«Я очень боюсь за нас с тобой»

Не крути своєю головою вліво-вправо Поки вовк з тобою Дихати не маєш права один в каное — вовк

Джетт целует каждый шрам. Мажет губами по уже зажившим или еще свежим, из-за чего Освальд едва заметно напрягается от боли, но Джетт делает это аккуратно. Он почти сочувствующе целует каждый рубец, каждую ссадину. С особым трепетом он замирает над грудью Освальда. Справа, под грудью, прямо на ребрах темнеют тонкие, длинные порезы, которые когда-то давно, безусловно, кровоточили. Ровные, сделанные острым лезвием, глубокие, болезненные. Джетт проводит пальцем. Представляет кровь, вспышку отчаяния и апатию в глазах любовника. Выдыхает. Поднимает взгляд на Освальда, который тихо, будто бы извиняюще улыбается. Джетт хочет попросить, чтобы он не улыбался. Вновь наклоняется и целует совсем осторожно, будто бы порезы все еще болят и пульсируют. Сейчас тихо и спокойно. За окном — шумящий дождь, а в спальне пасмурно и уютно. Джетт ложится щекой ему на грудь — слегка боязливо, все никак не привыкнет к такой дозволенности, — и тихо спрашивает: — Почему я?.. Они никогда не говорили по душам. Оба считали это чем-то неважным, ведь поступки ценнее, гораздо. На деле оба просто не умели говорить. Обладали красноречием, которое рядом друг с другом терялось и забывалось, становилось неловким. Тяжелая ладонь Освальда ложится ему на голову, пальцы чуть перебирают пряди. Джетт вновь думает — почему он? За что? Тонкий, нескладный, нелепый, как и его жизнь, хромой, внебрачный. Воришка с ледяными, хрупкими пальцами, кругами пол глазами и талантом разве что к тому, чтобы поразительно четко влетать в самый эпицентр неприятностей. Юный, совсем еще мальчишка. После окончания всех внезапных приключений Джетт думал, что дальше будет жить одиноко и спокойно. А потом случился Освальд. Джетт думал, что нужен был Освальду лишь для, как бы грубо и горько это не звучало, ублажения. Королю, пускай и уже древнему, нужны слуги, подчиненные, готовые упасть на колени и смотреть с обожанием, и Джетт думал, что именно это все и будет исполнять. Ведь на что еще он годится? Поэтому еще впервые Джетт удивился, когда услышал ворчливое, тихое, сквозившее непонятным беспокойством «да не дрожи ты так, я не сделаю больно, обещаю». Обещания ничего не значат, но, как выяснил Джетт, в такие моменты Освальд словами не раскидывается. Было страшно. Холодно прямо изнутри. И тепло от поцелуев, нежных ладоней и шепота, гласящего, что все будет хорошо, он мягок, он аккуратен, он не сделает больно, только не ему, только не сейчас. Непонятно, почему сам бессмертный король из самых жутких сказок так хватается за него, хромого воришку, который тогда остановил его и едва не плача прошептал, что еще не готов и боится. Неизвестно, зачем Освальд его послушал и не стал ничего делать, покорно убрал руки, а после обнимал Джетта, закутавшегося в одеяло, выслушивал его плачь и ворчал, что ничего страшного не случилось, не конец света же, просто напуган, не хочешь, успокойся. И никакой злобы. Джетт ожидал гнева, а получил горячий чай, крепкие объятья, хриплый голос, читающий вслух, и ощущение какого-то тихого счастья. Спокойствия. Любви. Джетт тогда понял, что нужен не для того, чтобы исполнять роль шавки. И Освальд не играл с ним, чтобы затащить в постель. Освальд и вправду его любит. Были случаи, когда Джетт неосторожно подходил сзади, непреднамеренно пугал, неожиданно касался, не нарочно подкрадывался со спины, и Освальд, ведомый инстинктами, хватал за запястье, выкручивая, крепко сжимал локти, и, заметив хмурые брови и тихий испуг напополам с шоком, тут же отпускал и отступал. Джетт не злился. Тер запястья или локти и осторожно клал руки, целуя в щеку, показывая, что не сердится. Секундный испуг не стоял скандала и истерик. Джетт от любви к нему задыхался, поражаясь тому, что в кои-то веки его любовь не просто преданная и легкая, а крепкая, теплая и большая, мягкая. Джетт вновь проводит пальцами по длинным, тонким порезам. Их много, очень. Освальду было больно все триста лет. Бессмертная жизнь, все-таки, не сахар. И Джетт все гадает, почему же Освальд сейчас здесь с ним, хромым, несуразным, любит и перебирает его волосы. Гадает, отчего же у трехсотлетнего мужчины любовь такая вот большая и свежая. Ведь он столько всего пережил, а сейчас вот так просто любит мальчишку и делит с ним дыхание? Будто бы матерый волк вместо того, чтобы напасть, спокойно лег рядом свернулся клубком, требуя объятий и ласки. Освальд любил это. Поцелуи и объятия, тепло. Джетт дарил это все, но не понимал. Освальд приобнимает его. Голые тела и все неловкости прикрывало одеяло. Джетт тихо усмехнулся — дурень, все еще стесняешься рядом с ним находиться голым. Ну хоть от прикосновений к голой коже больше не вздрагиваешь. И не ждешь удара после каждой своей дерзости.

