Неполноценный

      Он мало что помнил отчётливо в своей жизни. Воспоминания выцвели довольно давно, и мало что до сих пор оставалось ярким, достойным запоминания.       Единственное, что он помнил очень отчётливо в своей жизни — боль.       Её было слишком много. Начиная тем, что его отдали в детдом, хотя вёл он себя вполне послушно (вспоминая себя после стольких лет), заканчивая тем, что он лежит в пыли и асфальтовой крошке, не в силах даже пошевелить пальцами единственной руки.       Единственной, да.       Из детдома его забрали странные люди. Пугающие. Страшные. Внушающие одним своим видом ужас. Как он потом узнал, обычно забирали только девочек. Почему забрали его — отдельная история. Кто-то из людей что-то почувствовал от него, после чего его тоже решили забрать. Один из самых кошмарных дней в его жизни.       Его забрали в какую-то башню. Везли далеко, очень долго, далеко не комфортно, да и по прибытии не стали особо церемониться. Всех рассадили по камерам, напоминающих тюремные, говоря, что это всё для их блага и блага неких Валькирий. Он даже поверил в это.       Дурак. Просто дурак. Их просто пичкали какой-то жидкостью, от которой очень болело всё тело. Горело, ломило, морозило, выгибало от боли. И ладно бы это было лишь раз в неделю с нормальными условиями проживания. Но нет — спал он на жёстком холодном матрасе, без одеяла, кормили их всего лишь два раза в день, по минимуму, лишь бы не умерли. Зато кололи странной жидкостью каждый день. Это было невозможно. Но как-то он выживал. — Поразительная устойчивость к Хонкаю, — говорили врачи… Нет, не врачи — монстры. Вивисекторы, как их называли более старшие девочки.       Ему же было всё равно, как их называть — даже говорить было тяжело, что уж там говорить об остальных действиях. Ему было сложно двигаться, практически невозможно, но охранники таскали его до камеры и бросали на холодный пол, оставляя пайку по указанию врачей, чтобы не умер раньше срока. Было страшно. Было больно. Но он верил, что он может помочь этими тестами, пусть и не понимал, почему с ними всеми так жестоко обращаются.       Он не знал, сколько времени прошло с первого дня и первого укола. Наверное, много. Или очень много. В любом случае, его вера в то, что он делает благое дело, испарилась. Но однажды случился взрыв. И терпение его тоже взорвалось. Он чуть не сломался, но этот взрыв дал ему надежду убежать. И он убежал. Чудом, стоит сказать — всюду носились те самые охранники и учёные, убивая девочек. Страх не сковал тело, но лишь подстёгивал силы и ужас, вызванный литрами выплёскивающейся из тел крови.       Во время побега он увидел девочку с лиловыми волосами. Девочку, которая сама убивала охранников и учёных. Он помнил её — Сирин, та, что давала другим надежду, но сама падала во тьму. Они дружили, поддерживали друг друга, как могли. Но она не копила в себе свет, а лишь отдавала. Это было видно невооружённым взглядом, особенно теперь, когда вокруг неё плавали странные копья и пробивали головы и груди людей. Ему вновь стало страшно, но одновременно с этим — обидно. Лучик света перестал светить, явив миру тьму, что копилась в ней месяцами, а может и годами — он всё ещё не знал, сколько прошло времени. Страх снова взял верх над горечью.       Бежать, бежать, бежать… Единственное, о чём он думал тогда, это то, что нужно бежать, если он хочет жить. А жить он хотел до боли в печёнке, до спазмов в желудке, до огня в лёгких. Чудом он выбрался на улицу и мигом понял, почему было так холодно — на улице шёл снег, дул жуткий ветер, а температура воздуха была в районе минус двадцати пяти-тридцати. Он мигом замёрз, и его голову даже посетила крамольная мысль вернуться в башню, но он так же быстро отмёл её — не для того он убегал, чтобы возвращаться туда, где он ощутил очень много боли и отчаяния. И он вновь побежал.       