the bird may die

I feel sad,

I feel blue.

I go outside and rub my cold fingers-

on the sleek shell of the silent night.

I see that all lights of contact are dark,

All lanes to relate us- are blocked.

Nobody will introduce me to the sun,

Nobody will take me- to the gathering of doves.

Keep the flight in mind,

The bird may die.

На сердце мне тяжело,

На сердце мне тяжело.

Я выхожу на балкон, и свои пальцы

Протягиваю к растянутой шкуре ночи.

Цепь фонарей темна,

Цепь фонарей темна.

Никто меня не познакомит с солнцем,

Никто не будет со мной в гостях у воробьёв.

Сохрани в памяти полёт,

Птица умирает.

Форуг Фаррохзад, Птица может умереть

***

      Они переежают в Сибтон, пытаясь создать подобие их привычной жизни. После пожара Ремус и Сириус возвращаются на площадь Гриммо, чтобы спасти то, что осталось от Сивого. Одеяло Гарри спасти не удается.       Прошлой ночью Ремус оставил фотоальбом на кухне, просто чтобы полистать его, пока он смотрел на дверь в ожидании Сириуса. Альбом почти не пострадал, Лили и Джеймс все еще улыбаются, смотря на них с фотографий. Шкатулка Регулуса исчезла, как и кое-какая их одежда и несколько оставшихся внизу книг. Но большинство вещей из верхних комнат безвозвратно утеряно.       Они стараются не быть такими несчастными из-за этого. После всего, что они потеряли, пара книг и одежда не должны быть слишком большой утратой. Но это так.       Ремус носил один и тот же коричневый свитер последние шесть лет. Он обнимал Лили в этом свитере. Он был в Хогсмиде в этом свитере. Он читал эти книги, когда ему было больно, и когда не было, эти книги ему подарили дорогие люди, они рассказывают такое количество историй. И все они исчезли одним махом. Ремус полагает, что такова цена выживания.       Они с Сириусом копаются в пепле, пытаясь найти то, что не было съедено пламенем. Когда они бегают кругами, то держатся совсем близко, спины и руки соприкасаются почти на каждом повороте. Они все еще слишком напуганы, чтобы отпустить друг друга. Они собирают несколько жалких коробок из того, что осталось, отпускают несколько вымученных шуток.       — Нам придется пройтись по магазинам, — нежно бормочет Сириус ему на ухо.       — Я должен найти работу, — говорит Ремус, и это то, что вертится у него в голове уже довольно давно. На какие деньги он пойдет по магазинам? Ключ от хранилища Гарри все еще лежит у него в карманах, и Сириус получил в наследство достаточно, чтобы больше никогда об этом не беспокоиться.       Сириус яростно отказывается, выглядя потрясенным и отчаявшимся.       — Ты не можешь, — просто говорит он. — Я не смогу сделать это сам.       Ремус знает.       — Тебе никогда не придется работать, — тихо добавляет Сириус, но это звучит больше как мольба, — если ты не захочешь.       — Я никуда не уйду, — это единственный ответ, который Ремус может придумать.       На данный момент они откладывают этот разговор. Есть более неотложные дела. Когда они убеждаются, что в доме больше ничего не осталось, они выносят коробки на передний двор и падают на землю, как тряпичные куклы. Ремус чувствует себя уставшим и грустным. Он боится разговоров, которые их ждут дома.       Когда мыслей в голове становится слишком много, он подтягивает ноги к груди, чтобы немного отдохнуть, но прежде чем его лоб падает на колени, Сириус протягивает руку и укладывает голову Ремуса себе на плечо. Он позволяет мужчине обхватить свою руку и прижать к груди. На секунду Ремус чувствует себя мертвым грузом, как будто дрейфует по дну океана. Мягкие руки Сириуса возвращают его к реальности.       Ремус хватает свободную ладонь мужчины своей, пытаясь напомнить себе, что они со всем справятся. Сириус просто тихо сидит, позволяя Ремусу разобраться со своими мыслями. Он несколько раз нежно гладит его по руке и целомудренно целует в волосы, когда они обнимают друг друга.       Затем они отправляются домой.       Дом. Трудно назвать это место домом, не когда здесь настолько пусто, а стены голые и на книжных полках не так уж много вещей, свидетельствующих о том, что здесь кто-то живет. Но теплые призраки маленьких воспоминаний компенсируют это. Дом, это место, где Гарри и Мот, где у них все еще есть пару вещей и комнат. Дом. У Ремуса не было дома столько лет.       Они по очереди осторожно объясняют Гарри, что произошло, когда один из них кажется слишком обеспокоенным, чтобы говорить, другой подхватывает.       — Боюсь, мы не смогли спасти все твои игрушки, — мягко говорит ему Сириус.       Нижняя губа Гарри дрожит, но он пожимает плечами и улыбается им.       — Все в порядке.       — Мы купим тебе новые, — быстро добавляет Ремус, мысленно негодуя на свой голос, в котором слышится отчаяние. — Нам очень жаль, малыш.       — Все в порядке, — повторяет мальчик, но прикусывает губу, выглядя немного более обеспокоенным. — Мое одеяло, — наконец спрашивает он.       — Извини, — бормочет Сириус, — мы не смогли найти.       Гарри тихо вздыхает и кивает головой, пытаясь проглотить слезы. Он снова кивает, глядя на пол у них под ногами вместо того, чтобы посмотреть на Ремуса и Сириуса.       — Ничего страшного, если тебе грустно, — шепчет Ремус, чувствуя себя бесполезным.       — Правда? — спрашивает Гарри, губы дрожат, а в уголках глаз уже собираются слезы, готовые вырваться наружу.       — Конечно, — отвечает Сириус, медленно поглаживая его по спине. С этими словами Гарри бросается в его объятия, тихие рыдания сотрясают его тело. Он утыкается головой в шею и плачет.       — Мамино одеяло, — отчаянно шепчет он.       — Я знаю, малыш, мне жаль, — говорит Сириус, укачивая его на руках.       Когда слезы прекращаются, Гарри позволяет Ремусу вытереть влагу и нежно целует его в щеку. В ту ночь мальчик настаивает на том, чтобы Ремус и Сириус спали с ним, он держит каждого из них за руку. Всю ночь мужчины смотрят друг другу в глаза и задают безмолвные вопросы.       За последние пару дней они задали друг другу много вопросов. Большинство из них касались домов и ближайшего будущего. По крайней мере, они согласились с тем, что Сибтон — их дом.       — Что теперь будет? — спрашивали они друг друга пару раз, и каждый раз это «теперь» было разным. Теперь, когда мы любим друг друга. Теперь, когда мы есть друг у друга. Теперь, когда у нас не осталось ничего, кроме друг друга.       У них все еще не так много ответов.       Позволить всему идти своим чередом кажется единственным ответом на данный момент. Когда они начинают искать ответы на каждый вопрос, мысли становятся слишком невыносимыми. Вместо этого они сосредотачиваются на мелочах, маленьких прикосновениях, маленьких моментах, за которые нужно держаться.       Переезд в Сибтон происходит быстрее, спокойнее и приятнее, чем они могли себе представить. Теперь, когда место их нахождения не нужно так тщательно скрывать, люди приходят им на помощь. Им помогают Уизли, а также Андромеда и Нимфадора. Ремус не видел девочку с тех пор, как она была совсем крошкой.       Тед рассказывает о том, какой была Дора в детстве, и улыбается им. Он похлопывает их по спине и говорит, что они хорошо справляются со своей работой. Гарри — счастливый ребенок, счастливый, добрый, умный и совершенный. Ремус гордится им, так безмерно и сильно гордится тем, как далеко он продвинулся и какой он замечательный.       Через некоторое время Молли возвращается с подарком.       — Это тебе, — говорит она Гарри с широкой улыбкой, поспешно вытирая глаза. Он любезно разрывает коричневую оберточную бумагу, чтобы достать детское голубое одеяло ручной вязки, похожее на то, которое он потерял. Молли помогает ему развернуть одеяло. — Смотри, — она указывает на темно-синее полотно с надписью «Л&Дж» с одной стороны, — в честь твоих мамы и папы.       Поперек них — большая темно-синяя буква Г.       — Спасибо, — сияет мальчик и ведет Молли в свою комнату, чтобы расстелить одеяло на кровати. Когда она выходит из комнаты, а Гарри возвращается к игре с Роном, Ремус обхватывает невысокую женщину руками и обнимает ее так, как обнимает Гарри и Сириуса.       — Спасибо.       — Не за что, — говорит Молли, пренебрежительно взмахнув рукой. Они оба знают, что есть, за что.       Некоторое время Ремус ходит по дому, прислушиваясь к голосам, когда вся орава Уизли исследует задний двор. Наконец, он находит Сириуса возле дерева, присевшего на корточки перед близнецами Уизли.       — Если вы завяжете воздушный шарик вот так, — шепчет он мальчикам с улыбкой и растягивает резинку в руке, — то, когда вы выпустите его воздух, порошок сразу же рассыплется. Но если вы подуете в него перед тем, как завязывать, — говорит он и надувает щеки, — то звук будет громче, и порошок разлетится повсюду.       Мальчики нетерпеливо кивают и начинают завязывать воздушные шары по-другому, глядя на мужчину восторженными глазами. Ремусу кажется, что он наблюдает за старым воспоминанием, когда Сириус добавляет:       — И вам никогда в жизни нельзя пранковать меня, — с этой дерзкой ухмылкой Сириуса это звучит скорее как вызов, чем угроза.

