Синий бархат и белое кружево

Ран обводит скучающим взором раскосых лиловых глаз привычный блестящий зал, в котором то тут, то там сверкают брендовые одежды и драгоценные камни, покоящиеся в золотой огранке на шеях полных дам. «Благотворительное мероприятие» – одно из самых значимых событий года – проводят, естественно, в самом дорогом ресторане в Токио. Тяжелый вздох. Какая банальщина... Блестящая обертка для мерзкой конфетки с прогнившей начинкой. Пол, как и потолок, сверкают тысячами пестрящих бликов, отражая в каждой мнимой извилистой мраморной трещинке отблеск роскошных пышных нарядов дам и костюмов дорогих гостей. Бесконечно длинные столы ломятся от всевозможных угощений: икра, коллекционное вино прошлого века и мраморная говядина, приготовленная руками самых изысканных поваров. На потолке в центре зала висит огромная люстра, свет от которой заполняет всё помещение. Единственная во всем мире. Уникальная. Каркас сделан из чистейшего розового золота. Маленькие висюльки, преломляющие мягкий золотистый блеск – чистейшие бриллианты. Одна эта люстра стоит, как всё многоэтажное здание, на последнем этаже которого располагается богатый ресторан. Даже воздух в помещении, казалось, искрится от изобилия богатства и роскоши. Хайтани снова разочарованно вздыхает. Жажда богатых людей показать остальным свое состояние вызывает у него приступы тошноты. Мерзкие толстосумы кичатся перед другими богатенькими ублюдками новой уникальной в своем роде побрякушкой, получая завистливые вздохи и проклятия за глаза. Прогнивший мир. И он его часть. Уже давно. Такой же потерянный среди блеска бесчисленных украшений и хруста крупных купюр. Прямо сейчас, как и все горделивые уроды здесь, он тоже сверкает золотым перстнем с ограненным в самой известной ювелирной обсидианом, выгибает спину в идеальной стойке в костюме из последней коллекции Gucci и лакированных туфлях от Vagabond. Это нужно. Это для дела. Подумав о своей одежде, он переводит взгляд на свою спутницу. Невероятной красоты женщина, в сравнение с которой все присутствующие кажутся безликой массой. Нежнейшие подобно шёлку васильковые волосы сейчас убраны в аккуратную прическу, выпускавшую только недлинную чёлку и две передние вьющиеся пряди. Лебединую молочную шею обхватывает плотная черная бархатная лента, из середины которой делясь на две спускается тонкая золотая цепь, соединяясь вновь на затылке. На девушке, в отличие от остальных дам в банкетном зале, платье без глубокого декольте: синий бархат почти скрывает основание ключиц. И всё же есть нечто гораздо лучше этого – вырез на спине доходит почти до начала ягодиц. Острые лопатки, натягивающие кожу, выделяющиеся позвонки и жалкий сантиметр, который отделяет страстную экстравагантность от возмутительной пошлости. Жалкий сантиметр. Незаметно для окружающих Ран голодно облизывается. Их задача состоит в том, чтобы украсть одного богатенького ублюдка для выкупа от его папочки-толстосума. И сделать это надо во время заварушки и отключения света. Быстро и тихо. Прямо сейчас люди из пятого отряда взламывают систему охраны ресторана. Он скосил взгляд на ролексы: у них в запасе семнадцать минут и тридцать три секунды. А потом в полной темноте он достанет излюбленную монтировку. Пол зальет кровь, которая хлынет горячим потоком… Он чувствует на себе взгляд лиловых глаз и аккуратную хрупкую ладонь на плече: — Потерпи. Осталось совсем чуть-чуть. Вопреки нежнейшему и невинному виду, шёпот, пониженный на несколько октав, выдаёт своего хозяина. Ран быстрым взглядом окидывает помещение. Никто не обращает на них внимание. Выхватив из ладони своей обворожительной спутницы бокал с остатками благородного напитка, он мягко ставит его на поднос проходящего мимо официанта и, перехватив изящную ручку в синем бархате, спешно покидает банкетный зал вместе с девушкой. Их личный номер находится на этом же этаже, поэтому они почти мгновенно оказываются там. Время: четырнадцать минут сорок семь секунд. Стоит им закрыть дверь, как Ран буквально прибивает к ней свою спутницу. Слышится маленький смешок и следом за ним низкий горловой стон. О, да. Если черный чокер и помогает скрыть наличие кадыка, то сам голос он изменить не в силах. Низкий, прокуренный и с хрипотцой. Голос, будоражащий всё внутри. — Такаши, я тебя сожру. Обглодаю кости без остатка. Вылижу каждый блядский позвонок, который видели эти наглые ублюдки в вырезе платья. Я избавлю тебя от их жадных взглядов. Ведь ты только мой. Моя детка. Ну же, постони для папочки. У Мицуи от этого жаркого шёпота, полного слепого обожания и больной зависимости, кружится голова. Ран такой собственник, но Мицуя не лучше – такой же больной на голову. Он запорол одно из их первых заданий. На встрече в клубе, где они должны были договориться о поставке новой партии оружия, какая-то пьяная проходящая мимо нетвердой походкой проститутка посмела завалиться якобы случайно на колени к его Рану и поцеловать длинную белоснежную шею криво намалеванными дешевой помадой губами. Спустя секунду прогремел выстрел. В голове