Было холодно. Очень холодно. Ноги болели, лёгкие горели, сил не было, но он продолжал уже даже не бежать, а просто идти. Идти сквозь бурю, сквозь снег, сквозь чёртов холод, преодолевая собственные пороги. Возможно, он умрёт. Но он умрёт свободным, свободным от той боли, что доставили ему врачи и охранники, так думал он. И вот, когда мальчик начал падать, его подхватили сильные руки и замотали в очень тёплую, почти горячую куртку, которая поглотила всё его тело. Сознание отключилось, успев услышать лишь грубые, но в то же время приятные слуху мужские вскрики.       Очнулся он уже в тепле, в какой-то палатке. Над ним водили странными приборами, отчего он попытался попятиться… Но не получилось. Он не чувствовал ног и левой руки. Даже больно не было. Но было страшно. Очень страшно. И люди в палатке подтвердили, что он не сможет ходить, а ноги и руку придётся ампутировать, чтобы не пошло заражение Хонкаем или же чтоб не случился банальный некроз. Он не знал, что значат слова «ампутировать» и «некроз», но его видимо решили добить, рассказав, что это значит.       Он плакал. Долго плакал. Он истерил. Он просил помочь. Сохранить его руку и ноги. Но единственную помощь, которую ему могли оказать — это ампутация. Ему пообещали ещё помочь после этой нелепой «помощи». Не отдать в детдом, снова, а многому научить. Пристроить к какой-нибудь семье. Подарить ему любовь и спокойствие.       И он поверил. Не мог не поверить этим добрым лицам, говорящим такие добрые слова. Всё познаётся в сравнении, вот и он сравнил ужасных учёных и охранников, которые его постоянно кололи и едва кормили. Теперешние же люди и общались более ласково, пусть и довольно жёстко, но правдиво сообщили о проблемах с конечностями. Кормили довольно вкусно и достаточно много, чтобы наесться. Особенно по сравнению с той «похлёбкой», что ему давали в башне.       Он слышал взрывы и крики со стороны башни. Он хотел помочь, но не мог. Рука и ноги отказали. Помочь же другим с начала побега он вряд ли мог — на тот момент его волновала своя собственная безопасность. Его собственный страх. И пусть он помнил о других детях и о Сирин в частности, рассказать о них он пытался очень неохотно. Ведь они дружили. А друзей предавать — это плохо. Даже ставших чудовищами.       Спустя небольшое количество времени его увезли. Увезли на огромном летающем корабле, где и провели операцию ампутации. Больно не было, лишь грустно. Очень грустно. Но он успокаивал себя тем, что ему подберут семью. Любящую семью. Пусть он и остался без руки по плечо и без ног чуть выше колена, у него всё ещё оставалась одна рука. Он не будет нахлебником. Он будет учиться. Он будет стараться. Он добьётся не многого, но достаточного для хорошей жизни. Не посрамит новых родителей.       Его посадили в электрическую каталку, управляемую специальным рычажком. Так он мог передвигаться почти сам, а модификация колёс, чтобы он мог преодолевать и лестницы, снижала потребность в помощи при передвижении до нуля. Пока летели в какой-то город, его решили подучить хотя бы основам грамоты. На одном из таких уроков он спросил, почему других не посадили с ним. Было видно, что взрослые колеблются, не хотят ему говорить, но какая-то тётя довольно грубо сказала, что выжил лишь он один. Это был сильный удар, но не настолько, как потеря руки и ног.       Когда его привезли в дом, на его пороге стояла семья и выглядывала кого-то. Как оказалось, его. И семья из мужчины и женщины была вроде бы рада видеть его. Это было… Приятно. — Как тебя зовут, мальчик? — Спросила ласково женщина, наклоняясь к нему, чтобы их глаза были на одном уровне. — Код номер двенадцать-два-ноль-А. — Со всей серьёзностью ответил он, думая, что это его имя.       Взрослые, которые его привели, чрезмерно занервничали. Мужчина за женщиной нахмурился, но сама женщина не дала поводу и времени для споров, которые наверняка бы возникли. — Мальчик, это не имя. — Мягко произнесла она. Голос её лился весенним ручейком, успокаивая, не давая руке и ногам вновь разболеться, как иногда бывало после операции. — Тогда… Тогда у меня нет имени, — мальчик резко загрустил, осознавая свою неполноценность. Люди за его спиной ещё больше занервничали, а мужчина спереди стал ещё более внушительным и грозным, но эта суровость была направлена не на мальчика, а на тех, кто стоял сзади. - Я помню только свой код. Имени же я не помню... — Хочешь, я дам тебе имя? — Улыбнулась она мягко и ободряюще. Её взгляд не был наполнен презрением, отвращением, да даже безразличным он не был. Она действительно была счастлива. — Д… Да… — Смущённо ответил мальчик, сам удивившись, насколько ему этого хотелось. — Тогда как насчёт… М-м-м… — Женщина задумалась буквально на несколько секунд. — Кано?       