***

      Однажды Ремус и Сириус понимают, что забывали (или откладывали) возложить цветы на многие могилы. Когда боль становится терпимой, они решают снизить это число.       Они начинают с Юфимии и Флимонта Поттера.       Ремус слишком напуган, чтобы говорить вслух, как будто призраки могут услышать его слова, поэтому он позволяет Сириусу говорить, а сам начинает выращивать цветы вокруг мраморных надгробий. Он не помнит, какие любимые цветы у Юфимии Поттер, но он наколдовывает несколько белых роз с лилиями и маргаритками. Они белые и блестящие, светятся на солнце, контрастируя с темной почвой. Ремус предполагает, что они простоят весну и лето, и он надеется вернуться к зиме, чтобы вырастить их снова.       — Вам бы понравился Гарри, — тихо говорит Сириус. — Он так похож на Джеймса, но, каким-то образом, даже лучше.       Ремус не вмешивается, он тихо плачет, прикрыв лицо ладонями, вытирая слезы быстрее, чем они успевают упасть. Ремус любил Поттеров, они были добрыми и заботливыми, такой заботы он не видел в хрупкой любви своей собственной семьи. Он любит их, но он знает, что для Сириуса они были чем-то большим, чем просто любовь.       — Спасибо, — тихо шепчет Сириус надгробию, прежде чем встать и обнять Ремуса. Это неожиданно и грубо, почти до хруста костей. Ремус обнимает его своими худыми руками. Двоих навестили, впереди еще много.       Они никогда не давят друг на друга. Им нужно время и еще одна секунда, чтобы сделать прерывистый вдох между визитами, и они оба это знают. Однажды ночью, когда они пили чай посреди ночи перед камином, Сириус прочищает горло. Он кладет листок бумаги между страницами своей книги и поворачивается к Ремусу.       — Я думаю, что хочу навестить Регулуса, — тихо говорит он.       Регулус — это Орион Блэк. Регулус — это Вальбурга Блэк. Регулус означает, что Ремуса снова засосет в эту адскую дыру жизни и смерти, но он знает, что Сириус должен это сделать.       — Хорошо, — мягко говорит он, — когда захочешь.       Сириус долго вглядывается в фарфоровую чашку в своих руках, прежде чем ответить.       — Я бы хотел, чтобы вы узнали друг друга получше.       — Я тоже, — говорит Ремус в перерывах между глотками. За толстой треснувшей оболочкой, которая была им самим и его агонией, Ремус думает, что в чем-то они с Регулусом почти похожи.       — Я думаю, ему бы тоже понравились маггловские книги, — рассеянно добавляет Сириус, блуждая глазами по комнате. Ремус откладывает свою книгу и заползает на диван, чтобы обнять мужчину.       Сириус кладет голову ему на грудь.       — Иногда это кажется слишком тяжелым. Нести все это бремя за собой.       — Это тяжело, — соглашается Ремус.       — Я просто хотел бы, чтобы мы могли щелкнуть пальцами и вернуть все назад. Для чего нужна магия, если не для того, чтобы все исправить?       Магия. Это то, о чем Ремус думал долгое время. В чем была цель магии, если не в том, чтобы вернуться в прошлое и спасти своих друзей? В чем была цель магии, если не в том, чтобы как-то успокоить эту всепоглощающую боль в его груди? Он не нашел ответа, но он узнал, что магия — это не клей, который скрепляет все вместе, и это не то, что заставляет мир вращаться. Это всего лишь одна нить власти, и это всего лишь один аспект жизни.       — Магия не может исправить ситуацию.       Они оба отчаянно хотели бы, чтобы это было возможно.       — Я просто хочу, чтобы они вернулись, — хрипло шепчет Сириус, и Ремус крепче обнимает его.       — Я знаю, — говорит он несчастно, чувствуя, как глубоко в груди поселяется печаль.       Сириус неподвижно лежит у него на груди, обхватив себя руками, когда говорит:       — Иногда, когда я был младше, мы с Регом спали в одной кровати. После того, как они наказывали меня. Он пробирался в мою комнату, чтобы проверить, все ли со мной в порядке.       — Он был добрым ребенком.       — Когда он стал старше, мне иногда казалось, что ему это нравилось — смотреть, как я лежу на полу.       — Я не думаю, что это так.       — Нет, — наконец соглашается Сириус. — Я тоже так не думаю.       Следующая могила, которую они посещают, — могила Регулуса Арктуруса Блэка. Надгробие выполнено из черного кремня с высеченной на нем гравировкой. Рядом с ним могилы других представителей династии Блэков.       Любимый сын, Наследник Благородного Дома Блэков, — гласит надпись на надгробии. — Покойся с миром.       — Они не написали «брат», — произносит Сириус, покачиваясь на ногах, — «любимый брат».       — Это не значит, что он им не был, — тихо говорит Ремус. На этот раз он позволяет Сириусу нарвать цветов. Они зеленые и красные, как цвета его комнаты.       Могила уже относительно опрятная и красочная, Ремус предполагает, что это из-за Почетного ордена Мерлина, который Регулус получил после своей смерти как тот, кто действительно победил Волан-де-Морта. Сириус до сих пор не знает, что об этом думать.       — Я дам тебе немного времени, — шепчет Ремус ему на ухо, уткнувшись носом в его шею, когда мужчина молча присаживается на корточки перед могилой. Ремус задерживается там еще на секунду, пока Сириус утвердительно не кивает. Прежде чем уйти, он бросает осторожный взгляд по сторонам и, когда кажется, что никто не смотрит, плюет на могилу Вальбурги Блэк.

