Слишком хороший день

Если Хёнджин — сахарная вата, то Минхо — американо со льдом. По отдельности так себе — пустой вспененный сахар и водянистый холодный кофе — на любителя, но вместе получается что-то интересное и насыщенное. Хёнджин немного интроверт, Минхо немного социофоб, зато вдвоём они несут чушь и немного «экстра» радости в свои обычные будни. Как дополнительный сироп для латте или чего-нибудь ещё. Американо холодный, немного горький, но Хёнджин любит американо. Может, за особенный вкус или за бархатный аромат, это не так важно. Сладкая вата приторная, горячая, когда тает на языке, хочется запить её литром-другим чего-нибудь освежающего, но Минхо раз за разом позволяет себе маленькое запретное удовольствие. То ли потому что плотный вкус взрывается во рту, как самая настоящая бомба, то ли пушистая воздушная текстура завораживает — чёрт его разберёт. Минхо влюбляется постепенно, по чуть-чуть, когда Хёнджин среди ночи, прямо в минуту бушующего ночного голода, предлагает совершить набег на Макдоналдс, когда раз за разом Хёнджин дразнит его, потом спасается от салфетницы и снова возвращается, как будто ничего не было, когда они в семь утра едут на другой конец города за сашими, потому что Минхо захотелось, а у Хёнджина бессонница, и сейчас они оба нужны друг другу. Хёнджин находит очень трогательным то, как Минхо комфортно с ним сидеть и тупить, пока нормальные люди веселятся по-нормальному; радуется, когда Минхо приходит и бесцеремонно вторгается в его одинокое личное пространство; чувствует приливы какой-то непонятной теплоты, когда угощает его чем-то вкусным и наверняка не влезающим ни в одну диету. Собираемые неделями и месяцами пазлы осыпаются, картинка глючит и распадается на кусочки, собранная по неподходящему шаблону, разлетается осколками под босыми ногами на родном полу кухни. Хёнджин такой мягкий, пушистый, привычный и непривычный. Говорит, что у Минхо руки холодные, но сердце горячее. Откуда у него такая информация, Минхо не спрашивает, потому что как тут разговаривать, когда оно всё такое мягкое нависло над ним, как огромное многотонное облако, за руки взяло и смотрит так нежно, что аж больно. Минхо часто сидит на подоконнике на кухне, Хёнджин, бывает, берёт его за холодные руки, но вместе эти вещи не происходили никогда. Тем более, так. Минхо просто сел на подоконник, как обычно, Хёнджин, как обычно, пошёл к нему поближе, а потом что-то как-то куда-то не туда покатилось. Докатилось. У Минхо голова тяжёлая давит на оконное стекло опасно, у Хёнджина пальцы длинные и красивые, свои ладони в них кажутся смешно маленькими, а он стоит рассматривает, радуется, ляжками своими в колени упирается. Близко. Хёнджин пальцами поглаживает его пальцы и, похоже, не увидев сопротивления, оплетает их, пригревает немного. Мягкий в своём вязаном белом кардигане, нежный в своих осторожных жестах, тёплый со своей широкой улыбкой. У Минхо за спиной десять этажей, перед глазами Хёнджин, бежать совершенно некуда. Если честно, он и не планировал. Как и такой неожиданный акт близости. Просто невозможно не улыбаться в ответ. А Хёнджин улыбается ещё шире, трогательнее, опускает счастливый взгляд. Сердце прыгает куда-то вверх, и вверх, и ещё вверх. Выше к белому пушистому облаку. Минхо руку одну высвобождает, чем привлекает внимание, но не убирает вторую, не вырывается — проводит пальцем по коже, где родинка под глазом, отметина природной красоты, рисует по щеке вниз какую-то змейку, которая обрывается на подбородке, едва задев нижнюю губу, роняет ладонь обратно в чужие. Хёнджин такой красивый, немного счастливый, немного сбитый с толку, смотрит в глаза, пока его брови выражают что-то вроде смятения или непонимания, неуверенности. Минхо тыкает пальцем ему на нос и смеётся. Просто погода офигенная, день свободный, солнце весеннее греет сквозь стекло, Хёнджин греет напрямую, сразу душу, и всё становится так хорошо. Иногда бывают дни, когда с погодой происходит что-то невероятное, и с обстоятельствами, и вроде простая прогулка становится такой приятной, и наслаждение моментом проникает почти в самую глубину мозга. У Минхо, кажется, сегодня именно такой день. Второй раз в жизни. У них совпали выходные, весенний день восхитительно тёплый, ветер легко обдувал всю дорогу, Минхо купил всё, что хотел, сейчас или недавно, а тут ещё и Хёнджин, и, похоже, он тоже рад их совместному времени, от чего день становится ещё солнечнее и теплее. Хёнджин немного робеет, поймав замерший на его губах взгляд, присматривается, чтобы убедиться, не показалось ли, ловит взгляд уже в собственных глазах, потому что Минхо пытается яснее донести, что нет, не показалось. Даже просто сидеть и играть в гляделки ему тоже очень нравится, потому что на солнце оттенок кожи и родинок Хёнджина становится теплее, а обычно чёрные глаза теперь тают не то мёдом, не то каким-нибудь ореховым сиропом. — Красивый. Хёнджин не отвечает, бодает его лбом в лоб, хихикает, и Минхо не может не хихикать с ним. А ещё он не может сопротивляться своим бабочкам, которые хватают лапками за плечи, толкают, бьют крылышками в спину. Тянется вперёд, прикасается к мягким губам на секунду, а потом следит, как расползаются самые разные краски на лице: от какой-то невероятно милой застенчивости до такого же невероятно милого озорства. Хёнджин убирает руки, и у Минхо на мгновение сердце сжимается, но через это мгновение никто никуда не уходит. Хёнджин опирается руками на подоконник по обе стороны от его коленей и плавно, немного неуверенно наклоняется ближе. Сердце сжимается уже по другой причине. Хёнджин такой милый даже в своих действиях, целует легонько одними губами, даже, можно сказать, просто прикасается, и Минхо это нравится больше, чем яркое солнце и не разлетевшиеся ещё горки опавших лепестков под деревьями. Хёнджин нежный, поджимает плечи, когда Минхо его ладони своими накрывает, улыбается, подаётся ещё ближе, чтобы удобнее было обнять за шею, сам в своей привычной манере легко обводит одной рукой талию Минхо, спрятанную под одной лишь тонкой футболкой. Хёнджин чуть-чуть похож на только проснувшегося кота, пока жмурится на солнце, очень похож на самого себя, ещё немного на сердечный приступ. Они вместе смеются, сами не до конца понимая, от чего. Как всегда. Хёнджин снова бодается лбом. — Я надеялся, что мне не показалось. На столе валяются пачки сладких снеков, естественно, прихваченных Хёнджином, стакан его же американо с уже растаявшим льдом, пара упаковок из-под сладкой ваты, которая грела Минхо сердце и язык на всём пути до дома, её обрывки, брошенные в кофе, чтобы подразнить Хвана, пакет из Макдоналдса и какой-то журнал из супермаркета. — И тебе не показалось. Сладкая вата тает на поверхности холодного кофе и оседает в стакане приторным сиропом.