по волнам нашей тягучей страсти.

из секса я знаю только одно: что это чувственно. ... я прорываюсь сквозь трущобы моей ненависти к тебе, и почему-то ничего в эту секунду не даёт, не позволяет усомниться в том, что ты — моя единственная карма. единственная любовь. когда ты пристроился между моих смущённых, липких страхов, скрадывая всё моё волнение, облачая обстановку в загадочность времени суток, подчинённого любви. нелепой, страстной любви. я только здесь, и только тебя хочу. ты усаживаешь на подоконник, и я окончательно теряю голову от этой близости. я запрокидываю голову и жажду лишь одного. и пусть сейчас мне истинно хорошо среди твоих поцелуев. \ . . . заводит руку в непослушные волосы, теребя макушку и отдавая ей всего себя, одаривая этими крышесносными, освобождающими навсегда от оцепенения, поцелуями. клянётся, что хочет вознестись, растаять, расцеловать в ноги весь мир, видя её такую податливую, столь близкую, желанную — прекрасную, сводящую его с ума пуще всякого другого явления на свете. желанная и желающая, страстно желающая и позывающая, принуждающая и побуждающая женщина в твоих руках — вот прежде всего явление на этой планете, похлеще всего остального. похоже больше всего на сладкую пытку. сажает на подоконник, когда оба вдоволь наигрались этой прелюдией, которой почти и не было, в виде судорожных, завлекающих поцелуев; разворачивает все её страхи к лицу, раскрывая их поочерёдно прямо перед собой, наблюдая, как она описывает это восхищение своими упрямыми вздохами и сбивчивым, сорванным дыханием, опаляющим прямиком его дрогнувшие губы. то, как сладка она на вкус, как ослепительно было манящее, опьяняющее каждый раз собой это чувство — даже и не передать... и как можно скорее хотелось перейти к самому главному, возвращая давно лопнувшие предохранители на свои места, воскрешая обратно свою давно умершую возможность существовать, не попробовав на вкус её печали и смелость, любовь в каждом дыхании, издохе. хотел подарить ей всего себя, показать новый уровень любви, что такое любовь в истинном её проявлении, поведать миру нерасказанную историю. хотел её. безумно, безудержно. до неистовой свистопляски. его узел внизу живота, скрученный в два счёта её будоражащими прикосновениями, уже безбожно вопил о долгом воздержании. она же давно не видела ничего перед собой. все страхи первого раза отдались в одно мгновение его развязывающей, успокаивающей уверенности и гармонии в том, как он умел любить. и показывал эту любовь, оставаясь всё таким же бескрайним в своём любовном течении. она смаковала секунду, через которую он протянул свою облегающую футболку, и отбросил её куда-то, на пол. рельефы изящных рук остались красоваться на её теле, возвышающаяся бесцеремонным образом соблазнительная грудь занимала все девичьи мысли. не разрывая этой связи с любимым, не желая в этом омуте тонуть, прекращая воздействовать и взаимодействовать, она вопила молча, через свои касания, через свои поцелуи, вжимаясь в него крепче губами, не успевая восстанавливаться, и теперь вжималась обеими ладонями в прочную грудь. оставляя на ней навсегда отпечатки своих аккуратных пальцев. только сегодня, только его. эта мысль по-настоящему съедала его, уже не хватало сил что-либо думать. странная вещь: ты не можешь прожить без одного человека, его близость, роднение сводят тебя с ума; уже завтра ты опять погибаешь в этой же позе, с одним и неповторимым рядом. глубокий вдох. выдох. передышка. столкнулись лбами, смотря друг на друга и даря коварное разоблачение всего того, над чем так долго корпели. руки потянулись под девичью футболочку: Лёша нырнул под её очертания слишком упрямо, слишком резво нащупывая контуры девичьей спины и блуждая по ней слишком томно. слишком нежно. не разрывая при этом очередной магнетически сильный, рьяный поцелуй. секунда — они переместились на удобную кровать здесь: Лёша водрузил своё сокровище, возлагая под себя, на удобную подушку и дождался с удовольствием, когда она чуть растянется, позволяя ему насладиться моментом, снимая через голову, протягивая руки высоко, свою футболочку. и останется перед ним в прекрасном, очерчивающем её контуры, белье. снова в его владении. снова такая привлекательная. вовлекает под свои руки, под тянущиеся пальцы его шею, скрывая подступившее сей час же, с приближением неизбежного, волнение этими незамысловатыми блужданиями; потерей неоднократной в нём. мнёт её под собой, испуская стоны, вкушая её и от до; вся и вся. между ними ещё немного — и не будет никакого пространства. это только и вселяет, подкрепляет убеждение, что жизнь не напрасна. теперь только остаётся безгранично верить. теперь только остаётся не бессовестно сгорать. утопать. проклинать и воскресать. как и всегда. впрочем. будучи рядом с ним. стянул с неё аккуратным движением ненужные джинсы, она — попыталась справиться с его ремнём, но отдала инициативу и здесь в его руки. так легче. так увереннее не возгорать. а дальше будет только хуже. низ живота скручивало в тугой узел. от невыносимого, неизбежного отныне желания хотелось кричать. отдаваться. только в плен ему. когда он увидел её обнажённой, смятой под ним, он окончательно, показалось, потерял голову и вынул из неё последние соображения, расставаясь с ними и кончая в пух и прах. выгнувшись в