Имя было явно японским. Сам мальчик был русским, которому пришлось учить английский в башне - все в ней говорили на английском. А на корабле ему вживили чип, чтобы он мог понимать и другие языки. Но имя ему нравилось. — Кано, — прошептал он с улыбкой на глазах. — Кано, — вновь, но уже громче произнёс уже не безымянный мальчик. — Мне нравится.       Возможно, его жизнь ещё не потеряна для него? Тем более, что люди, привезшие его сюда, пообещали ему в скором времени организовать протезы, чтобы можно было жить более полноценной жизнью.       Как же он ошибался.       Сначала протезы задерживали довольно долгое время. Он научился управляться одной рукой, пусть новые родители и помогали по мере сил и возможностей. Но он смог. Мало какие навыки требовали одной руки, но он нашёл если не своё призвание, то хоть частичное место в мире — он начал помогать печатать статьи своему отцу. Одной рукой он мог печатать текст настолько же быстро, как кто-нибудь с двумя руками. И Кано даже гордился этим навыком. Он мечтал быть достойным своей семьи. Мечтал помогать ей, отдавая всего себя.       Потом случилось что-то, отчего его родители ходили хмурыми и слегка испуганными. По новостям начали показывать, что обострились прорывы Зверей Хонкая. Текущие Валькирии были слабо подготовлены к такому потоку монстров, что уничтожали людей и самих девушек-воительниц. Естественно, люди напрягались и боялись. Все были как на иголках, но старались поддерживать положительный настрой. А с родителями отношения начали охладевать, причём слишком быстро. Кано не понимал, почему к нему стали относиться довольно сдержанно, потом с прохладцей, а вскоре и чуть ли не с игнорированием.       А в конце случился он. Прорыв Хонкая в Токито. В городе, в котором и жил Кано. Родители ушли на работу и больше не вернулись, сам же Кано остался дома и принялся за печатание очередной статьи. А в Токито резко стало тяжело дышать, а улицы заполонили Звери Хонкая. Оказавшись на улице в поисках родителей, в панике, Кано ехал на своей коляске с максимальной скоростью, выжимая всё, что только можно было. Но что может противопоставить пусть и высокотехнологичная, но всё же коляска, против Зверей Хонкая? Правильно, ничего.       И вот, момент истины. Кано лежит в асфальтовой крошке, весь укрытый пылью и грязью, не в силах даже пошевелить единственной рукой. Всё болело, не желая более двигаться. Он понимал, что настал его конец. Звери обступили его уже умирающее тело, пока уже парень по возрасту (пусть для многих он и оставался мальчиком-сопляком) готовился к своей смерти. Его бросили. Все его бросили. Не было ни друзей, готовых помочь, ни родителей, ни кого иного. Его банально предали. И тут он внезапно услышал странный, словно бы металлический голос. — Слабак.       Кано нечего было ответить на это, поэтому он смолчал, просто закрыв глаза. Но голос не желал просто так отступать. — Что, даже ничего не сделаешь? — А что я могу? — В лёгком отчаянии спросил этот голос пацан. — Я инвалид. Я слаб, ты сам это сказал. Даже борьба не принесла мне ничего, кроме смерти. — Ты всё ещё жив, хочу заметить. — Если бы Кано мог чувствовать говорящего, то он сказал бы, что тот наклонил голову в недоумении. — И даже в сознании. — А надолго ли это? — С принятием спросил пацан этот металлический голос, который почему-то казался смутно знакомым. — Ну, если ты собираешься просто сдаться, отказаться от своей жизни, то ненадолго. — Голос «скрестил руки» на груди, намекая, что у него явно есть ещё один выход из ситуации. — А у меня есть выбор? — Кано смог подняться на руке, чтобы узреть монстров, которые почему-то не спешили его убивать, попросту обступив его. После принятия своей судьбы страха уже не было. — Всегда есть выбор, — «злобно улыбнулся» голос. — Ты можешь просто принять своё положение и умереть, как какая-нибудь шавка подзаборная, — это сравнение очень не понравилось Кано. — А можешь принять мою помощь. И поверь, ты будешь этому несказанно рад. — И я… Выживу? — В неверии спросил Кано голос, который гулко рассмеялся. — Лучше, мальчишка. Ты будешь Жить, а не Выживать.       