только что жадно вылизывающей кожу мужчины блондинки зияла дыра от огнестрела. Пистолет в руках Такаши даже не дрожал. Это делали его глаза: жажда крови заливала стены его сознания густой вязкой жидкостью. Он брезгливо вытер руки, на которые попали несколько капелек чужой грязной крови, лежащей на стеклянном столике шёлковой салфеткой и направился в туалет. Лишь на секунду в глазах Хайтани мелькнуло удивление: позже пришёл азарт. Он прокрался в туалет следом. Там они долго и настойчиво целовались. Полюбившаяся с вступления в тогда еще небольшую группировку помада на лице младшего безбожно размазалась. Слюна, стекавшая по подбородкам, окрасилась в благородный ярко-красный. Они порвали рубашки: кучка пуговиц разлетелась по всему туалету. Кожа к коже. Язык в чужом рте. Звуки выстрелов почти не доходили до их сознания: настолько сильно они были помешаны друг на друге. Когда они вышли, в клубе валялись лишь обезображенные трупы, а недовольный долгим отсутствием парочки любовников Риндо, перепачканный с ног до головы багряной жидкостью, спрашивал, что у них на ужин. Казалось, прошло столько времени. Они должны были стать осторожнее, мудрее и опытнее… Ран поворачивает Мицую лицом к двери и опускается на колени. Как бы он не хотел поцеловать сочные розовые губы, прямо сейчас нельзя – им скоро нужно вернуться в зал, а значит, на них не должно быть и следа отсутствия. Всё же это очень важное задание. Беглый взгляд на руку: одиннадцать минут тринадцать секунд. Успеют. Ведь Ран знает, как довести своего малыша до экстаза. Он задирает юбку. Мицуя тут же подхватывает подол собственноручно сшитого платья, чтобы его папочке было удобнее. Ран снова голодно облизывает пересохшие от возбуждения губы. Мицуя был прекрасен. Он всегда подходил к делу с особой серьезностью и ответственностью. Вот и сейчас, вместо привычных коротких черных боксеров, округлые упругие ягодицы блондина обхватывает несколько тонких ажурных белоснежных лент. Стринги. Кружевные стринги. Ран утыкается в щель между половинками и делает вдох. Чёрт. Его детка такая соблазнительная. Пахнет развратом. Ярким желанием слиться с ним воедино. Блять… Сверху раздается тихий задушенный всхлип. Прикосновения влажного языка к чувствительному местечку сквозь даже самую тончайшую ткань дорого брендового белья кажутся такими неполными. Мицуе мало. Но Ран глух к просьбам. Не снимает белье младшего. Он лижет-лижет-лижет. Ткань промокла насквозь, а по молочным бедрам парня уже течет. Он так его хочет. Спустя несколько секунд теплое дыхание исчезает, и Мицуя вздрагивает от холодка, появившегося в мокрой от чужой слюны промежности. Слышится тихий скрип. Молния расстёгнута. Ран немного приспускает свои брюки вместе с бельем, а белые стринги пассива отодвигает на правую ягодицу, с удовольствием замечая появление небольшого натяжение от белых лент. Зная, как старшему нравится гладкая кожа, Такаши каждые две недели ходит на депиляцию. И хоть Хайтани каждый раз говорит ему, что не стоит так себя истязать, голодный взгляд любимых глаз на гладкую нежно-розовую кожу его ануса того стоит. Он его обожает. И он до дрожи рад видеть его сейчас. В растяжке нет необходимости, ведь секс у них такой же регулярный, как приемы пищи: по два-три раза за день. Первый толчок и сразу бешенный ритм. Как любит папочка. Как любит детка. Как любят они оба. Чёрт, Ран просто обожает такого Мицую. Одновременно грязного, жаждущего его член в свою дырочку, стонущего его имя охрипшим голосом и закатывающего от удовольствия лиловые глаза; и такого нежного, родного и любимого. Самого лучшего. Его. И Мицуе нравится. И обычно нежный и сонный старший, который по утрам обнимает его за талию и, уткнувшись в его волосы, досыпает пять-шесть минут, и горячий безжалостный папочка, который жёстко, до покраснения трахает его дырочку. Его бедра дрожат от напряжения, а ногти, которые он накрасил только сегодня утром, стерлись: он пытался удержаться. Семь минут девять секунд. Они не стесняясь стонут, ведь оба жаждут услышать, как их партнер наслаждается близостью. Толчок, ещё один. Сильнее и сильнее. По виску течет капля пота, которую тут же слизывает проворный язык. Мицуя бьет локтем в ребро: он два часа делал макияж! Ему отвечают извиняющейся улыбкой и ещё одним толчком. Две минуты и финиш. На лакированную дверь из красного дерева брызгает белая струя. Сделав еще пару толчков, Ран кончает во внутрь и, с особым наслаждением натянув тонкое кружево, оттягивает его и отпускает. Слышится хлюпанье. Будто мало этого, старший двумя пальцами сильнее вдавливает уже намокшую ткань в промежность – чтобы белье полностью пропиталось его спермой. Он поворачивает лицо Мицуи к себе и целует младшего. На контрасте с тем, что было – очень нежно и трепетно, едва касаясь чужих губ своими. Словно он, Такаши, был хрустальным. Слышится тиканье часов: одна минута и двенадцать секунд. С хитрой ухмылкой Ран передает младшему пистолет и поправляет подол синего платья. — Продолжим дома. Они возвращаются в зал, где уже спустя минуту слышится истошный крик.