И не бояться

За зиму они так отвыкли от искристого солнечного света — особенного от утреннего, болезненно-яркого, такого же острого, как первый мороз. Ехали уже не рано, весной утро длинное, и в полупустом трамвае на дальней площадке Володя мог смело скользнуть ладонью вдоль пояса пальто и прижаться ближе. Паша еще до конца не проснулся, выдернутый из постели после короткой дремы, и прогибался в спине под прикосновением, стараясь наверстать тепло. Трамвай звенел и ровно стучал колесами. Вместе с солнцем пришло и тепло — неожиданное, так что обычно плотно затянутый в пальто и застегнутый под горло Паша позволил шарфу свисать с шеи и полам свободно распахнуться. Они ехали по опустевшему во время рабочего дня спальному району, и никто не смотрел — никому не было дела, что Володя устроился практически у него на груди, чувствуя плечом горячую кожу под тонкой рубашкой. В коконе черного пальто, напитываясь теплом мягкого со сна тела, Володя чувствовал, как будто бы они и не выбирались из постели. Так руки сами находили свой путь и бесцельно, ласково скользили по плечам и рукам, медленно и беспорядочно; очередной юркий солнечный луч скользнул по белой шее, выхватив едва заметный темный след. — Как ж ты работать будешь, — у Володи всё еще тихий, хриплый голос, и поговорить не успели за завтраком, — носом клюешь. — Я уткнусь лицом в методический план и никто не удивится, — Паша тонко улыбается, — на самом деле, я очень надеюсь на один там диван… И утыкается Володе в макушку. От Паши не пахнет ничем, чтобы говорило о Паше, только Володиным табаком, Володиным одеколоном после бритья, гелем для душа двенадцать в одном. Он машинально ведет вверх носом вдоль шеи — трамвай останавливается, солнце соскальзывает за угол, и Володя замирает в прохладной тени, тут же отстранившись. Такой удивительный весенний свет — в синеватой тени глаза Паши как будто тоже светятся. Володя смотрит на него снизу вверх, не выскальзывая из объятий, но теплая иллюзия, что в мире существуют только они одни, уже почти разбивается — Паша не дает ему проронить ни слова. Касается губ мягко и неторопливо, на вкус — мятная паста; так целуют, когда говорить — слишком сложно, но именно от этого поцелуя Володя чувствует, как внутри рождаются слова, слишком много слов и слишком много чувств, иголками-мурашками бегущих по животу. Снова быстро мелькает солнце за закрытыми веками. Если бы Паша поделился с ним своими словами, чтобы выразить это нежное и острое, как схваченный морозом первоцвет — но тот молчит, и Володя в уютном тепле теряется. Растворяется. Где-то в начале вагона со скрипом раскрываются двери и слышны далекие шаги. Володя отстраняется — но так, оглянуться, прильнуть снова, кондуктору да какому-то школьнику дела до них нет. — Я тебя таким запомню, — бормочет себе под нос, не раскрывая глаз, Паша, — что бы ни случилось, буду вспоминать, как ты смотрел на меня сейчас. Хрупкие морозные лепестки трескаются, и снова остро и пугающе нежно. Мир вокруг не исчезает — но становится неважным. Всё, чего Володя хочет — поцеловать его снова.