зал с окнами в полстены и хореографическими станками по периметру. Раздевалка находилась прямо в зале, и в случае опоздания нужно было быстро прошмыгнуть мимо разминавшихся у станков девочек по уже политому из леек деревянному полу. Набирать воду в лейки входило в обязанности младших девочек, тогда как старшие умели ровно и в нужном объеме поливать этот самый пол, когда приходила пора работать по центру. Две стены из четырех были в зеркалах от пола и до середины, и стоять «у центральной палки» могли только лучшие — те, кто хорошо помнил всю последовательность плие, жэтэ, батманов, тандю и прочих балетных движений и кто мог так же хорошо исполнять их, показывая при этом остальным.       Чтобы попасть на занятие, нужно было выйти из дома примерно за полчаса и перейти 3 дороги. В голове весь путь так и делился на три части: две побольше и одна совсем маленькая, где за поворотом во внутренний дворик встретит массивная фигура Чехова, чье имя и носил местный ДК. Будучи уже взрослой, приезжая в родной город, всегда ходила проведать «дедушку Чехова», который столько раз заботливо подставлял свою каменную ногу той неугомонной маленькой девочке, раз за разом лезущей по ней на дедушкины твердые колени. Помнилась еще желтая юбка с кармашком, в которой ходила тогда на занятия. Бабушка всегда клала три ириски «Золотой ключик» в этот самый кармашек, и все было хорошо, пока там неведомым образом не образовалась дырка, в которую по дороге незаметно вывалились все три ириски. Детское разочарование и обида были настолько огромны, что желтая юбка впала в немилость и больше не надевалась.       Предвкушение занятия начиналось еще с переодевания в черный гимнастический купальник. Обязательным требованием была белая бельевая резинка на талию и убранные в култышку волосы, желательно без лишних украшений или цветных зажимок на них. Чуть позже добавились велосипедки и лосины. Выбирать длину можно было самим, а вот цвет должен был быть только черным (за купленные как-то фиолетовые велосипедки здорово отругали). Отдельной религией было надевание балеток — тканевых танцевальных тапочек с кожаной вставкой на подошве: красиво переплести собственноручно пришитые узкие атласные ленты (как у настоящих балерин), завязать их сбоку, у самой косточки, запрятать кончики под основную ленту и не жалеть своих ног. Балетки всегда придавали силы двигаться дальше, тянуть носочек старательнее, поднимать ноги выше. Что уж говорить про ритуал покупки новенькой пары, когда старая становилась совсем непригодной: в ней чувствовала себя королевой вечера, не меньше.       Первый год обучения не предполагал обучения сверхсложным движениям. У станка запоминали позиции ног (всего 6), делали батман плие, батман тандю, растяжку. Длины ног хватало пока только на нижнюю палку станка, но как же хотелось поскорее дорасти до верхней! В центре зала под Итальянскую польку Рахманинова разучивали различные виды шагов и несложные связки движений.       Зато позже прибавилась «диагональ» — линия из одного угла зала до другого, по траектории которой нужно было выполнять вращения, махи, прыжки, а потом то же самое, но с другой ноги. Три раза в неделю постепенно превратились в четыре: два у станка и два на ковриках на полу (аэробика с растяжкой). В музыкальное сопровождение добавились эстрадные ритмы: от It’s raining man (Geri Halliwell) и Since you’ve been gone (Nevergreen) для диагонали до Sex Sells (Benefit) и Fuck you (Touch and go) для занятий на ковриках.       Ансамбль защитил звание образцового, нагрузки прибавилось, репетиции затягивались до трех часов, но это было ни с чем не сравнимое чувство принадлежности: принадлежности коллективу, особой касте танцующих, таинству искусства, к которому можно было причаститься собственным телом.       Тело иногда подводило. Самый обидный момент случился тогда, когда поставили разучивать «Птиц» вторым составом. Четыре «птицы» в трико глубокого серо-синего цвета с нашитыми на груди и руках перьями из прозрачной белой ткани в танце должны были выполнять сложные связки и поддержки. Все это под чудесную «Aurora» Ванессы Мэй, от которой и спустя столько лет бежали мурашки вдоль позвоночника. Растяжки и гибкости хватало, но мозг никак не желал подавать телу нужные сигналы для запоминания движений, да и внутренний критик высказывался только в поддержку первого состава, отпуская нелестные сравнения. Было трудно и очень горько, когда в мыслях засело «выше головы не прыгнешь» от понимания собственной несостоятельности. Это была, наверное, самая сильная боль за все то любимое время, отданное танцам.       Все закончилось с поступлением в академию. Учеба и студенчество не оставили времени продолжать ходить на репетиции в прежнем объеме, да и участие в концертах для великовозрастных барышень уже не предполагалось. Но в сердце навсегда осталось тепло. То самое, которое поселилось там еще с первых встреч с Терпсихорой — этой повелительницей всех танцующих и танцевавших.