Хеви-метал рейв

      В районе гул. Музыка и крики молодежи пробиваются сквозь звук, что уже давно перевалил число пятьдесят на шкале громкости. Кто-то уже совсем не может терпеть и сбегает, надеясь наконец отдохнуть от этого. Ёнджун называет их слабаками, считает, что это не то место, в которое приходят неготовыми. Считает, а потом сбегает под старый тополь и ножом вырезает на нём какое-то кривое сердце. Было бы красивым, да боится, что заметят.       За гаражами слышно музыку. Одна из пяти песен, что играли всю ночь, снова бьёт по ушам даже там. Хочется побыть в тишине, но там его держат. Друзья и он. Ёнджун обещал не становиться слабым и перетерпеть их всех, но сбежал в самый неудачный момент, только бы не видеть его счастливую физиономию. Нет, она совсем не раздражает, наоборот, Ёнджуна душит что-то, когда Бомгю крышу сносит. У Бомгю горят глаза, когда начинается любимый трек. В этот вечер они слушали его десять раз. Одиннадцать. Ёнджун влюблен в эти горящие глаза до безумия. Они — одна из причин чувствовать себя лучше в тысячи, нет, миллион раз. Они — причина жить дальше. Они напоминают о лете. О том самом лете.       Их история началась там, под козырьком какого-то старого кирпичного дома, где Ёнджун прятался от июльского солнца. Жарко, он ненавидит жару. Уже обгорели руки и шея, а ещё нос и немного щеки, кепка почему-то не спасла их. Последние раздражают больше всего: мало того, что почесать невозможно, так ещё и красный постоянно, будто в пудре измазался. В тот момент он мечтал о дожде, но никак не о вылетевшем из-за подъезда на пару со скейтом парне. «Глупый» — первое слово, возникшее в голове. «Прекрасный» — второе. В тот день Ёнджун открыл для себя ещё двадцать процентов от словарного запаса человека. Казалось, Бомгю никогда не остановится, да и, честно признаться, не очень то и хотелось этого. Слушать приятно. Смешной, интересный, безбашенный. Ёнджун всегда хотел быть таким. Через несколько дней Бомгю сказал, что старший такой и есть, ведь нестись от орущих мужиков, вылетев в окошко магазина на автозаправке с украденными пачками чипсов и брелоком в виде куска пиццы, вряд ли поступок осторожного человека.       Сегодня они лучшие друзья, только Ёнджун почему-то влюбился. Бомгю знает, что ему кто-то нравится, но даже не догадывается кто. Старший уже четыре раза пытался признаться, но не смог. Боится спугнуть, потерять. Боится больше не бегать по ночам на рейвы и никогда больше не увидеть его счастливое лицо. Как сейчас. Ёнджун за гаражами отдыхает от гула и волнения. Нужно вернуться. Страшно, планы безумно давят на разум, сводят с ума. Ещё чуть-чуть и. В зале громко, бьёт по ушам. Двенадцать. Их песня. Бомгю хватает за руку потухшего Ёнджуна и поднимает их руки вверх вместе, чтобы люди на сцене тоже заметили это. Это — заряд. Они оба не поют: кричат. Выкрикивают слова песни, которую они даже не учили, но знают и любят до безумия. Так же, как Ёнджун любит Бомгю. Терпение лопнуло. Ёнджун тянет друга за руку и бежит, толкая людей на пути под хеви-метал, подальше от всего, что может помешать. У Бомгю волосы ветер обдувает так, что, кажется, от прежней укладки ничего не осталось и белые пряди на черных волосах больше не лежат как было задуманно. Он не боится — верит, бежит и смеётся так звонко. Знает куда попадет.       Они заворачивают за гаражи пока песня ещё не закончилась и пыхтят громко-громко, пытаясь отдышаться. У обоих сердца колотятся, Ёнджуну даже кажется, что он слышит сердце Бомгю. Старший садится на землю у старого пня, рядом валится и Гю. — Ёнджуни-хён. — Да? — Раньше тут был тополь. Помнишь? — Ага, эти уроды спилили его. Бомгю улыбается грустно как-то и смотрит на друга внимательно. — На нем столько слов было написано, помнишь? — Помню. Ёнджун поворачивает голову в сторону младшего, встречаясь с ним взглядом. Бум. — И рисунки были. О, помню, там было уродливое сердце! — Эй, его я нарисовал. Младший хохочет и закрывается руками, чтобы не получить тумаков от хёна. Ёнджун лупит его совсем легко, больно сделать не посмеет. Останавливается на секунду. — Для тебя.

«Для меня?»

Бомгю замолкает и брови поднимает вопросительно. — Люблю тебя я, чего ты так уставился?       Новая песня. Люди кричат где-то в далеке, а у скейтера внутри борятся мысли и чувства. Ещё чуть-чуть и, ему кажется, он взорвется прямо здесь. Быть любимым всегда казалось мечтой. Быть любимым хёном — тем более. Он никогда не признался бы сам в трезвом сознании и до конца жизни думал бы, что Ёнджун влюблен в какую-то девчонку с параллельного курса. Никогда не поверил бы, но всегда мечтал быть на её месте.       Мысли прерывает теплое касание: старший оставил поцелуй на подушечках пальцев и тихо, почти невесомо, коснулся ими губ Бомгю. Всего лишь пальцы, но парень уже слетел с катушек и теперь выглядит совсем как Ёнджун в их день знакомства. Такие же красные щеки и нос, только в этот раз совсем не от загара.       Бомгю признается тоже. После их криков в конце зала, после того, как Гю разгонит уток в парке в пять утра, и после того, как поцелует Ёнджуна под козырьком старого кирпичного дома под тихий звон брелоков на его браслете.       Тогда начнется август.