***

      В основном они спят на одной кровати. В той же комнате. Иногда, когда Гарри не хочет оставаться один, Ремус спит с ним. Иногда, когда всего слишком много и Ремус не знает, как с этим справиться, он спит на диване, где, как он знает, его приглушенные рыдания никого не разбудят.       Той ночью, после того, как его без особой причины душит всепоглощающая грусть в груди, он целомудренно целует Сириуса на ночь и направляется к дивану, уже зная, что не будет спать всю ночь. Однако после того как усталость пробирает его до костей, он засыпает, как ему кажется, всего на секунду, и просыпается от того, что не может вздохнуть.       Он спотыкается, бежит в комнату Сириуса, где находит мужчину, читающего в темноте. Сириус откладывает книгу в сторону, как только дверь поспешно открывается.       Как и в другие ночи, он не спрашивает. Ремус видит, что он хочет этого, по его блестящим и заинтересованным глазам, но, тем не менее, он не спрашивает. Он помогает ему лечь на кровать и кладет руку ему на грудь, а другой рукой берет ладонь Ремуса в свою.       — Вот так, — шепчет Сириус, делая глубокий вдох, его грудь поднимается вверх, а затем он выдыхает. — Дыши.       Какое-то время Ремус не может этого сделать, беспомощные слезы текут из уголков его глаз. Он ненавидит чувствовать себя таким слабым и беспомощным, но почему-то также дорожит тем, что теперь, после всех этих лет, у него есть с кем разделить моменты, подобные этому. Он думает о руке Сириуса на своей и о тепле, расцветающем внутри его груди.       Сириус смотрит на него обеспокоенными глазами, как всегда, но он только продолжает глубоко дышать, прижимая руку Ремуса к своей груди и показывая ему, что он тоже может это делать. Затем, когда Ремус достаточно спокоен, чтобы дышать самостоятельно, он ложится ему на грудь, и они некоторое время наблюдают, как бегают маленькие фигурки на кольце Ремуса.       Как всегда, Сириус спрашивает:       — Ты хочешь поговорить об этом?       Впервые Ремус говорит «да».       — Такое чувство, — нерешительно начинает Ремус, пытаясь подобрать правильные слова. — Иногда мне кажется, что в моей груди черная дыра.       Сириус проводит рукой по волосам, кивая и шепча что-то, мягкие руки и голос заставляют Ремуса продолжить.       — Иногда становится лучше. Иногда она почти исчезает. Но иногда, — его дыхание прерывается, — я чувствую, как сам становлюсь черной дырой.       Сириус целует его в макушку, поцелуй все такой же застенчивый и испуганный, как и первый. Его губы касаются волос Ремуса, когда он говорит:       — Я знаю, каково это.       — Правда? — шепчет Ремус и ненавидит то, сколько надежды в его голосе. Хотя больше всего на свете он хотел бы, чтобы его поняли, Ремус еще хотел бы, чтобы Сириусу никогда не приходилось чувствовать себя так, как сейчас, как будто он пустой и как будто его не существует, как будто он засасывает всех и вся.       — В Азкабане я очень сильно это ощущал, — продолжает Сириус, и Ремус чувствует, как дрожат руки в его волосах, — все казалось таким пустым. Я чувствовал, что дементоры высосали из меня так много, что я больше никогда ничего не почувствую. Никогда не буду счастлив. Никогда не буду жить.       От этой мысли волосы на затылке Ремуса встают дыбом. Он прижимает одну руку к сердцу Сириуса, чтобы убедиться, что оно все еще теплое, живое и бьется.       — Потом я подумал о тебе, Лунатик, — говорит Сириус и обхватывает лицо Ремуса ладонями, глядя ему в глаза с самой красивой улыбкой, которую Ремус когда-либо видел. — И ты напомнил мне, каково это — быть живым.

