the bird may die

Before us, great Death stands

Our fate held close within his quiet hands.

When with proud joy we lift Life's red wine

To drink deep of the mystic shining cup

And ecstasy through all our being leaps—

Death bows his head and weeps.

Рок наш в спокойной хватке Смерти,

величественно вставшей перед нами.

Но нам вина до дна испить бы,

Вина, что жизнью мы зовем.

Таинственным мерцанием бокалов

Заполнит красное восторгом до краёв.

А смерть, печально свесив голову, рыдает.

(Райнер Мария Рильке, Смерть, в моём переводе)

***

      В течение нескольких дней Ремус думает о своих двадцати пяти годах, проведенных на земле.       Странная радость внутри него накладывает на глаза сахарно-розовые линзы, отчего кажется, что всю свою жизнь Люпин спал на облаках и кормил белок в золотых садах. На самом деле он впервые за долгое время был так безоговорочно счастлив вопреки всему происходящему, что отчаянно пытался удержать крохи всего хорошего, что осталось в его жизни, и ему это удается.       Однако в то утро липкое чувство внутри Ремуса возвращается, и он чувствует, что из его души извлекают все силы, когда он думает о предстоящих нескольких часах. В виске пульсирует боль, грозящая со временем усилиться. Ему хочется забраться на диван и провести весь день, слушая тихие мелодии, доносящиеся из радиоприемника, не думая ни о Сивом, ни о чем-либо еще.       Гарри стал угрюмым с тех пор, как узнал, что Ремус снова уедет, и теперь отказывается завтракать. Его лицо перекошено от гнева, а руки скрещены на груди.       — Я не буду есть, — говорит он ворчливо.       Он сердится, выражение лица не подходит к его мягким чертам, но Ремус видит, как едва различимо подрагивает верхняя губа, а в глазах огонек страдания.       Люпину кажется, что кто-то царапает поверхность его мозга ключом. Спать. Он просто хочет спать.       — Пожалуйста, Гарри. Съешь хоть немного.       — Нет! — кричит он в гневе.       — Разве ты не голоден? — спрашивает Ремус в отчаянии. Вчера за ужином Гарри едва съел несколько кусочков, так как Ремус не хотел его заставлять. Внутри Люпина поселяется дрожь беспокойства.       Мальчик пожимает плечами. Он выглядит уставшим.       — Потом можем поесть мороженого, — предлагает Сириус.       — Не хочу мороженое.       Ремус в изнеможении опускается на стул.       — Гарри, посмотри на меня, пожалуйста, — шепчет он, когда мальчик задирает голову к потолку, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Ты помнишь, о чем мы говорили? Это нормально — чувствовать большие вещи. Я хочу помочь тебе. Если ты сможешь объяснить мне, что ты чувствуешь, то мы сможем придумать что-нибудь.       — Нет, — снова говорит Гарри, и его нижняя губа начинает дрожать отчетливее.       — Ты будешь есть, если я уйду? — жалобно предполагает Ремус. У него нет никаких вариантов, и тянущая боль в животе убеждает его в том, что мальчик теперь его ненавидит. Ремус чувствует, что им пренебрегают, что его не любят должным образом. Как в детстве, думает он, и чувство вины накатывает на него огромными волнами, выбивая дыхание из легких. Ремус был слишком погружен в свои собственные проблемы, чтобы заботиться о Гарри.       Он снова бормочет «нет» и начинает плакать навзрыд.       — Не уходи, — говорит наконец Гарри, забираясь к нему на колени, руки хватают его так, словно он никогда не отпустит его. Ремус смотрит на Сириуса через стол с чистым удивлением и встречает столь же растерянный взгляд мужчины.       — Я здесь, — шепчет Ремус на ухо мальчику и прижимается щекой к его волосам. Гарри держится за его шею, как за спасательный круг, мужчина чувствует, как его маленькие пальцы впиваются в его шею. Ремус гладит ребенка по спине, пытаясь успокоить плач.       — Что случилось?       — Не уходи, — повторяет Гарри, — не уходи.       — Я никуда не уйду, — успокаивающе отвечает Ремус, — я здесь, с тобой.       Гарри отстраняется и кричит со всей силы:       — Ты всегда уходишь.       — Гарри, — жалобно просит Люпин, слова мальчика режут его, как кинжалы, — Я вернусь раньше, чем ты успеешь соскучиться.       — Не уходи, — снова кричит Гарри, его лицо красное от слез. Он спрыгивает вниз и вытирает слезы. Сириус кладет руку ему на плечо, и мальчик тонет в его прикосновениях, опираясь на руки мужчины.       — Я должен, — бормочет Ремус и опускается в кресло. Он снова пытается взять ребенка на руки, но тот, видя тянущиеся к нему руки, отстраняется и вместо этого бежит к Сириусу.       — Я буду здесь, с тобой, — говорит Сириус. — Лунатик скоро вернется.       — Не надо, — кричит мальчик еще раз, и чайные чашки на столе начинают взрываться с громким треском. Сириус инстинктивно прикрывает Гарри своим телом, пытаясь защитить ребенка от мелких осколков фарфора, разлетающихся в воздухе.       Ремус просто сидит там, его разум пуст, он сидит неподвижно и смотрит на чайник, а уже треснувшие блюдца взрываются с огромной силой. Он чувствует, как маленькие острые осколки приближаются к нему, и закрывает глаза.       На секунду все затихает, тишина словно накрывает их одеялом, все боятся даже вздохнуть. Затем всхлипывания Гарри снова становятся слышны, и этот звук выводит мужчину из транса.       Люпин встает со стула так резко, что он опрокидывается, и тут же бросается к мальчику.       — Ты в порядке? — трясущимся голосом спрашивает Ремус, осматривая каждый сантиметр чужой кожи, пытаясь понять, не ранен ли Гарри. Его руки путешествуют вверх и вниз по лицу мальчика, ища какие-либо порезы или синяки. Он не замечает, как маленькие капельки крови, стекающие с его рук, пачкают ткань детской хлопковой пижамы.       — Ты ранен? Гарри, ты ранен?       Одной рукой мальчик обхватывает Ремуса, а другой — Сириуса, обнимая обоих мужчин одновременно.       — Все в порядке, малыш, — осторожно произносит Сириус, — это всплеск стихийной магии. Ничего страшного.       — Лунатику больно, — говорит он, задыхаясь.       — Ничего страшного, — отвечает Ремус.       — Мне жаль, Рем, — бормочет Гарри между вдохами. В его глазах есть что-то, что Ремус не может уловить в течение секунды, что-то старое и забытое.       — Я знаю, — шепчет он, пытаясь успокоить свое сердце, — мне тоже жаль.       На его руках несколько крошечных порезов, так как он инстинктивно прикрыл ими лицо, когда полетели осколки. Его тошнит при взгляде на них, еще один шрам, и еще один, и еще, и еще. Ему жаль, что он больше не может поместиться в шкафу или под кроватью. В большом деревянном сундуке, пахнущем цветами его матери, где он мог бы оставаться спрятанным и запертым в темноте и тишине. Где он смог бы вести себя так, будто его не существует, хотя бы еще немного.       Гарри вырывается из их объятий и пятится, пока спиной не ударяется о стену, глаза наполняются слезами, и кажется, что он дрожит всем телом.       — Мне жаль, — повторяет мальчик еще раз.       — Все в порядке, я знаю, что ты не хотел, — отвечает Ремус, делая маленький шаг к мальчику, но тот вздрагивает от этого движения, упираясь спиной в стену. Теперь он понимает этот старый блеск, этот потускневший взгляд. Страх. — Ты не сделал ничего плохого, Гарри. Никто не будет тебя ругать. Я знаю, что это была случайность.       — Твои руки, — произносит мальчик, глядя на кровь, просочившуюся между пальцами.       — Сириус может залечить порезы, пока ты ешь, — уверенно заявляет Люпин. — Я даже не замечу. Мне не больно, не волнуйся, ладно?       — Не злишься? — спрашивает он с опаской.       — Ни капельки.       Мальчик качается в его объятиях, шепча извинения на ухо.       — Прости меня, Рем. Я люблю тебя.       — Я знаю, малыш, — Ремус обнимает его, гладя по волосам своей целой рукой. Он знает, он знает, он знает, но на секунду, за пределами этого утра и этой жизни, он чувствует себя таким расстроенным и таким усталым, что этого недостаточно.       Пока Гарри сидит за столом, Сириус отводит Люпина на кухню и извлекает маленькие осколки из его руки. Ремус не моргает.       — Больно?       — Нет, — говорит он и говорит серьезно. Ремус не чувствует боли, его разум рассеянно блуждает. — Останутся шрамы, — отсутствующе говорит он. Одна царапина на среднем пальце и одна на тыльной стороне ладони. Сириус снимает со своего пальца золотое кольцо — широкую полосу, сворачивающуюся в львиную голову — и надевает его на средний палец поверх пореза.       — Теперь ты сможешь не замечать его, — медленно произносит Сириус, — до тех пор, пока не полюбишь.

