Мою любовь не стереть

А мне так хотелось бы вдохнуть твой запах. Так, чтобы он ударил в нос, перекрыв собой все вокруг. Чтобы кроме него ничего не осталось. Только ты. Твой особый аромат леса, корицы и солнца. Я знаю, что солнце не почувствовать и не учуять. Но я делаю это - чувствую солнце, когда ты находишься рядом. А в последнее время тебя было так мало, так ничтожно мало. Ты ведь альфа. И не просто альфа, ведь с этим я мог бы справиться, как справлялся почти шесть лет. Теперь, ты – отец, любящий своих недавно рожденных детей и жену. Я знаю, что я все еще в твоей стае, и ты так часто говорил, что рад моему приходу в твой дом по выходным. И я хотел бы верить, что ты не лжешь, но не мог. Я всегда чувствовал себя чужим, но отчего-то надеялся все изменить. Глупо, но я надеялся забрать тебя у неё, забрать у Эллисон. Я знал, что не должен был даже надеяться на то, что смогу влюбить тебя. Но ведь я надеялся. Так сильно. Всей своей душой я желал забрать тебя. Увезти куда-нибудь далеко, украсть, привязать к себе, оставить твой запах солнца на своих плечах и волосах. Быть бетой, омегой, заменой, кем угодно. Лишь бы рядом. Я бы хотел чувствовать твои руки на своих плечах, просыпаясь по утрам и засыпая за полночь. Чувствовать тебя каждой клеточкой своего тела. Я бы продал душу за возможность просыпаться рядом с тобой и, выпутываясь из кольца твоих рук, идти заваривать нам большие кружки ароматного чая с лимоном. А ты бы просыпался почти моментально – слух слишком чуткий, и шел бы за мной. Прижимался бы своим телом ко мне, пока я старался ровно нарезать лимон, и целовал бы в шею, посылая толпы мурашек вдоль позвоночника. И я был бы так счастлив, что больше никаких людей не нужно было бы. Я бы отказался от всех. Клянусь. Тебе стоило бы лишь попросить, и я бросил бы все, убежал от всех, чтобы только быть рядом. Но ты не попросил. Ты простил Эллисон за всю боль, что она причинила, и принял её обратно. Отказался от идеи создать стаю, приняв лишь меня, окончил школу и поступил в тот же колледж, что и Арджент. Арджент, четыре года назад ставшая молодой миссис Маккол. Я знаю, у вас была красивая свадьба. Ты присылал мне фотографии, якобы в Англию, где я искал несуществующих родственников. Я знаю, что поступил подло, солгав тебе, но я не мог прийти. Я бы сломался в ту же секунду, когда ты произнес клятву. Я бы рассыпался на миллиард кусков, если бы увидел, как ты целуешь её, стоящую в белом платье. Я солгал тебе, и как последний трус прятался на давно заброшенном складе, где Дерек тренировал нас в первые месяцы. Это глухое, пыльное место уже давно стало моим домом. Об этом знают все. Все, кроме тебя. А, может, ты тоже знаешь, просто закрываешь на это глаза, продолжая убеждать себя, что я живу в съемной квартире на окраине города. Так ведь всегда было легче, правда? Думать, что я в порядке, что я не рассыпаюсь, каждый чертов день на куски, когда вижу тебя с детьми и женой. Все знают, что я чувствую к тебе. Все видят, чувствуют и чуют. Все кроме тебя. Ты настолько ослеплен своим счастьем, что не видишь едва заметных темных пятен моей любви на твоей солнечной жизни. Наверное, это и к лучшему. А я ждал и страшился того момента, когда ты все поймешь. Когда в один прекрасный момент твои глаза все-таки распахнутся, и ты заметишь, как бледна моя кожа и как темна моя любовь к тебе. Как глубоко она въелась под кожу и выжгла все внутри, не оставив за собой ни частички здоровых чувств. Я не мог есть, не мог спать, не мог думать. Я никого не видел. Ни женщин, ни мужчин. В моем сердце, в моей голове, в моей душе был и есть только ты – яркий, блистательный, недосягаемый. И, наверное, мне стоило бы уйти. Знаешь, я ведь пытался. И я говорю не о той неделе, когда я сбежал из Бекон-Хиллс, и вернулся избитый и мокрый, словно уличный пес. Я хотел уйти насовсем. Туда, откуда не возвращаются. Даже попытался, да только не вышло. Я знаю, что Стайлз не рассказал тебе, как они с Дереком два раза вытаскивали меня из петли. Стайлз с Дереком. Почему у них все так радужно сложилось? Почему мне не досталось даже сотой части от их счастья? А помнишь, ты даже удивился тому, что мы со Стайлзом стали ближе? Все спрашивал, чем мы занимаемся и почему я стал так часто зависать в особняке Хейлов? А я отшучивался чем-то нелепым и совершенно глупым. А ты хмурился и молчал, недоверчиво глядя на болтающего Стайлза. А потом просто забывал, чтобы нахмуриться в следующий раз, увидев меня рядом со Стилински. А ведь он просто старался вытащить меня из трясины моих больных чувств, ожиданий и безнадежных мечт. Я видел, как он старался. Но знаешь, я не хотел спасаться и видеть других. Ведь даже в самых ужасных кошмарах у меня был ты. Абстрактный. Недоступный. Но ведь был. И я не хотел менять тебя на кого-то. Глупо, знаю. А помнишь, ты спрашивал, почему я так люблю играть с твоей дочкой? С маленькой Олли, которой так далеко до принцессы? Ты спрашивал: почему не с Алексом? Ведь он мальчик, волчонок, умеющий перекидываться. А ведь все так просто. Ответ на поверхности, на которую ты даже не попытался взглянуть. Посмотри на свою