***

      Ремус решает сжечь военные письма.       Когда он уверен, что они ему больше не нужны по множеству разных причин, он решает, что сейчас самое время их сжечь, просто потому, что они ему больше не понадобятся. Потому что войны больше нет. Потому что смерти больше нет.       Он оставляет только письмо Сириуса, кладет его в карман вместе с рисунком Гарри на свой день рождения, туда, где они всегда будут в безопасности и всегда будут с ним. Они с Сириусом разводят небольшой костер на заднем дворе. Весенняя ночь прохладна, но теплее, чем когда-либо за последние месяцы. Они сидят у огня, и Сириус жарит зефирки для Гарри.       Каждое письмо требует немного больше усилий, чем предыдущее, но одно за другим Ремус сжигает их все. Они ему больше не понадобятся, напоминает он себе. Они ему не понадобятся, потому что он не умрет внезапно и не оставит всех позади. Они ему больше не понадобятся.       Затем он откидывается на спинку стула и смотрит на звезды вместе с Сириусом и Гарри, которые обсуждают, у кого руки более липкие от того, что он съел так много зефира. Когда он ложится рядом с ним, Сириус протягивает ему шоколадку.       — Которая из них твоя звезда? — спрашивает Гарри, указывая пальцем на небо.       Ремус и Сириус одновременно поднимают руки, указывая на какую-то блестящую звезду. Сириус хватает руку Ремуса в воздухе и держит ее, переплетя их пальцы, когда он показывает мальчику созвездие Большого Пса. Ремус улыбается, искренне и мягко, когда их руки остаются вместе, Гарри застенчиво хихикает, потрескивает огонь. Он улыбается.

***

      Следующая могила — Марлен Маккиннон. Потом Доркас.       На этот раз они не плачут. На их лицах застенчивые улыбки, как будто они вошли в Общую комнату Гриффиндора, держась за руки. Теперь, когда он думает об этом, Ремусу нравится. Когда он был храбрее и моложе, то хотел бы кричать о своей любви горам. Теперь они делают это кратко и тихо.       Сначала Ремус рассказывает об этом Молли Уизли, когда идет в Нору, чтобы забрать Гарри. Он думает, что лучше сообщить новость до того, как Молли увидит, что они держатся за руки.       — Молли, — окликает он, прежде чем уйти, положив руку на затылок и не зная, что сказать, — Мы с Сириусом вместе.       — Я знаю, — только и говорит она с улыбкой, и она так похожа на маленьких близнецов. Ремус не спрашивает, откуда.       Артур хлопает его по спине, говоря «хороший парень» с полуулыбкой. Сириус пишет письмо Андромеде. Она посылает шоколадное печенье, которое испек Тед, и открытку от Нимфадоры.       Ремус жалеет, что не мог рассказать об этом Доркас и Марлен, когда они еще были здесь. Все же, он рад, что им удалось сообщить новость хотя бы так.       — Наверное, я должен поблагодарить тебя, — шепчет он надгробию Марлен с кривой улыбкой. — Спасибо, что позаботилась о нем.       Вскоре после этого они уходят и проводят остаток дня, жуя шоколад и слушая старые песни Queen, тесно прижавшись друг к другу на диване, пытаясь ухватиться за маленькую ниточку счастья. По крайней мере, теперь они отдыхают вместе, думает Ремус, но на самом деле это не делает боль меньше.