***

      — Как дела у Нилофар? — спрашивает Ремус у Грюма, сидящего рядом с ним. Они скрючились на твердой земле, привалившись спинами к густым кустам, скрывающим их от чужих глаз. Они ждут знака от Доулиша, чтобы двигаться дальше, но пока единственное, что им отвечает — это пустота леса.       Присутсвие их группы ощущается так ясно: из леса будто высосали всю жизнь, от земли до самых макушек деревьев. Как бы Ремус ни прищуривался, он не видит ни одной белки. Над ними не кружит ни одна птица, а под ногами нет ни одного муравья.       — С ней все будет в порядке, — сдержанно отвечает Аластор. — Ее держали там три недели, и она много чего слышала. Девочка дала нам наводку.       — Есть ли другие, — мрачно бормочет Люпин, — такие же, как она?       — Она предполагает, что да. Она никого не видела, но уверена, что там были другие люди.       — Как держатся родители?       — Они справятся.       — Грюм, — натянуто начинает Ремус, не в силах больше держать это в себе. Он снова чувствует себя маленьким ребенком, который заглядывает отцу в глаза, чтобы спросить, не навредит ли ему луна. — Как ты думаешь, все снова будет так же? Как во время войны?       — Кто же знает? — говорит мужчина, и вдруг он выглядит моложе, чем когда-либо, интонация уходит наверх, словно он сам ищет ответ. — Как думаешь, магглы когда-нибудь перестанут воевать? Думаешь, плохие люди когда-нибудь перестанут существовать?       — Я не знаю, — бурчит Люпин.       — Вот никто и не знает, — подтверждает Грюм, поднимая голову к небу и глядя на звезды. — Я бы хотел думать, что нет. Я бы хотел думать, что ребенок Поттеров навсегда избавился от этого человека. Мне хочется надеяться, что ни одному ребенку не придется расти таким, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить это. Не переживай слишком сильно, Ремус, — говорит он категорично, — не пытайся определить будущее. Сейчас нет никакой войны.       — Но разве это не все, о чем ты думаешь? — выпаливает Ремус в отчаянии. — Неужели я единственный, кто все еще думает об этом каждый гребаный день? — ему кажется, что он преувеличивает.       — Каждый день, просыпаясь, я смотрю на фотографию на моей тумбочке, — отвечает Грюм, и его голос звучит как треснувший лед, холодно и настороженно, как будто он режет горло, — я смотрю на Фабиана, я смотрю на Гидеона. Я смотрю на лицо Эдгара и пытаюсь вспомнить, как я просыпался и шел в Аврорат, чтобы увидеть всех своих друзей. Я думаю о них каждый день и буду думать до конца своей жизни, но это не мешает мне жить. Жизнь продолжается, и она будет продолжаться независимо от того, хочешь ты или нет.       — А если Реддл вернется?       — Тогда мы победим его еще раз.       — Думаешь, мы сможем?       — Однажды смогли, — отвечает Аластор с уверенностью, — и мы были молоды, глупы и не подготовлены. Но мы все равно смогли. Этими руками, — взмахивает он в подтверждение своих слов, — я посадил десятки людей в Азкабан, и я сделаю это снова. Мы будем осторожнее, мы будем умнее, мы будем сильнее. Всегда будем. Мы уже такие.       — Мне кажется, что это чертов круг, как колесо, которое мы поддерживаем в рабочем состоянии. Почему мы до сих пор не знаем, где Сивый? Почему он всегда на шаг впереди?       — Не позволяй своему гневу ослепить тебя, ты уже не подросток. Лили понадобилось три попытки, чтобы убить Реддла. В погоне за Долоховым я попал в ад и вернулся обратно. Жизнь не кошмар, но она никогда не подаст тебе ничего на золотом блюдечке. Если сегодня у нас не получилось, мы попробуем еще раз. Потом еще раз и еще, пока не поймаем его.       — Поймаем, — повторяет Ремус, пытаясь успокоить себя.       Какое-то время они молчат, так как оба слишком поглощены своими мыслями, чтобы говорить.       — Мы все несем в себе часть войны, понимаешь, да? — Грюм наконец продолжает, его голос возвращается к своему ровному и строгому тону. — Я до сих пор иногда навещаю мальчишку Долгопупсов. Я был тем, кто нашел Алису и Фрэнка. Я был тем, кто обучал их. Завербовал их. Посылал их на задания. Уже и не вспомню, но думаю, что, возможно, именно я отправил их за Лестрейндж, — Аластор замолкает, словно подавившись, и сглатывает булькающий звук, вырывающийся из горла. — Он забавный, этот ребенок. Маленький, но такой добрый. Напоминает мне своих родителей.       В тот момент, когда Грюм снова открывает рот, чтобы заговорить, патронус Доулиша, маленький ястреб, возникает перед, дважды взмахивая крыльями, предупреждая их о непосредственной опасности. С Доулишем что-то случилось.       Они бесшумно вскакивают на ноги и, следуя за птицей, бегут сквозь деревья. Все заботы, все мысли покидают разум Ремуса, когда он делает шаг, шаг, потом еще один. Ветви хрустят под ногами. Ветер шумит в ушах. Тихо плачет Гарри. Сириус.       Его разум превращается в чистую страницу, на которой звенят только колокольчики тревоги и подавленные крики.       Птица приводит их к Доулишу, который прислонился к стволу дерева, держась рукой за живот, кровь просачивается сквозь толстые пальцы.       — Он убежал, — говорит он между хриплыми вдохами. — Он снова сбежал.       — Миссия отменяется, — объявляет Грюм. — Отправляемся в больницу Святого Мунго. Потом в штаб. Понятно? — обращается он к Ремусу.       — Да, — отвечает Люпин. Нет. Он знает, что не сделает этого, и по тому, как старший мужчина смотрит ему в глаза, как вращается волшебный глаз, Ремус думает, что Грюм тоже знает.       Грюм подхватывает Доулиша и исчезает. Ремус собирается сделать то же самое, глаза закрыты, он думает о больнице Святого Мунго, но вдруг он слышит, как где-то трещит ветка.       Сивый здесь. Он здесь, и Ремус поймает его.       Люпин начинает произносить заклинания и с бешеной скоростью шарить по кустам, пытаясь найти хоть какой-нибудь признак живого существа. Он бежит и бежит, бежит и бежит по кругу, следуя, как ему кажется, по пути, который ведет в никуда. Он прислушивается, колдует, насылает проклятия, мечтая разорвать что-нибудь в клочья, но найти ничего не может .       Когда сил больше не остается, Ремус падает на землю, желая, чтобы кто-нибудь поднял его из грязи и уложил кровать, подоткнул ему одеяло, улыбнулся. Сказал, что все будет хорошо.       Он встает на ноги, повторяя про себя слова Грюма. Они будут пытаться снова, и снова, и снова, и снова, пока не найдут Сивого. Ремус пробежит еще больше лесов и рощ, он пройдет еще тысячу километров, пока они наконец не поймают его. Но однажды они это сделают.       Как только он входит в штаб, кто-то дергает его за плечо и затаскивает в комнату. Дверь захлопывается с громким стуком, почти так же громко, как последовавшие за этим крики.       — Где ты, блять, был? — разъяренно спрашивает Муди.       — Я искал Сивого, — цедит Ремус, чувствуя себя так, словно его снова отчитывают в Хогвартсе, голова опускается вниз, и он чувствует слабость.       — Ты не ищешь его, Люпин, — поправляет Грюм с чистым гневом на лице, выглядя краснее, чем когда-либо, — ты пытаешься убить себя.       — Нет, — протестует он.       — Тогда не веди себя так, — выплевывает Аластор. — Еще один безответственный поступок, еще один раз, когда я поймаю тебя, бродящего в одиночестве, и ты будешь отстранен навсегда.       — Грюм, — слабо пробормотал Люпин. Он бы поспорил с ним, если бы не был так измотан. Если бы все не казалось таким нереальным и отстраненным. Таким неправильным.       — Иди домой, Ремус. Иди домой и подумай о том, что действительно важно. Может быть, ребенок подскажет тебе правильную расстановку приоритетов.