Говоришь, какой след остался От твоего пребывания в этом моем мирке? Какие такие мои правила исчезли После пустой дороги туда? лампабикт — королева

На Джетте из одежды — легкие бриджи, лениво завязанные чуть ниже коленей и большая ему рубаха, доходящая до середины бедра. Освальд просто его разглядывает, вяло орудуя ножом и точильным камнем. Джетт снует туда-сюда, нарезает, споласкивает руки в воде, вытирает их полотенцем. Рукава рубахи закатаны в три оборота, но все равно доходят до локтей. Запястья у Джетта необычайно хрупкие, тонкие, нездорово худые. Как и весь Джетт, в общем-то. Тонкий и щуплый, худой до жути. И ощущающий по этому поводу неловкость. Освальд старался успокаивать. Раз уж взял под крыло, то нужно целиком и полностью заботиться. Он доказывал, что Джетт красив, целовал каждую веснушку и зажившие полосы шрамов, шептал, что все хорошо. Лежал рядом и обнимал его, боясь сломать или сделать больно. Освальд много размышлял о том, почему же Джетт остался с ним. Перед Джеттом сотня разных дорог и тропинок, от пути прославленного на все королевство барда до примерного семьянина. Джетт мог ступить на скользкий путь, все опасности которого известны ему с рождения, и стать умелым вором и взломщиком, о котором могли слагать баллады. Запросто, у него есть все необходимые навыки; Джетт потрясающе лжет, у него подвешен язык, а ловкости позавидовал бы любой лисенок, шустро обманывающий хищников своим хвостом и непредсказуемым поведением. Джетт дернулся всем телом, выдохнув короткое ругательство, и Освальд спокойно отложил свое занятие, двинувшись к шкафчикам в поисках чистой ткани. — Сильно? Джетт мотнул головой. Освальд сжал его запястье и накрыл длинный, довольно глубокий порез, пересекающий костяшку большого пальца. Джетт накрыл его руку. Джетту открыты все пути и тропы, а он решил остаться тут, с ним. С убийцей и злодеем, бессмертным — когда-то — королем. Как плен, но добровольный. Освальд перевязывает его ладонь, и Джетт благодарно улыбается одними губами, приподнимается и целует в краешек губ. Освальду приятно, словно поцелуй — мазь на ожог. Освальду хочется обнять его, прижать к себе и просить, чтобы тот никуда не ушел и не бросил его. Но Освальд молчит. Смотрит по волчьи, выжидающе. На кончике языка вертится непонятливое, тихое «почему?» Так они и будут задавать друг другу немой вопрос и тонуть — один в рыжих волосах, веснушках и смехе, своободном и легком, а второй в шрамах, сильных руках и древней, незнакомой любви. Джетт любит всем своим юношеским сердцем. Первое время — которое оба вспоминают со смехом и закатыванием глаз — Джетт боялся дышать, стеснялся своей хромоты, до нервных вздохов и почти слез стеснялся раздвигать ноги, уходил прочь от касаний к своему голому телу, потому что было неловко, было страшно и не было уверенности в том, что Освальд действительно предпочитает нежность. Он касался Освальда трепетно, кончиками пальцев, будто боясь встревожить старые шрамы или оцарапать. Сейчас же Джетт спокоен. Понял, что получает любовь, и отдает ее же. Освальд любил по старому, без слов, молчаливо держа рядом с собой, точно волк из сказки, охраняющий предел. Защищал, оберегал, лелеял. Обнимал и целовал, утешая, стремясь доказать, что он уже не та фигура в броне, ищущая власть, а простой охотник, влюбленный в простого вора. Они смотрят друг на друга — хранитель ключа от всех дверей и бессмертный король — и пытаются не думать о том, что его партнер может искать в нем выгоду. Ищут подвоха, которого и в помине нет. Джетт рвано выдыхает, сжимает пульсирующий болью кулак и порывисто обнимает. Освальд обнимает в ответ, носом утыкается в рыжую макушку, вдыхая запах хвои и меда, зажмуривается, чувствуя жжение где-то в носу. — Почему? — отчаянно шепчет он. «Почему ты, Джетт? У тебя столько всего впереди, на свете столько других юных, не сгнивших сердец, а ты выбрал самое черное, самое грязное и пыльное. Почему, Джетт?» Грохот дождя, ощущение какого-то сердца бури, трагедии двух душ. Голос Джетта дрожит, звучит совсем тихо: — Не знаю. — Вспоминает тонкие шрамы и чужую, почему-то близкую ему сейчас боль. — Я не знаю. «Я не знаю, почему ты вообще со мной. Чего такого ты разглядел в костях, идиотской улыбке и шумном характере? Как тебе не скучно? Я не знаю, почему тянусь к тебе, а ты не отталкиваешь». Они оба не знают, почему и как. Понимают друг друга и начинают тихо посмеиваться. Зачем спрашивать, за что любят? Разве это важно, если любовь крепка и стягивает мягкой рубахой, обволакивает волчьей шкурой и дождливым ветром? Они просто немного запутались. И это все останется в шраме Джетта на его костяшке, растворится в дождливом дне. Новый шрам и новые воспоминания о спутанности мыслей. Больше они такого не допустят. Обещают друг другу не думать и не ломать себе мысли, чтобы быть целее.