***

      После полнолуния Ремус получает письмо с привязанным к нему маленьким свертком. Оно начинается с «Дорогой мистер Люпин», написанного кривыми буквами.       Спасибо тебе за твою заботу. У нас с бабушкой и дедушкой все в порядке. Луна была лучше, чем первая, и я знаю, что следующая тоже будет лучше. У меня теперь шрам на шее (думаю, у тебя тоже), и Мамани разрешила мне солгать об этом, если я захочу. Я думаю, что расскажу людям, что сражалась с драконом (и, конечно же, победила).       Поскольку я знаю, что тебе можно доверять, то я скажу правду. Прошлой ночью я плакала, глядя на шрам. Но теперь все в порядке, я справлюсь с этим. И все же я жалею, что получила его так скоро. Так будет всегда? Буду ли я получать новые каждую луну?       Я не думаю, что я монстр. Мои бабушка и дедушка много говорили об этом. Я не монстр, но я все еще не могу понять, как мне продолжать жить. Как мне завести друзей? Как я смогу полюбить?       С другой стороны, я хочу поблагодарить тебя за Сивого. Знание того, что он сейчас находится в каменной камере, заставляет меня чувствовать себя лучше. Спасибо тебе за то, что забрал меня с собой в тот день, и спасибо за то, что поймал его.       Я разговаривала с мадам Помфри. Она говорит, что в Хогвартсе все есть, и они готовы принять меня в следующем году. А еще она хотела, чтобы я сказала тебе, что она также ждет новостей и от тебя и была бы очень признательна за визит.       Спасибо за шоколад. Я думаю, что мой любимый — со вкусом черники. Мамани хочет, чтобы я передала тебе эти турецкие деликатесы (они в шоколаде). Я надеюсь, они тебе понравятся.       Нилофар Анвари       Ремусу требуется гораздо больше слез и времени, чем он хотел бы признаться, чтобы наконец написать ей ответ.       Дорогая Нилофар, начинает он. Затем зачеркивает и пишет еще раз. Он пишет еще несколько слов, но на секунду теряет связь с реальностью, а когда возвращается к столу, чернила проступают на бумаге большими кляксами. Он сжигает письмо в камине и начинает сначала.       Нилофар,       Я рад слышать, что последняя луна не доставила тебе особых хлопот, и у вас все хорошо. Спасибо тебе за сладости.       Ты права, у меня есть шрам на шее, как и у тебя, и, как совпало, у Сириуса тоже. Я думаю, что теперь мы похожи.       Ремус останавливается там, не осознавая, что почесывает линию шрама на своей шее. Он кладет голову на руки, пытаясь заглушить шум внутри, но голоса, кажется, становятся только громче.       Он встает и идет на кухню, чтобы приготовить себе чай. Сириус уже стоит в маленьком предбаннике перед кухней и курит сигарету. Ремус заваривает две чашки.       Ремус мягко, по-доброму улыбается Сириусу, когда ставит чашку на пол, прежде чем сесть рядом с ним. Бегемот поднимает взгляд с колен мужчины и лениво моргает, глядя на него, прежде чем снова заснуть на ногах Сириуса. Ее мех все еще пятнистый и короче, чем обычно, но она выглядит довольной, громко мурлыкая, когда тонкие пальцы мужчины почесывают ее за ушами.       Сириус тушит сигарету, не делая больше ни одной затяжки, его нос слегка покраснел от холодного вечернего воздуха. Ремус смотрит на его улыбку, изгиб губ и единственную ямочку на левой щеке, и шум в его голове прекращается.       — Ты все еще пишешь письмо? — спрашивает он, когда голова Ремуса опускается ему на плечо.       — Я не могу, — бормочет Ремус, чувствуя разочарование от своих слов. — Я не думаю, что я подходящий человек, чтобы отвечать на ее вопросы.       Сириус ждет секунду, прежде чем тихо ответить.       — Я не думаю, что у нее есть кто-то еще, кого можно спросить, Лунатик.       Его голос нежен и сладок, но он все равно пронзает его сердце.       — Она спрашивает меня, будут ли у нее каждый раз новые шрамы. Она спрашивает меня, сможет ли она полюбить, Сириус. Как кто-нибудь может ответить на это?       — Ты уже знаешь ответ, — говорит Сириус между глотками. — Расскажи ей, как ты с этим справился.       — Я бы хотел, чтобы ей не приходилось беспокоиться о таких вещах.       — Я бы хотел, чтобы ты не волновался, — говорит Сириус и, не поднимая глаз, поглаживает линию его подбородка, касаясь пальцами недавно отросшей щетины. — Ты не обязан отвечать, если тебе тяжело.       — Нет, — говорит Ремус твердо, — но я обещал ей, что помогу.       Сириус не отвечает на это и закуривает еще одну сигарету. Ремус смотрит в ночное небо сквозь тонкий клубящийся дым, смотрит на тихий лес, как будто его глаза ожидают увидеть вновь разгорающиеся яркие огни, Долохова и другие кошмары.       Он думает о вопросе, слова почти пульсируют в его мозгу. Как я смогу полюбить? Той ночью Ремус забирается в постель к Сириусу и целует его в губы, крепко и долго, как будто не может вынести разлуки с ним. Когда после этого он смотрит на мужчину с растрепанными волосами и розовыми губами, блестящими глазами, смотрящими на него в темноте с едва заметной улыбкой, он знает, что написать.       Дорогая Нилофар,       Прости, что мне потребовалось много времени, чтобы ответить, я думал о лучшем способе ответить на твои вопросы, и мне кажется, что я придумал.       В тебе есть что-то особенное. Разные грани и разные оттенки. Со временем ты увидишь, что полная луна — это только одна часть тебя, а не все. Я знаю, что будет тяжело, и я хотел бы сказать тебе, что все всегда будет хорошо. Этого не произойдет, но когда что-то пойдет не так, я обещаю, что ты никогда не будешь одинока.       Только лишь для твоей же безопасности и комфорта я предлагаю тебе пока держать это в секрете. Я надеюсь, что достаточно скоро тебе не придется скрываться, но пока держись людей, которых ты любишь и которым доверяешь.       Все, что ты делала, будет таким же и после этого. То, как ты любишь. Как проводишь время. Как заботишься о людях и как живешь. Я уверяю тебя, что на самом деле в тебе ничего не изменилось, это всего лишь дополнение.       С другой стороны, шрамы — штука сложная.       Мне нравятся некоторые из них. Тот, что у меня на шее, напоминает мне о том, когда я был молод, напоминает мне о Сириусе, а теперь он напоминает мне о тебе. Я люблю то, что они значат, и то, что они дают мне. Однако не у всех из них есть милые истории, и я знаю, что значит смотреть в зеркало и чувствовать, что ты видишь когти и мех вместо своего тела.       Я думаю, что долгое время я не мог понять, что когти — это не так уж плохо. Сивый был ужасным примером для нас, но он не единственный. Скажу честно, нет, скорее всего, ты не будешь получать новые большие шрамы каждый раз. Тем не менее, время от времени это будет происходить, и поначалу не все из них понравятся тебе, но я знаю, что со временем это пройдет, потому что ты намного умнее меня.       Долгое время я боялся своих рук. Они напоминали мне о моих шрамах, они напоминали мне о вещах, которые я пытался похоронить глубоко внутри себя. Недавно кто-то напомнил мне, что это и руки, которыми я обнимал своих друзей, и которыми я пишу эти слова прямо сейчас. Итак, подари своим шрамам счастливые воспоминания, пусть они напоминают тебе о твоих счастливых днях. Они все равно останутся шрамами, но, возможно, со временем ты научишься рисовать вокруг них что-то.       Наконец, не проходи весь путь одна. Это самое важное. Я надеюсь, что у тебя все хорошо, и спасибо за сладости.       Р. Дж. Люпин