Внезапно Звери Хонкая задрожали, завибрировали, чтобы распасться на мельчайшие кусочки. Они стали похожи на бело-розовую массу, которая потянулась в сторону Кано. Тот слегка запаниковал, ибо это выглядело жутко, но голос успокоил его, заявив, что так и надо. И, когда эта масса доползла до пацана… Она налезла на ампутированные конечности, почему-то на ногах почти до ляжек, образовав своеобразные коконы, которые развалились спустя несколько тяжёлых десятков секунд, явив взгляду Кано… Просто потрясающие воображение протезы, которые не чувствовались чем-то чужеродным. Нет, они чувствовались, как родные конечности. Из костей, плоти и крови. И он именно ощущал прикосновения пальцами к асфальту, ткани футболки, своим волосам. На него даже слегка нахлынул сенсорный шок. Розовый же свет энергии Хонкая сменил свой цвет на зелёный, что мягко пульсировал в такт биения сердца. — Кто ты такой? — В непонимании и шоке спросил он голос, который прозвучал в этот раз куда ближе, чем раньше. — Я — это ты, — злобно, даже почти яростно прошептал ему на ухо голос, в котором Кано с трудом, но узнал свой голос, обезображенный металлическим скрежетом. — Только сильный, в отличие от тебя, слабака. Свободный, в отличие от тебя, скованного тысячами оков.       Если насчёт свободы пацан ещё готов был согласиться, то насчёт слабости Кано теперь поспорил бы. В новых конечностях ощущалась сила, и немаленькая. Неуверенно встав на ноги и даже ни разу не упав, он сделал осторожный шаг, затем ещё один. И ещё. И ещё. Шаги становились всё чаще, его скорость росла, и наконец он перешёл на бег. Пять, десять, пятнадцать, двадцать пять, тридцать пять, пятьдесят. Он уже побил рекорд самого быстрого человека из обычных, не кого-то подобных Валькириям, но продолжал набирать скорость. Ветер трепал его волосы, развеивая их, не давая упасть на лицо. Отчего-то хотелось кричать, яростно, радостно, живо. И он закричал. Это был не обычный крик, он скорее напоминал боевой клич. — Ты слишком долго спал, — продолжал говорить голос. — Слишком долго подавлял свою боль. Разве это не преступление против себя? — Что ты имеешь в виду? — Замедлился Кано, остановившись на относительно целом участке дороги, которая вела в школу, в которой он учился. В которой он виделся со своими друзьями (а настоящими ли?) и просто знакомыми. Вот бы они сейчас удивились… — А то, что пора забрать должок с людей, что причиняли тебе столько боли, — пояснял как маленькому голос. — Разве ты не хочешь заставить этих ублюдков прочувствовать всё то, что чувствовал ты? — Но… Не все люди же такие! — Попытался заступиться Кано хотя бы за своих приёмных родителей, за учителей… Которые бросили его, и которые как раз смотрели на него с презрением, пусть и хорошо скрываемым. — Ты сам в это не веришь, — заключил голос, почувствовав слабину. — Да, есть хорошие люди, но поверь мне, их крайне мало. То, что тебе с этим слегка повезло, только лишь слегка, и то сомнительно, не говорит о том, что таких людей большинство. Вспомни учёных, что ставили над нами опыты.       Одной фразой голос опустил разум Кано на глубину, в пучины отчаяния, боли, страха. — Разве они заслуживают жизни, скажи мне? — Они говорили… — Мало ли что они говорили! — Вдруг рявкнул голос. — Ты видел их безумные ухмылки, ты ел те остатки, что они «щедро» давали вам и называли это едой, ты подвергался битью, ежедневному, между прочим. Таких людей слишком много в этом мире. Людей, похожих на монстров, даже не животных — животные хотя бы себе подобных не убивают. И ты всё ещё считаешь, что они достойны спасения? Достойны жизни?! — Нет… — Прошептал уже иным голосом пацан, сжимая кулаки от наполняющей его ярости. — Тогда давай покажем этим людям, каково это — быть на нашем месте. — Злобно улыбаясь подталкивал Кано голос. — Покажем им нашу силу Херршера Хонкая.