***

      Ремус чувствует себя развалиной, возвращаясь домой после восхода луны. Ему хочется стоять там, на крыльце, и смотреть на нее. Иногда Люпин думает, что если бы не было так больно, то ему бы понравилась полная луна. Он бы с удовольствием понаблюдал за звездами.       Пока что Ремус хочет молча упасть на диван, но, как ни странно, он застает Сириуса в гостиной, собирающего их скудные пожитки в вещмешки.       — Что происходит? — спрашивает Люпин, и его сознание отключается. Они уходят, думает Ремус, Мерлин, они поняли. Они все поняли и бросают меня. Я снова останусь один, один, один, буду гнить здесь, выслеживая Сивого. Буду жить здесь, жить в одиночестве.       — Лунатик, — кто-то зовет его. — Ты в порядке?       — Что?       Сириус нежно обнимает его за плечо и ведет к дивану.       — Ты выглядишь рассеянным. Присядь, а я принесу тебе чай.       — Куда ты уходишь? — растерянно спрашивает Ремус, но его слабый голос срывается. Он вот-вот заплачет.       — Я никуда не ухожу, — отвечает Сириус в замешательстве. — Дамблдор прислал письмо. Он считает, что нам лучше пожить на площади Гриммо.       — Ты никуда не уходишь? — спрашивает Люпин еще раз.       Сириус делает секундную паузу, прежде чем наконец ответить.       — Куда бы я пошел без тебя?       Ремус что-то невнятно бормочет, не замечая, что диван прогибается под весом Сириуса, когда тот садится рядом с ним.       — Что случилось, Лунатик? — мягко спрашивает Блэк.       — Ничего, — отвечает он, но его голос звучит так, словно Ремус находится в трансе. Что не так, спрашивает он себя. Что не так? Всего несколько часов, несколько дней назад он чувствовал себя прекрасно. Он был в порядке. Что не так? Он снова чувствует пустоту.       — Хорошо, — соглашается Сириус, — тебе стоит прилечь.       Когда Ремус не реагирует, Блэк медленно укладывает его на диван. Осторожными движениями он помогает ему снять грязный джемпер. Сириус накрывает его одеялом, и дрожь утихает. Ремус не осознает, как сильно он дрожит.       Сириус подкладывает подушку ему под голову и кладет еще одно одеяло на ноги. Лицо Блэка кажется обеспокоенным, когда он заправляет мягкую ткань под ноги.       — Тебе что-нибудь нужно?       — Нет, — бормочет Ремус, чувствуя себя еще более сонным, чем когда-либо.       — Хорошо, — слышит Люпин его слова, — спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — шепчет он, закрывая глаза, и засыпает прежде, чем успевает понять, не привиделись ли ему снова руки, играющие с его волосами. Реальные они или нет, он желает, чтобы они остались.