***

      Они сидят перед потухшим камином, Сириус рассказывает Гарри историю о том, как они посыпали чесоточным порошком метлы слизеринской команды по квиддичу перед тренировкой. Перед ними открыт фотоальбом, на котором изображена команда Гриффиндора во времена, когда Джеймс был капитаном.       Гарри прижимает альбом к груди и долго смотрит на фотографию, прежде чем спросить:       — Можем ли мы как-нибудь навестить их?       Вот как они решают, что могилы Лили и Джеймса будут следующими, которые они посетят.       Они оба решают отправиться туда сначала вдвоем, прежде чем взять с собой Гарри. Это первый раз, когда кто-то из них посещает кладбище с тех пор, как Лили и Джеймс умерли. Гарри не нужно видеть, что произойдет с Ремусом и Сириусом, когда он впервые встретится со своими родителями.       Они долго стоят перед кладбищем, прежде чем у кого-то из них хватает сил войти внутрь. Все дождливые апрельские дни уже сменились майскими цветами, и кладбище выглядит устрашающе красочно.       Они идут к могилам вместе так тихо, что щебетание птиц становится слишком громким. Когда они останавливаются перед надгробиями, у Сириуса подгибаются колени. Ремус держит его за талию, позволяя мужчине перенести на него свой вес, когда его руки тянутся вперед, чтобы коснуться земли.       — Сохатый, — шепчет он между рыданиями, — сколько времени прошло.       Ремус молча сидит на могиле Лили. Как будто он не знает никаких языков и никогда не произносил никаких слов. Он прижимается лбом к холодному мрамору и рассеянно водит пальцем по ее имени. Такой позор. Такой гребаный позор, что он даже не мог сказать Лили, что любит Сириуса.       Они решают дать друг другу немного времени, чтобы побыть наедине. Прошло почти четыре года. Им есть о чем поговорить.       Ремус сидит на тротуаре, подтянув колени к груди, и ждет Сириуса. Его колени слишком трясутся, чтобы стоять, и ему отчаянно нужно закрыть глаза и подумать о прекрасных вещах, чтобы просто не кататься по земле и не выть, как раненое животное, которым он и является.       Сириус возвращается, когда Ремус смотрит на горизонт перед собой. Когда он уверен, что Сириус сможет постоять несколько минут в одиночестве, он возвращается к могилам. Ремус все еще не может стоять, поэтому просто садится рядом с Лили. Как он всегда делал. Он просто хочет, чтобы она снова могла лежать у него на коленях, снова разрешила заплести спутанные косички. Он хотел бы еще раз услышать ее смех, и он хотел бы, чтобы она увидела Гарри. Она не может. Ремус сделает все, что в его силах.       — Привет, Лили, — шепчет он, и слезы начинают течь по его лицу, как только слова слетают с его губ. — Прости, — говорит он, проводя рукой по земле, — я пообещал себе, что не начну плакать, пока не уйду.       На этот раз он не выращивает никаких цветов. Он пообещал Гарри, что они сделают это вместе.       — Прости, что заставил тебя так долго ждать. Жизнь встала на пути, — смеется он над своей жалкой шуткой. — Я скучал по тебе, — говорит он с невыносимой болью. Слова срываются с его губ, как осколки стекла, так больно, что он чувствует вкус крови на губах. — И я хотел прийти. Каждый день, клянусь, каждый божий день я хотел прийти сюда, но просто не мог. Мне жаль. Я просто так сильно скучал по тебе, что не мог этого сделать. Я скучал по тебе больше, чем думал, Лили. Я не могу поверить, что разговариваю с тобой прямо сейчас. Я так по тебе скучал, — говорит он, рыдая в рукава. Ремус делает глубокий вдох. Ему слишком многое нужно им рассказать.       — Я не знаю, сказал ли вам Сириус. Гарри теперь живет с нами. Я думаю, это то, чего вы бы хотели. Он так похож на вас, так сильно, что иногда на него больно смотреть. Наши пути пересеклись в неудачное время, и я очень сожалею об этом. Я хотел бы быть рядом с ним с самого начала, но я не мог принести ему никакой пользы. Я был плохим. Я был в глубоком, очень глубоком тупике.       — Я хотел бы спасти его раньше, и мне так жаль, что я не смог, но я знаю, что вы бы меня поняли. Я не смог спасти его до тех пор, пока не спас бы себя.       Ремус прерывисто вздыхает, пытаясь сформулировать в уме правильные предложения.       — Однажды я проснулся и почувствовал себя таким одиноким, что подумал, что умру. Жаль, что я не мог прийти к вам тогда. Вместо этого я пошел к Гарри.       — Сириус научил его летать. Через несколько месяцев ему исполнится пять, и он уже умеет читать и писать. Лили, я думаю, он будет умнее тебя. Он такой добрый ребенок, такой милый и обаятельный, Мерлин, — говорит Ремус, и его голос хрипит от разочарования. — Я просто хотел бы, чтобы вы его увидели. Увидели, каким удивительным человеком он оказался. Я бы хотел, чтобы вы могли наблюдать за ним вместо меня.       Больше Ремус не пытается сдерживать рыдания, они просто вырываются из его груди, когда он, спотыкаясь, пытается объясниться.       — Я так много должен был вам сказать. По-моему, я никогда не говорил, что мне нравятся мужчины. Ты знала, Лили. Интересно, знала ли ты, как сильно я его любил, еще до того, как я это понял?       Вместо этого он отводит взгляд на Джеймса, почти видя призрак его улыбающегося лица.       — Я бы хотел, чтобы ты мог сказать мне, что все в порядке, Сохатый. Я бы хотел, чтобы ты погладил меня по спине и сказал, что у нас все будет хорошо. Я бы хотел, чтобы ты знал, как я был счастлив, когда видел тебя. Я думаю, ты бы обрадовался, увидев, что я наконец-то нашел то, что делает меня счастливым.       — Сохатый, — говорит Ремус и кладет голову на землю, шепча слова, как будто они могли его услышать, — он так похож на тебя. Мерлин, он так похож на тебя.       Миллион образов всплывает в его голове. Джеймс на церемонии распределения с самодовольной ухмылкой, оглядывающий столы вокруг. Джеймс в своих толстых черных очках улыбается Лили. Джеймс с Гарри, Гарри в его объятиях в первый раз, Джеймс пытается не заплакать от невероятной красоты крошечной жизни, которую он держит в своих руках.       Гарри. Гарри улыбается ему и называет его Рем, и Гарри обнимает его, сильно и уверенно, своими крошечными ручками, как его отец. Гарри читает в своих огромных очках, глядя вверх уголком глаза, своими глазами, которые так до боли похожи на глаза Джеймса. Глаза, которые никогда не видели Джеймса.       — Я бы хотел, чтобы ты был тем, кто научит его квиддичу. Я бы хотел, чтобы ты был тем, кто будет рассказывать ему истории. Джеймс, я хочу, чтобы ты жил, — впервые произносит Ремус вслух. — Я чертовски хочу, чтобы ты сделал что-нибудь, что угодно, что угодно, но выжил.       Ремус так разочарован всем, жизнью и тем, что она им предложила.       — Но не бойся, — добавляет он сквозь слезы, — клянусь, я делаю все, что в моих силах. Теперь я знаю колыбельные.       Еще один прерывистый вдох вырывается из его горла.       — Я знаю, что не могу любить его так сильно, как ты, но я люблю его каждой частичкой себя, всем, что у меня есть. Мне жаль, что я никогда не говорил тебе, как сильно я тебя любил. Я не могу вспомнить, когда в последний раз говорил это. Так что, на всякий случай, — рыдание прерывает его, — я люблю тебя. Вас обоих. Я так сильно люблю вас, и мне жаль, что я пытался убежать от этого.       Он лежит там, не двигаясь, как будто он остается достаточно неподвижным, чтобы чувствовать руки призрака, обнимающие его. Он лежит так, как будто достаточно сильно зажмуривает глаза и обещает не смотреть, а они могут вылезти из своих могил и похлопать его по плечу. Он не пытается думать о своих чувствах, о том, чем бы он пожертвовал, чтобы обнять их еще раз.       — Я обещаю, что скоро вернусь и на этот раз приведу с собой Гарри. До встречи, — шепчет он и нежно гладит оба камня, как будто держит их за руки, прежде чем встать.       Он возвращается к Сириусу, который смотрит на тротуар пустыми глазами, но больше не плачет. Ремус чувствует, что мир обрушивается на него, но в то же время, каким-то образом, теперь на его плечах меньше груза. Он думает, что, может быть, теперь он понимает смысл стихотворения.       Они с Сириусом идут домой, пьют чай и молча хандрят весь день. Никто не произносит ни слова. Иногда они держатся за руки. Они целуются, поцелуи соленые от слез и почти болезненные. В основном они ничего не делают, просто находятся рядом и переживают это. День за днём. Шаг за шагом. Вдох за вдохом.