дочь, Скотт, посмотри. Она – это ты. Твоя юная копия с длинными темными косами. В ней так мало от Элиссон и так много от тебя. Я всегда любил её своей темной душой. Она была тем, что останавливало меня от падения в бездну ненависти к твоей дорогой охотнице. Я держался на краю, только из-за мысли, что не будь Эллисон, не было бы и Олли. Это держало меня. Всегда держало. Знаешь, ведь именно это и спасло их тогда. В том темном подвале, когда новоприбывшие омеги хотели разорвать твою жену и дочь на куски, вырвать их сердца и изломать все кости. Если бы они не схватили Олли, я бы не стал спасать твою жену. Я не стал бы искать её, не стал бы помогать тебе. Я бы смирился. Ушел, спрятался, сделал бы что угодно. Я бы молился о её смерти. Но я бежал, стирая ноги в кровь, я припадал к каждому следу, стараясь выхватить запах яблочного шампуня девочки. Я выл, и царапал кожу на ладонях отросшими когтями. Я искал её, я старался. И когда я залетел в тот подвал, я не думал. Я не думал о том, что я в меньшинстве. Я не думал о смерти и крови, о том, что ты еще на другом конце города, о том, что я погибну. Я видел перед собой лишь огромные карие глаза, смотрящие на меня обращенного с детским восхищением и уверенностью, что теперь все будет хорошо. Я не мешкал и не старался договориться. Я кидался на всех, кого мог достать, закрывая спиной твою семью. Я рычал, разрывал податливую плоть когтями, старался достать до горла. Не знаю как, но я ведь смог завалить двух. Я убил двух людей ради твоей семьи. И не важно, что люди эти людьми не были. Чудовища. Но я тоже чудовище. Я убил. Я омыл свои руки кровью. Я чувствовал триумф до тех пор, пока на моем горле не сомкнулись чьи-то зубы, и я не повалился на пол. Я старался скинуть огромного по меркам омег оборотня, который старался добраться до трахеи и поскорее её вырвать. Воздух не поступал, горло жгло, а глаза застилало от боли. Это не было похоже на то, как нас тренировал Дерек, Дитон, или даже ты. Это было по-настоящему. Это было страшно. Я слышал крики. Сквозь туман боли разобрать их было сложно, но я знал, что кричала Эллисон, кричала Оливия. Кричал я. Рычали оставшиеся омеги над трупами своих братьев. Мир тонул в крике и крови. А я больше не мог никому помочь. Знаешь, я ведь чувствовал, как жизнь покидает меня. А потом давление на горло исчезло, и я увидел тебя, залетевшего, словно ураган и бросившегося прямо на моего мучителя. А потом появился и Дерек. Стайлз. Питер. Ты собрал всех, чтобы спасти свою семью. Ты пришел, чтобы спасти и меня. Я не мог пошевелиться, пока вы разбирались с оставшимися омегами. Я просто лежал на залитом кровью полу и напрягал все свои силы, чтобы не провалиться в темноту. Мне не хотелось умирать, не взглянув на тебя. Не убедившись, что ты цел. Я любил тебя и сейчас, умирая. Я был рад умереть за то, чем ты дорожил. Не знаю, сколько я боролся с болью и темнотой, но когда тонкие загорелые ручки прикоснулись к моим щекам, мне показалось, что мир наконец-то перестал кружиться в бешенном ритме. Олли. Живая и невредимая. С огромными влажными глазами, смотревшая на меня, будто на героя. Такими глазами никто не смотрит на убийцу – так смотрят на героев. А я героем не был. Она плакала. Я чувствовал, как её слезы капают мне на шею и подбородок, но сказать ничего не мог. Говорить сложно, когда твое горло похоже на пособие для медиков. Я знал, что я умираю. Знала и она. Видеть тебя залитого кровью было странно. Ты сам смотрел на меня странно. Так, как будто я был единственным, что тебе дорого, чем ты дорожил. Я помню, ты что-то спрашивал у меня, но реплики упорно вылетают из головы. Я уже не помню, что ты хотел мне сказать. И не помню, что я хотел ответить. Но это не важно. Я ведь все равно не смог. Хрипел и плакал. Это все, что я мог сделать. И ты плакал. Держал мою голову на своих коленях, гладил по волосам и плакал. Здесь больше не было ни Элиссон, ни Дерека, ни Олли. Не было никого. Мы были в этом подвале вдвоем, избитые, залитые кровью и окруженные трупами. Мы были одни, и я снова видел только тебя. Не было ничего важнее тебя. Ты был так близко, и, умирая, я был счастлив. А ты что-то шептал, но мне было не разобрать. Я изо всех сил старался понять хоть слово, но не мог. Сил становилось все меньше, и темнота обволакивала меня со всех сторон. Я больше не мог держаться. И тогда, помнишь, я собрал все оставшиеся силы и прохрипел: «Я тебя люблю». А потом сознание мое отключилось, но я могу поклясться, что чувствовал твои губы на своих. Я знаю, что чувствовал. Это были твои губы. И тогда я умер. Знаешь, Скотт, если бы ты мог знать, что здесь, чувства уходят. Пропадают мысли и воспоминания, исчезает боль. Здесь нет места страданиям и любви. Здесь ничего не имеет смысла. Они говорят, что здесь, моя любовь к тебе слабеет, а твое лицо пропадает из моей памяти. Здесь, это называют перерождением. Здесь забывается прошлая жизнь. Но знаешь, Скотт, что бы они ни говорили – это не правда. Мою любовь не стереть, не убрать одним взмахом чьей-то руки. Мои чувства горькие, темные, цепкие. Они - сильнее беспамятства. Я люблю тебя, Скотт. И всегда буду...