спине под властью его рук, она ничтожно заныла, клоня к завершению этой сладкой — бесспорно — пытки и исполнению долгожданной разрядки, выходу к кульминации их напряжённого «разговора» друг с другом через обменивание возгорающими телами. иногда это просто необходимо — насладиться, напиться вдоволь кем-то, утолить одним единственным жажду в себе, ибо больше не сносить было этого удручения и постепенного умирания в метре друг от друга, под властью чужих флюидов: чувствуя, как последние отрывки тянущей щедрости на принятие этого мира вне полюса его воздействия становились бесследно уничтоженными в его воздыхающих по ней руках, в его объятиях. весь мир вокруг становился кричаще расплывчатым. все прочие существующие предметы, все явления и звуки — кроме её рычащего наслаждения — пропадали из поля зрения. хотелось только одного: ощутить её на себе, под собой, в себе — поцелуями её губ, её венчанием на его губах, как на смертном одре, словно они — первые и последние, кто будут друг у друга. так и есть. эта животная страсть, это зверское и ни с чем не сравнимое, дикое, рвущее тебя в клочья желание обладать — вот что в них плескалось и смешивалось неистовым образом само собой разумеющейся, сносящей жадностью и месяцами очарования друг другом (вне отношений), крепко выраженное обоюдной нежностью, которая даже в таких резких движениях, практически обоюдных конвульсиях, проявлялась в соитии. — я люблю тебя. — выдавливал на грохочущем порыве судорожных эмоций, истошно вопящих, вырывающихся наружу, Лёша, сдувая паром изо рта спадающие на лицо перед собой волосы. и борясь с незадачливой застёжкой на линии бюстгальтера, за спиной у девушки. злясь, что его не слушаются руки. Ксюша сбивчиво дышала ему в лицо, провожая остатки своего крошечного самообладания. какого чёрта — именно сейчас, когда она его безумно хочет!! — эта застёжка так дребезжит, а? предоставить право на эту застёжку, на полное, всецелое обладание ей, она хотела только лишь ему. она не могла и не хотела сдаваться, справлялась с незадачливым атрибутом одежды сама. сегодня только он избавит её от незадачливого бюстгальтера. или она останется в воздержании. чёрт возьми: знала бы, что именно сегодня им сорвёт предохранители — не надела бы его вообще! как бы она понравилась ему без белья под одеждой вовсе. наверняка, он бы возымел её прямо тогда, в то же утро, на первом попавшемся предмете мебели. и ничего бы её не спасло. и прелюдия не была бы слишком долгой, как сегодня. но так даже хорошо. ей нравилось чувствовать себя желаемой. в руках желаемого человека. который возрождал в ней одним своим томным взглядом, одним жарким, весьма незатейливым прикосновением такую бурю. она хотела этого, хотела всегда. но только лишь теперь решилась. и они расплачивались за долгий период одиночества. вдали друг от друга, без родимых ласк. без чарующих ласк. без нежнейших ласк. без невнятных, спущенных издохов. нет, эта застёжка сегодня, очевидно, сведёт её с ума. она больше не может. а он, очевидно, ещё больше. хотя даже хорошо, что эта сладкая пытка — часть их общего сближения. она чувствовала себя такой уверенной в этом белье, что просто ничего им не могло сегодня помешать. наконец-то поддалась. неужели. никаких слов в это время. они просто не нужны. они скрадывают всё уединение. весь интим. всю жалобу на самих себя, выливающуюся в этом тикающем ритме. эта злоба вырывается в одно большое, кульминационно-довершающее чувство заполнения собой недостающих промежутков, благодаря нему. это чувство, проявленное в длинной и свербящей прелюдии, становится их вершиной, их наслаждением. снисхождением для них всего небесного. сотворением дуэта любящих. их истинным угнетением друг по другу в этой страсти, которая никогда не прячется, когда два воззывающих, заведённых организма требуют, просят того, не в силах сопротивляться. . . . часы неугомонно брали своё. Ксюша никак не могла успокоиться, до сих пор не понимая, что с ней сделали неутомимые прикосновения Лёши, его неизгладимая щедрость в выражении любви, их общая страсть на двоих. подушечки пальцев неутихающе горели, а мысли вторили лишь одно: ты безнадёжно его любишь. и это не было так уж плохо. скорее, наоборот. он целовал её, любя, в сморщенное с непривычки от смущения плечико и прижимал её головку к себе, кладя на своё плечо и так постепенно засыпая. Ксюша ещё не знала, не до конца прокручивала в голове назревшую (ещё не назревшую) истину о том, кто для неё теперь Лёша, но ей уже однозначно нравилось, и она даже хотела рассеянно повторить... снова ощущая его так далеко и так неистово, снова забирая его всего себе, без остатка. эта агония — их сумасхождение, их ненасытность, их большая, разведанная пристрастность. это то, что заставляет чувствовать себя живым и многократно, доподлинно счастливым, на протяжении всего акта: начиная от игры его влажными губами и заканчивая его финальным возбуждением... это то, что дарило неподдельную любовь и рассеивало тучи. это то, что показалось иным, но, позвольте мне заметить, самым правильным среди всей их тянущейся, длинной истории. это — оно во плоти. то глубокое, поглощающее чувство. «я хочу ещё...», — неотступно заявляет воинствующая девушка, только начиная утолять свои желания и просить у него пощады. только начиная любить сполна.