***

      — Иногда, — шепчет Ремус в темноту, когда они тихо лежат на кровати. Их тела прижаты друг к другу, обнаженные, они держатся за руки друг друга, как будто на горизонте не осталось ничего, кроме тепла их кожи. — Иногда мне кажется, что у меня недостаточно воспоминаний, чтобы прожить так много лет.       — Недостаточно воспоминаний, — спрашивает Сириус, нежно целуя его в макушку, — или недостаточно хороших воспоминаний?       — Я не знаю, — бормочет он. Его слабая улыбка дрожит.       — Тогда мы должны создать побольше хороших воспоминаний, — шепчет Сириус. Рука перемещается к шее, играя с волосами на затылке. Ремус льнет к теплу, перенося вес своей головы, которая, кажется, становится все тяжелее и тяжелее, на плечо Сириуса. — Просто на всякий случай.       Когда они засыпают в объятиях друг друга, Ремус думает, что они уже делают это. Следующий день выдался мягким и солнечным, солнечнее, чем когда-либо за долгое время. Лето на пороге, дни становятся длиннее, и пчелы начинают жужжать повсюду. Пока он сидит с книгой на коленях, Гарри лежит на траве и гладит Мот по голове. Это как день давних месяцев, только мягче и слаще.       Сириус ставит перед ним чашку чая и стакан сока для раскрасневшегося под солнцем Гарри. Сириус поворачивает голову к Гарри и спрашивает:       — Что бы ты сделал, если бы мог что-нибудь сделать?       — Что угодно? — спрашивает Гарри и на секунду выглядит смущенным. Всё - это слишком громко сказано, но он постепенно начинает понимать, на что готовы пойти эти двое мужчин перед ним, чтобы заставить его хоть раз улыбнуться.       Вот так они начинают составлять список, список всех вещей, которые жизнь не позволяла им делать раньше. Он до смешного длинный. Сириус никогда раньше не водил машину. Он никогда не был на концерте. Гарри хочет увидеть тигра.       Ремус молчит. Это то, что он сделал бы, если бы мог что-нибудь сделать. Гарри настаивает на том, чтобы писать своими корявыми буквами, чтобы они оставались под солнцем в течение долгих часов, ожидая, когда он нарисует облака, кошек и солнце рядом со своими мечтами. Когда в конце дня они смотрят на свой шедевр, Ремус берет карандаш и добавляет еще одну строчку в список.       Встретиться с Айрой.

***

      Маггловский Лондон в новинку и для Сириуса, и для мальчика. Они плохо чувствуют себя в толпе. Слишком много шума, возбуждения, людей и опасности. Однако в яркий летний день они все равно наслаждаются солнцем, обжигающим их кожу, и ощущением, что они затерялись среди сотен людей, кишащих на улицах.       Сириус держит Гарри на руках, прижимая к груди, пока они идут по улицам. Ремус ведет их по узким переулкам и между темными зданиями, пока они, наконец, не останавливаются перед небольшим книжным магазином. На витрине они видят тусклый свет, освещающий сотни и сотни книг, сложенных друг на друга.       Магазин изношен, неопрятен, его почти невозможно заметить. Это напоминает Ремусу о нем самом.       Он заходит внутрь и оглядывается, как будто пытается вспомнить, каково это — быть здесь, проводить свои дни и часы. Это место дало ему проблеск надежды и покоя после того, как у него так долго ничего не было.       Его глаза находят старый фарфоровый колокольчик, свисающий с потолка, и Ремус тихо звонит в него. Маленький звон переносит его на несколько месяцев назад, к тому, как он приходил сюда со своими ноющими конечностями и втайне надеялся, что сегодня будет напряженный день, чтобы он мог поговорить с клиентами и людьми и вести себя так, как будто он все еще жив. На секунду его воспоминания становятся настолько яркими, что ему становится страшно, как будто он вернулся сюда, чтобы в одиночестве бродить вокруг пустых стеллажей.       — Ремус, — раздается удивленный голос сзади, сопровождаемый торопливыми шагами. Вскоре в свете фонарей появляется маленький силуэт Айры.       Это маленький старик, отказывающийся раскрывать свой настоящий возраст. Его волосы когда-то были черными, но теперь они стали белыми, как лед. Он невысокий, особенно по сравнению с длинным и долговязым Ремусом, но он все равно обнимает его с огромной силой, когда Ремус наклоняется вперед, чтобы поприветствовать мужчину.       — Где ты, черт возьми, был, парень? — спрашивает он.       Ремус пожимает плечами, не отвечая, не зная, есть ли у него какие-нибудь слова, которые могли бы описать последние месяцы его жизни. Айра ведет их наверх и наливает мятный чай в ярко-красные чашки.       Гарри в восторге от огромного количества старых деревянных марионеток и бесчисленных маленьких безделушек, разбросанных по комнате. Пока он пьет молоко с печеньем, его глаза блуждают по стенам, а потом Сириус предлагает взять его на плечи, чтобы он мог посмотреть на игрушки на верхних полках.       Когда Ремус остается с Айрой за столом, они говорят о разных вещах. Обо всем. Новые книги и новые пластинки. Айра ставит Леонарда Коэна. Ремусу нравится мрачная мелодия.       Он ни о чем не спрашивает. Он только понимающе смотрит на него, и Ремус снова думает, что этот человек, должно быть, переодетый волшебник, возможно, даже Провидец. Ремус знает, что его старые стеклянные глаза видят его насквозь.       — Я всегда знал, что ты что-то ищешь, — наконец говорит Айра, его тонкие губы растягиваются в радостной улыбке. — Я рад, что ты наконец нашел это.