***

      Дом на площади Гриммо выглядит почти так, как Ремус и ожидал, только он более обшарпанный, грязный и гораздо более враждебный. Обклеенные обоями стены источают силу, гудя от толстого слоя древних заклинаний, защищающих дом. Потолки высокие, дерево за ними изысканное. Все ковры сотканы вручную. На кроватях только шелковые простыни. Один вдох внутри дома, и Ремус понимает, что не вписывается в эту замысловатую схему дорогой, обширной жизни.       Их встречает докси, от которой Сириус избавляется за секунду, но вскоре они понимают, что она не единственная, кто скрывается за дверями. То ли от страха, то ли так оно и есть, но Ремус почти слышит крошечные шаги и сбивчивое дыхание бесчисленных существ.       Дамблдор предупредил их о докси, боггартах и кричащих портретах, и Сириус хмуро подтвердил слова старика. Блэки никогда не были особенно гостеприимными.       Ремус видит дискомфорт в глазах другого мужчины, но воздерживается от комментариев. Он боится разбить стеклянную стену, которая едва держится сама по себе. Формальность дома не дает ему покоя, и Люпину трудно даже попытаться понять, что должен чувствовать Сириус, придя сюда после стольких лет, в дом, который разрушил его и оставил гнить в темноте. В дом, который не сохранил ни одного хорошего воспоминания. Может быть, слабо думает Ремус, теперь они создадут новые, гораздо лучше. Почти хорошие.       — Давай я отведу тебя в свою старую комнату, — предлагает Сириус Гарри, который едва стоит на ногах. Он не смог хорошо отдохнуть ночью, как и двое мужчин, и мальчику отчаянно хочется поспать. Гарри с опаской целует Ремуса в щеку, прежде чем позволить Сириусу отнести себя наверх.       Ремус бесцельно бродит по дому и задерживается в гостиной. Стены от пола до потолка покрыты книжными шкафами, заполненными миллионом артефактов и книг. Его пальцы чешутся от нетерпения прикоснуться к ним, но Люпин удерживает руки в карманах, боясь, что одного прикосновения достаточно, чтобы высвободить беспокойных духов, которые только и ждут, чтобы обрушить гибель на дерзкого оборотня, осмелившегося войти в Древний и Благородный Дом Блэков. Чувство несоответствия настолько сильное, что вызывает у него физическую боль.       Ремус очищает диван с помощью Скорджифая и садится на него, поигрывая кольцом Сириуса на пальце. Через несколько секунд приходит мужчина с бледным лицом.       — Я уложил его спать, — говорит Блэк. — Наверное, нам пора начать убирать комнаты.       — Хорошо, — отвечает Ремус и заставляет себя встать. Они молча поднимаются по лестнице, которая скрипит при каждом шаге.       Люпин направляется к комнате в начале коридора, но пальцы, ухватившиеся за его запястье останавливают его.       — Это была комната Рега, — тихо говорит Сириус, — давай разберемся с этим позже.       Они входят в другую комнату, бездумно произнося заклинания, чтобы найти маленьких существ, населяющих дом.       — Что случилось вчера? — спрашивает Сириус, избавляясь от очередной докси.       — Мы следили за стаей Сивого, но упустили его. Доулиш получил травму, поэтому Грюм отменил миссию.       — Ты выглядел немного рассеянным, когда вернулся домой, — мягко комментирует Блэк. Он смотрит на Ремуса, приподняв бровь, одна прядь волос спадает ему на лоб. Ему пора подстричься, думает Люпин. Может быть, Сириус позволит подстричь себя, как в старые добрые времена.       — Я не ушел вместе со всеми, — произносит Ремус, чувствуя, что должен выплеснуть это из своей груди. — Хоть Грюм и запретил.       — Что ты сделал?       Опять повторять, мрачно думает Люпин. Его мозг болит от недостатка сна и спокойствия, и он не думает о беспокойстве в глазах мужчины или о том, к каким последствиям могут привести его слова.       — Я остался в лесу, когда они аппарировали в больницу Святого Мунго, хотел сам убедиться, что Сивого там нет.       — Ремус, — недоверчиво начинает Сириус. Люпин заходит в маленькую совмещенную ванную комнату, прежде чем ему приходится обернуться, чтобы пристально посмотреть в глаза мужчине, пытаясь отрешиться от его слов. Ему хватило вчерашней ссоры с Грюмом.       В глубине души, на самом краю сознания, Ремус знает, что то, что он сделал, было глупостью, не поддающейся пониманию, именно то, за что он устроил бы Сириусу ад на Земле. Но то, что он чувствовал в тот момент, тот жгучий огонь, который говорил ему, что нужно хоть раз сделать что-то правильно... Это был даже не добровольный выбор, осознает Ремус, когда приходит к мысли об этом. Это был единственный выход. Это было то, что он должен был сделать.       Люпин бродит по какой-то спальне, пока секунду спустя не слышит вскрик, за которым следует резкий и задыхающийся голос, зовущий его по имени.       — Ремус!       Солдат в одно мгновение овладевает им, та часть Люпина, которая так готова сражаться, защищать, свергать горы и завоевывать королевства. Он вбегает в комнату и видит человека, скрючившегося перед Сириусом... это он сам. Его мертвое тело. Ремус Люпин лежит на полу, рядом с ним съежился Гарри, красная липкая кровь покрывает его волосы, руки, лицо.       Разум Люпина на секунду затуманивается, пытаясь понять, что происходит, пока Сириус судорожно ощупывает пол в том месте, где лежит тело. Проходит еще секунда, и маленькие колесики в его сознании наконец начинают крутиться. Он наколдовывает самый быстрый Риддикулус в своей жизни и опускается на колени рядом с мужчиной.       — Сириус, — говорит он, тряся его за плечи, — это был боггарт. Это был просто боггарт.       Блэк поднимает взгляд, но его глаза расфокусированы, как будто он смотрит прямо сквозь Люпина.       — Я отвлекся всего лишь на секунду, — бормочет он, — а когда обернулся, ты уже лежал на полу.       — Меня там не было, вот я. Это был боггарт.       — Чертовы ублюдки, — отвечает Сириус в шоке, затем поворачивается лицом к мужчине. — А ты чертов идиот.       Блэк выворачивается из его хватки, и Ремус старается не обращать внимания на то, как рукам внезапно стало холодно.       — Что я натворил?       — Ты не можешь просто бродить по лесу в одиночку в поисках Сивого.       — Разве? — спрашивает Ремус с жалкой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку, но Сириус сильно хватает его за руку, прежде чем Люпин успевает вырваться. Блэк хмурится и выглядит по-настоящему разозленным.        — Да, черт возьми.       — Ничего не случилось, — пытается Ремус еще раз, — Я в порядке.       — Тебе повезло, — огрызается Сириус, ровным голосом констатируя очевидное.       Люпин чувствует, как ужас и гнев подбираются к его горлу, наполняя его словами, которые он не может выкрикнуть.       — Я не какой-то гребаный беспомощный ребенок, которого нужно держать на поводке.       — Это не значит, что ты менее смертен, чем любой из нас.       — Не тебе говорить мне об этом, — удивленно произносит Ремус. — Ты самый безрассудный человек, которого я знаю с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать лет.       Сириус оборачивается так резко, будто ему дали пощечину, и яд просачивается из его голоса с неосязаемой болью.       — И я заплатил за это сполна, не находишь?       — Сириус, — бормочет он, — ты же знаешь, я не это имел в виду.       — А я имел, — отвечает Блэк, прежде чем выйти из комнаты. — Я имел в виду именно это, и я плачу за свой идиотизм каждый день. Так что, как ты и сказал, тебе стоит начать заботиться о себе, потому что ты обещал Гарри, и в ближайшее время ты никуда не уйдешь.       Ремус стоит на месте и прислушивается к эху от удара двери об косяк. Еще долгое время после этого эхо продолжается в его сознании.       Остаток дня пролетает быстро, поскольку они проводят все свое время, расхаживая по комнатам, пытаясь сделать дом пригодным для жилья, а себя — незаметными.       Ремус вспоминает, как ему нравились такие моменты одиночества, когда он знал, что, что бы он ни делал, никто и не заметит. Никто на него не рассчитывал. Так было когда-то. И все же он не может заставить себя поверить в то, что теперь есть кто-то, и даже не один человек, кто заметит, если в один прекрасный день он исчезнет с лица земли.       Ночью он лежит на кровати и смотрит на потолок, который, как и вся комната, оклеен темно-зелеными обоями. Через некоторое время, когда Ремус впадает в отчаяние от того, что не может заснуть, он слышит откуда-то придушенный всхлип.       Первая мысль — Гарри, но его Патронус должен был бы предупредить его, если бы мальчик не спал, а всхлипывания звучат глубже, чем его детский голос.       Ремус встает с кровати и на цыпочках, босыми ногами идет по коридору. По пути ему встречается Сириус, который прикладывает палец к губам, приказывая ему замолчать. Легкое хныканье доносится из комнаты Регулуса.       Сириус взмахом палочки открывает дверь и видит маленькое тело, скрюченное на полу, рыдающее над тем, что кажется маленькой деревянной шкатулкой.       — Кикимер, — удивленно произносит Сириус.       Комната выглядит именно так, как ожидал Ремус. Она выглядит чистой, сияющей и царственной. На кровати наброшены блестящие и дорогие покрывала, на стенах висят картины и фамильные реликвии, цену которых он боится предположить. Почти все черного, блестящего серебряного или темного, королевского зеленого цвета.       — Хозяин Блэк, — кричит домовой эльф, поднимаясь на ноги. — Хозяин Блэк вернулся!       — Что это за шкатулка? — спрашивает Сириус, делая шаг вперед.       — Нет никакой шкатулки, — говорит Кикимер, вытирая огромные глаза тыльной стороной костлявой руки.       — Кикимер, — сурово повторяет Сириус, — отдай мне ее.       На дереве выгравированы буквы Р.А.Б., а на маленькой крышке по кругу вьются замысловатые гравировки. Регулус Арктур Блэк.       Кикимер протягивает Сириусу шкатулку с таким видом, будто всеми силами пытается этого не делать. Ремус делает шаг вперед, чтобы посмотреть на шкатулку, и протягивает руку, чтобы схватить пальцы Сириуса, прежде чем они смогут коснуться предмета.       — Не надо, — поспешно говорит Люпин, отбрасывая ладонь мужчины, — это темная магия.       Внутри шкатулки находится зеленая бархатная подушечка, на которой лежат разные сломанные вещи. Ремус почти видит, как остатки темной магии сияют вокруг них, словно черный туман, готовый проклясть любого, кто осмелится к ним прикоснуться.       — Это корона? — в смятении спрашивает Люпин.       — Диадема, — на автомате исправляет Сириус, и он выглядит более удивленным, чем Ремус, когда добавляет, — это диадема Кандиды Когтевран.       — Почему она у Регулуса?       Сириус делает паузу, его глаза перемещаются по комнате, прежде чем сфокусироваться на домовом эльфе.       — Кикимер, это принадлежит Регулусу?       Эльф ерзает на своем месте, паника сменяется гневом и печалью в его глазах. Ремус почти жалеет его, когда дрожащий голос издает громкий пронзительный крик.       — Хозяин, Кикимер не может...       — Отвечай на вопрос, — отрезает Сириус обманчиво спокойным голосом, когда он выхватывает свою палочку и направляет ее на эльфа.       — Это Темного Лорда, — сдается Кикимер, — а не молодого хозяина Блэка.       Ремус делает шаг назад и крепче сжимает свою палочку.       — Объяснись.       — Кикимер не может рассказать, — говорит эльф со всхлипом, — но Кикимер может показать.       Они молча спускаются по лестнице в запертую библиотеку. У Ремуса все еще смутное ощущение, как будто он движется по коридорам во сне. На секунду эльф пропадает из их поля зрения, его легкие шаги все еще слышны в темноте, пока он что-то ищет.       — Ты в порядке? — тихо спрашивает Ремус мужчину. Его взгляд пуст, пуст, словно у него нет ни одной мысли в голове, пуст, словно в нем нет жизни и бьющегося сердца. Ремусу хочется трясти его, трясти, трясти и трясти, пока он не увидит, как свет возвращается в его глаза.       Сириус только кивает, коротко и резко, как будто движение причиняет боль, и смотрит в темноту, в которой исчез домовой эльф. Наконец, Кикимер возращается, левитируя чашу, которая вибрирует от магии эльфа.       — Что это? — спрашивает Люпин.       — Это омут памяти, — отвечает Сириус, протягивая руки, чтобы схватиться за хрусталь, когда чаша опускается на стол. — Что ты собираешься нам показать, Кикимер? — спрашивает он эльфа жутко спокойным голосом, как будто собирается запеть колыбельную.       — Крестражи, — выплевывает Кикимер, фыркнув, но отвращение снова появляется в его глазах, скрытых за слезами, когда он пристально смотрит на Ремуса. — Хозяин должен увидеть крестражи.       — Кикимер, — предупреждающе шепчет Ремус, и ему кажется, что в его теле почти не осталось ни здравомыслия, ни терпения.       — Хозяин Регулус, — говорит эльф и громко сглатывает, — хозяин Регулус раскрыл секрет Темного Лорда, — он оглядывается по сторонам, словно ожидая, что из тени протянется темная рука и схватит его. — Хозяин Регулус обнаружил, что Темный Лорд разделил свою душу на части.       — Крестражи, — растерянно повторяет Сириус. — Во что ввязался Регулус?       Кикимер бьет себя по лицу, прежде чем ответить.       — Кикимер не может сказать. Кикимер обещал молодому хозяину Блэку.       — Покажи воспоминание, — просит Сириус, приседая перед чашей. — Покажи.       Ремус смотрит, думая о проклятых крестражах, войнах и темных лордах, и, черт возьми, его разум работает так быстро, что он не может полностью осознать все происходящее. Он смотрит на Сириуса. Он смотрит на чашу. К черту.       Люпин приседает рядом с ним и смотрит в его серые глаза, а затем окунает голову в воду рядом с ним и шепчет:       — Вместе.       На секунду он дезориентирован и потерян, перед ним нет ничего материального или реального, как будто он — единственное, что существует в темном и бесконечном пространстве. Затем они оказываются в комнате Регулуса, но все уже немного туманнее. Регулус Блэк сидит за своим столом с пером в руках, торопливо царапая слова, которые Ремус не может прочитать.       Люпин видит юношу впервые за долгие годы, и он выглядит совсем не так, как он его помнит. Его волосы длиннее, пряди падают на лоб. Регулус выглядит худее, бледнее, печальнее. Он похож на войну, понимает Ремус, на то, как все они выглядели во время войны, как выцветшие картинки на почтовой открытке. Война вымывает краски из лица и души.       Регулус гораздо больше похож на Сириуса, чем Ремус помнит. Его лицо острее и строже, чем у Сириуса, глаза жестче, а волосы не вьются, как у старшего брата, но все равно, с правильного ракурса Ремус мог бы поверить, что смотрит на Сириуса. Он выглядит таким молодым, поспешно думает Люпин и поворачивает голову, чтобы посмотреть, не думает ли Сириус о том же самом.       Блэк выглядит так, будто пытается осознать реальность момента, глаза расширены от шока, а губы слегка раскрыты. Ремус видит, как слегка подрагивает его рука, словно он сдерживается, чтобы не попытаться дотянуться до брата.       Регулус, по крайней мере, его образ, откладывает перо и агрессивно потирает лицо, выглядя так, будто он на грани слез. Он выглядит так отчаянно нуждающимся в помощи, нуждающимся в ком-то еще. Ремус видит отчаяние в его глазах, словно Регулус знает, что уже нет способа исправить ситуацию. Теперь Люпин с сожалением видит, что способ есть, и его сердце разрывается из-за мальчика, несмотря ни на что.       В дверь стучат, и в комнату входит размытая версия Кикимера, запирая за собой дверь.       — Чего хочет молодой хозяин? — спрашивает он, подходя ближе.       — Слушай меня внимательно, Кикимер, — говорит Регулус, сложив руки на коленях. — Ты не произнесешь ни слова об этом за пределами этой комнаты. Никому из этой семьи и никому, кто служит Темному Лорду. Ты понял?       — Да, да, хозяин, — поспешно отвечает эльф.       — Я говорю тебе это на случай, — добавляет Регулус, сглотнув, и смотрит на потолок с мрачным выражением лица, но быстро берет себя в руки, — на случай, если я не вернусь. Тогда за то, что я тебе расскажу, будешь отвечать ты. Ты понял, Кикимер? Ты готов взять на себя такую ответственность?       Ремус откидывает голову назад, с ужасом глядя на другого человека, наблюдающего за всем происходящим, но его лицо мучительно невыразительно.       — Кикимер всегда будет служить благородному и древнему Дому Блэков, — гордо произносит эльф, — Кикимер сделает все для молодого хозяина Блэка.       