***

      Взрыв энергии Хонкая уничтожил близлежащие здания. Разрушил чуть ли не до основания. Новый Херршер родился, и он готов нести смерть людям и всей человеческой цивилизации. Небольшая проблема была лишь с его носителем — парнишка был хоть и трусоватым, слабым, но добрым. И поддерживать его в состоянии ненависти ко всему человеческому будет несколько тяжеловато. Как ни странно, при наличии такого ущербного тела, которое пришлось чинить с помощью Хонкая, пацан обладал каким-то странным типом сильной воли.       Но сейчас он в состоянии ярости, так что перехватить контроль над телом было нетрудно. Херршер яростно улыбнулся, предвкушая разрушения и смерти. Откуда-то показались Звери Хонкая, которых тот мигом взял под контроль. Это был Херршер Повеления, что мог контролировать саму энергию Хонкая. Контролировать, усиливать, ослаблять, направлять, играть с ней так, как только ему будет угодно. Его повреждённые конечности впитали в себя энергию и материю, из которой состояли все Звери Хонкая, приобретя жёлтый цвет вместо зелёного. Они стали куда сильнее, сильнее даже, чем когда мальчишка бежал по дороге. Обновлённой рукой парниша мог поднять больше семи сотен килограмм, проблема была в его позвоночнике, который бы не вынес такого издевательства. Пока не вынес бы. — Слабак.       Херршер презирал своего носителя за слабость, но, благо, он мог прикрепить к себе что-то типа экзоскелета, который бы взял на себя большую часть нагрузки. Но сейчас этого не требовалось. Наоборот — вместо того, чтобы находиться на земле, отчаянно хотелось взлететь. Развоплотив одного Зверя низкого ранга, Херршер сотворил себе крылья, похожие на птичьи. Перья, выступающий коготь, полости в псевдо-костях, всё как полагается. И в то же время он услышал откуда-то зов своего Хранителя. — Горыныч? — Слегка удивлённо спросил в пространство Херршер. — Вот уж не ожидал, что ты проснёшься вместе со мной.       Но, пока его Хранитель летел сюда, можно было и поразвлечься с людишками, что ещё остались живы в этом треклятом городе. Херршеру не нужно было знать его название, чтобы разрушить, что он и принялся делать, явно наслаждаясь процессом. Взмыв в небеса, он сделал пару кругов и выполнил несколько пируэтов, привыкая к смещённому центру тяжести, отчётливо чувствуя восторг носителя. Сейчас ему было плевать на человеческие жизни. — Не беспокойся, — Херршер прикоснулся к груди, стоя на высоком здании. — Они все заплатят за нашу боль. Ведь мы вместе. Я и ты. — Я и ты… — Прошептал на миг перехвативший контроль носитель. Херршер позволил сказать ему пару слов. — Пусть они ответят за всё сполна.       Херршер довольно и яростно улыбнулся, оскалив заострившиеся из-за Хонкая зубы. О да, сейчас он хищник, что вышел на охоту за своими жертвами. И сегодня он соберёт кровавую дань, что причитается им обоим. Ведь они — одно целое. Две стороны одной медали. И обе этих стороны желают лишь одного.       Мести.