***

      Брайтон действительно прекрасен летом, как Ремус и обещал Гарри. Море синее, как небо, сияют белые облака, а вокруг кричат дети. Это прекрасный день, чтобы научиться плавать.       Они сидят на мягких пляжных полотенцах, играют с песком и едят больше мороженого, чем следовало бы. Гарри улыбается весь день, ухмыляясь, как сумасшедший, этой новой части мира, которую ему очень нравится открывать. К концу дня на лице Ремуса проступают веснушки.       Теплое солнце делает все вокруг лучше, светлее, ярче. Обычно именно так они пытаются справиться с жизнью, находя более легкие и приятные линзы для взгляда. Ремус смотрит на Сириуса. Он прекрасно выглядит под солнцем. Приятно иметь возможность признать это. Он прекрасен.       Когда Гарри чувствует, что готов, Сириус берет мальчика на руки, и они идут сквозь волны, вода плещется на их загорелой, теплой коже. Это его первый раз в воде, и он смотрит на океан расчетливым взглядом. Когда на них обрушивается особенно большая волна, Гарри немного дрожит в его руках.       — Ты там в порядке? — тихо спрашивает Сириус.       — Да, — отвечает Гарри, но обнимает его за шею и хватается покрепче, — не отпускай меня.       Он молчит, продолжая уверенно заходить в воду, пока Гарри не оказывается в воде по пояс.       — Никогда.

***

      Июльская луна потрясает его сильнее, чем когда-либо за очень долгое время. Когда он лежит на кровати, одинокий и измученный, ему почти хочется пролить немного слез, но он не хочет тратить свои последние силы на то, чтобы быть несчастным. Если бы только он мог немного поспать, он бы проснулся, чувствуя себя лучше, но каждый раз, когда он закрывает глаза, жуткая тишина в комнате, боль в мышцах и резь в глазах будят его.       Когда он пытается считать овец с закрытыми глазами, дверь открывается, и Сириус тихо входит внутрь.       — Ты не спишь?       — Нет, — бормочет Ремус едва различимо. Он пытается сесть на кровати, но руки не слушаются. Сириус подходит к нему, осторожно придерживая его за спину, чтобы заставить его встать прямо. Ремус наваливается на мужчину всем своим весом, чувствуя себя тряпичной куклой, и прижимается лбом к его шее.       Сириус обнимает его двумя руками за спину и опускает на кровать, прежде чем забраться наверх и лечь рядом с ним.       — У меня есть кое-что для тебя.       Ремус мычит в ответ, слишком уставший, чтобы что-то сказать. Тем не менее, под тонким одеялом он находит руку мужчины и обхватывает ее пальцами. Их тела прижаты друг к другу, и он находит утешение в запахе чужого одеколона и тепле чужого тела.       Он на секунду закрывает глаза от усталости, и Сириус ласково похлопывает его по щеке.       — Посмотри вверх.       Он открывает глаза и смотрит на потолок.       На секунду Ремус не понимает и думает, не сон ли это. Он все еще в своей постели, в своей комнате, но он может видеть звезды, бесконечное черное небо, освещенное миллионами звезд.       — Мы будем смотреть на звезды, — шепчет Сириус возле него.       Ремус восторженно смотрит на небо, на все звезды и созвездия, на смешение прекрасных оттенков синего и черного. В необъятности всего этого он смотрит на белую блестящую сферу, полную луну, и он почти вздрагивает от этого зрелища.       — Как? — удивленно шепчет он.       — Это не по-настоящему. Заклинание, — отвечает Сириус. — Я хотел, чтобы ты увидел луну.       Ремус оставляет слабый поцелуй на его шее, насколько позволяют его дрожащие губы, и смотрит на луну, на то, как она прекрасна. Должно быть, он видел ее, когда был ребенком, до Сивого, но не помнил.       — Это прекрасно.       — Ты прав, Лунатик, — шепчет Сириус, но его серые глаза устремлены на Ремуса, а не на луну, — это прекрасно.       Ремус смотрит на луну всю ночь. Когда не может уснуть из-за боли. Когда у него поднимается температура, когда Сириус успокаивает его ласковыми словами и осыпает поцелуями. Когда он начинает плакать от боли, и когда все, наконец, прекращается. И все, что он может чувствовать, — становится теплом и желанием заботиться о человеке, которого он любит.

***

      — Чем ты хочешь заняться в свой день рождения? — спрашивают они у Гарри.       — Ты можешь сделать все, что захочешь, — добавляет Сириус, просто чтобы мальчик знал.       Он на некоторое время задумывается.       — Я хочу увидеть маму и папу.

***

      Когда Ремус видит Гарри возле могил Лили и Джеймса, он, наконец, понимает, что означает это стихотворение.       Гарри выглядит счастливым, настолько искренне счастливым от того, что знакомится с ними, рассказывает им истории и разговаривает с ними. Он разговаривает с мраморными надгробиями, не останавливаясь, даже чтобы перевести дыхание, Ремус и Сириус отступают на шаг, чтобы дать ему высказаться. Он рассказывает о Роне, Джинни и близнецах, мисс Фигг и Грюме, а также о коте по имени Бегемот.       Он рассказывает о Ремусе и о том, как он читает с ним свои книги, о Сириусе, и о том, как они вместе летают, и об их доме, о школе, о магии, и об этой песне, которую он услышал по радио, и об этом стихотворении о тиграх, которое ему так нравится. Гарри, кажется, не расстроен тем, что они не могут ему ответить. Он действительно счастлив.       — Знаешь, — тихо шепчет он могиле Лили, — на самом деле, мне не нравится твоя сестра. Прости, мам.       Сириус хихикает сквозь слезы, как будто подтверждая, что Лили бы с ним согласилась. Гарри улыбается. Сириус улыбается. Ремус улыбается. Дыра затягивается.       Ремус кладет руку на грудь, как будто может проникнуть внутрь и прикоснуться к зажившей оболочке своего разума и души. Он не может этого видеть, но знает, что дыра затянулась. Больше никаких пробоин. Больше не будет сочащейся крови и гноя, кошмаров и печалей. Он держит руку Сириуса в одной, а Гарри — в другой. Он цел.       Это все, наконец, имеет смысл. То, как Гарри улыбается, и то, как он предпочитает смеяться над воспоминаниями Ремуса о своем отце, вместо того, чтобы рыдать на полу. Наконец-то становится понятным, почему Грюм решил продолжать жить. Наконец-то становится понятным, почему Молли не видит Пруэттов каждый раз, когда смотрит на близнецов.       Теперь Ремус знает, что делать. Теперь он знает, что он должен помнить, как Лили улыбалась ему и как сильно она любила Гарри. Теперь он знает, что должен сохранить в памяти то, как Джеймс улыбался, а не то, как он плакал. Как он летал, а не как сражался. Как они жили, так счастливо и так красиво, с такой любовью и заботой, вместо того, как они умерли.       Птица умирает, думает Ремус, нежно сжимая руки Сириуса и Гарри, не сводя глаз с могил, но помни о ее полете.