Он достает деревянную шкатулку, в которой Ремус узнает ту самую, которую они нашли ранее в руках у Кикимера.       — Темный Лорд больше не смертен. Он разделил свою душу на части. Вот они, — повторяет он, указывая на предметы в шкатулке. — Осталась только одна, и мне нужно, чтобы ты пошел со мной, чтобы уничтожить ее.       Кикимер выглядит обеспокоенным, его лицо искажено паникой.       — Но хозяин...       — Нет, — прерывает Регулус его, — ты не должен никому говорить, особенно матери или отцу. Ты должен быть там на случай, если я не выживу, чтобы ты мог вернуться и сказать им, сказать, что меня больше нет.       — Кикимер умрет за своего хозяина, — убеждает эльф со слезами на глазах.       — Я должен сделать это, Кикимер. Я должен сделать это сам. Я должен все исправить, — он опускается обратно в кресло. — Когда мы пойдем туда, ты должен будешь заставить меня выпить кое-что. Ты не остановишься, что бы ни случилось, ты понял? Сколько бы я тебя ни умолял, ты не должен переставать.       — Кикимер может выпить сам, — предлагает он.       Усталые глаза Регулуса почти смягчаются на секунду, когда он смотрит на домового эльфа.       — Нет, Кикимер. Это сделаю я. Я приказываю тебе заставить меня выпить жидкость. После того, как я выпью все, на дне ты найдешь медальон. Если мы сможем вернуться, — говорит Регулус, и горло его сжимается, — если мы оба сможем вернуться, ты никогда и никому не расскажешь об этом. Никогда. Если нет, если тебе придется возвращаться одному, ты возьмешь это, — он показывает эльфу маленький кинжал из блестящего белого камня, — и уничтожишь медальон. Ты никогда и никому не расскажешь об этом.       — Да, хозяин, — отвечает Кикимер.       Затем воспоминания сливаются в одно, Ремусу кажется, что он плывет сквозь бездну, и они оказываются в пещере из серых потрепанных камней. Перед самым исчезновением комнаты Ремус наклоняется вперед к записке, которую юноша писал в начале воспоминания.       Темному Лорду,       Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочитаешь это, но хочу, чтобы ты знал: это я раскрыл твою тайну. Я похитил настоящий крестраж и намереваюсь уничтожить его как только смогу. Я смотрю в лицо смерти с надеждой, что когда ты встретишь того, кто сравним с тобою по силе, ты опять обратишься в простого смертного.       Р.А.Б. Регулус знал, что умрет, замечает Ремус, и это посылает волну шока по его позвоночнику. Его разум пульсирует от потока информации. Регулус был на их стороне. Регулус умер за их сторону, он умер, чтобы победить Темного Лорда, когда он был таким молодым, таким маленьким, совсем ребенком.       Он пытается сосредоточиться на воспоминаниях и слышит напряженный голос Регулуса.       — Ты должен сказать Сириусу, — стонет юноша, — скажи ему, что мне жаль. Скажи ему, что мне жаль, Кикимер.       Всхлипывая, Кикимер вливает ему в рот еще одну чашку грязной жидкости, Регулус корчится от боли.       — Пожалуйста, пожалуйста, остановись, Кикимер. Пожалуйста, хватит. Я больше не могу.       — Кикимер сожалеет, хозяин, — говорит эльф, наполняя чашку дрожащими руками еще раз.       — Нет, — бормочет Регулус, опускаясь на камень, на который опирается, — нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. Не заставляй меня пить это.       Он умоляет как маленький ребенок, как Гарри, который плачет у Ремуса на груди после кошмаров, такой беззащитный и испуганный.       — Ты должен сказать ему, — продолжает Регулус со всхлипом, — скажи Сириусу, что я люблю его. Скажи ему, что мне жаль, Кикимер.       Ремусу кажется, что он слышит еще один звук, и он поворачивает голову, чтобы увидеть Сириуса, смотрящего прямо перед собой со слезами на глазах. Это такой далекий, такой отчужденный взгляд, что Ремус на секунду замирает, прежде чем двинуться к мужчине и положить руку ему на плечо. Он не реагирует.       Люпин смотрит на мужчину, который дрожит, как лист на ветру. Его пальцы царапают тонкую кожу вокруг ногтей. Рефлекторно Ремус тянется вперед и обхватывает его ладонь, не позволяя ему делать себе больно. Большой палец Ремуса медленно оглаживает руку, не в силах сделать ничего, кроме как просто быть рядом с ним.       — Последний, хозяин, последний глоток, — поспешно сообщает Кикимер парню, который, похоже, уже без сознания.       — Не заставляй меня пить, — шепчет все-таки Регулус, — не надо. Мне больно, Кикимер, пожалуйста, мне больно.       Ремус сильнее сжимает руку Сириуса, как будто пытается разделить его боль и забрать часть себе.       — Больно, пожалуйста, — всхлипывает Регулус, его голос едва слышен. — Скажи ему, Кикимер. Скажи ему.       Пальцы Сириуса сжимают его ладонь со всей силы, будто от этого зависит жизнь. Ремус медленно поглаживает мягкую руку.       — Иди, — говорит Регулус наконец. — Они уже здесь, — указывая на воду, которая колышется от приближения инферналов. — Иди, я уничтожу их. Иди!       Комната снова расплывается, и их выдергивает из воспоминаний. Когда мужчины вынимают голову из омута, то все еще держатся за руки.       — Что случилось с медальоном?       — Кикимер уничтожил его, — отвечает эльф, — как и велел хозяин. Кикимер уничтожил медальон.       — А Регулус уничтожил все крестражи? — спрашивает Ремус, когда Сириус хранит полное молчание.       — Да, — Кикимер указывает на маленький кинжал, — этот кинжал сделан из клыков Василиска. Молодой хозяин Блэк сделал его.       — Кто-нибудь еще знает об этом?       — Никто, — качает эльф головой, — Кикимер верен молодому хозяину.       — Есть ли еще крестражи?       — Нет, — уверенно отвечает Кикимер, — хозяин всё уничтожил.       — Сириус, — медленно шепчет Ремус, наконец-то сумев глубоко вдохнуть и наполнить легкие воздухом, но мужчина остается неподвижным. — Иди спать, Кикимер, — говорит он со вздохом. — Я разберусь с этим.       Люпин кладет руку Сириусу на спину и ведет его обратно в свою комнату, вспоминая прошлую ночь, когда мужчина мягкими движениями уложил его в постель. Он укладывает Сириуса на мягкую, пуховую кровать, тот не сопротивляется. Он выглядит отрешенным, как будто просто наблюдает за происходящим.       Ремус на секунду замирает, не зная, что делать. Затем забирается на кровать рядом с мужчиной и притягивает его к своей груди. Сириус начинает рыдать, словно кто-то нажал на кнопку, как только он обнимает Ремуса. Его сильные руки обхватывают Люпина, прижимая к себе так, словно от этого зависит существование мира.       Его тело сотрясается от рыданий, настолько сильных, что они оба дрожат. Ремус запускает пальцы в его волосы, пытаясь успокоить Сириуса. Он жалеет, что нет способа перенести его боль на себя, всхлипывая и причитая вместо мужчины, так как думает, что ничто и никогда не причинит ему большей боли, чем наблюдать, как слезы текут по щекам Сириуса.       Блэк отрывается от его груди и смотрит на Ремуса покрасневшими глазами, сломленный, пораженный, с такой болью, что что-то глубоко внутри груди Ремуса дергается.       — Я оставил его здесь совсем одного и обвинял в том, что он присоединился к Реддлу, а он умер за нас всех.       — Ты не мог знать, — возражает Ремус, инстинктивно потирая плечо.       — Я бы знал, — говорит Сириус, злость исчезает с лица, глаза уставились в пустоту, — если бы спросил. Если бы был рядом. Если бы попытался помочь.       — Мы были так молоды, — отвечает Люпин, качая головой. — Мы сами едва выживали. Ты не мог спасти всех.       — Его последние слова, — начинает Сириус, но не может продолжать, так как рыдания снова захватывают его. Похоже, он страдает так сильно, что Ремусу кажется, будто он чувствует боль мужчины в собственном сердце. — Я тоже любил его, Лунатик. Я чертовски любил его. Он был моим младшим братом.       — Конечно, ты любил его, — шепчет Ремус в ответ, поглаживая его по спине.       — Как он смог это сделать? Он был так молод. Как он мог догадаться? Как он смог это сделать, Лунатик?       Ремус задумывается на секунду, но его разум просто не в состоянии понять. Расколоть свою душу на части. Крестражи. Души. Части. Пока они наивно полагали, что могут сражаться с помощью палочек и заклинаний, Реддл разделил свою душу на части. Крестражи, думал Ремус снова и снова, как в тумане. У них не было ни единого шанса против него. Это горькое и болезненное осознание заставляет имя Лили всплыть в его голове пульсирующей болью. Как она могла это сделать?       — Я не знаю.       — Он вернется? Волан-де-Морт вернется?       — Нет, нет, — отвечает Ремус, прижимая его ближе к своей груди, мужчина упирается лбом в его плечо. — Регулус остановил его, Сириус. Он сделал это. Он нашел крестражи и уничтожил их. Регулус прекратил всё это.       Сириус немного выжидает, прежде чем ответить.       — Я так долго ненавидел его за то, что он сделал. Кого он выбрал.       — Мы не знали всей истории, как ты мог знать, через что он проходит, если он тебе не сказал? Ты сражался на войне, Сириус. Ты должен был уйти отсюда. В первую очередь, ты должен был спасти себя.       — Я думал, что он пойдет за мной, — говорит Сириус, его голос хрипит от слез, — вот почему я смог уйти. Я был уверен, что Регулус последует за мной.       — Он и пошел за тобой. В конце концов, он выбрал правильный путь. Регулус был умнее всех нас, может быть, даже сильнее. В конце концов, он выбрал твой путь.       Сириус смотрит вверх с безумным блеском в глазах, зрачки широкие и встревоженные, почти как будто он боится того, что собирается сказать.       — Думаешь, это ужасно, если бы я хотел, чтобы он этого не делал?       — Нет, — отвечает Ремус, приглаживая волосы тонкими пальцами, — ты любил его, Сириус. Ты хотел, чтобы он был жив. Жизнь не черно-белая. Любовь не черно-белая.       — В конце с ним никого не было, — шепчет Сириус. — Он был так молод, он выглядел таким молодым в той чертовой пещере. Он умер в одиночестве.       — Регулус не был одинок, он знал, что любит тебя. Он сказал это, чтобы ты не чувствовал себя виноватым за то, что просто выжил. Он знал, что ты был рядом с ним. Он знал, что ты любишь его.       — Я знал, что мог бы сказать ему это еще раз. Ему, — голос Сириуса срывается, — и Джеймсу, и Лили. И тебе.       — Я знаю, — шепчет Ремус, пытаясь остановить свои собственные слезы. — Я бы тоже этого хотел. Но они знали это. Я знаю, что знали. Даже если, — он сглатывает рыдания, — даже если они считали меня предателем, я знаю, что они любили меня. Мы любили друг друга. Ты любил Регулуса. Безоговорочно. Свою семью ты любишь именно так.       — Люблю, — подтверждает Сириус и обнимает его еще крепче. — Именно так.       Позже той ночью Люпин делает вид, что спит, когда Сириус встает с кровати и проскальзывает в комнату Гарри, шепча ему на ухо тихое:       — Я люблю тебя.       На всякий случай.