Афтершок

Район Марина ВС: 21:25       Густой туман низко висел над Дворцом изящных искусств, простираясь мимо моста Золотые Ворота всего в трех милях от берега. Видимость была слабой, не более дюжины ярдов в любом направлении. Дворец изящных искусств занимал три акра того, что когда-то было Панамско-Тихоокеанской международной выставкой 1915 года.       Архитектор воплотил тут причудливую комбинацию возрождения и модерна. Греко-римские постройки соседствовали с четырехэтажной бетонной коринфская колоннада цвета ржавчины и массивной ротондой, отражающейся в водах мелководной лагуны, протянувшейся вдоль всего комплекса.       Сегодня ночью капители колонн и каменные слезящиеся фигуры стояли укутанные холодной белой вуалью, массивный патинированный купол ротонды был едва виден над туманным берегом, воды лагуны выглядели тусклыми и плоскими. Полицейские офицеры собрались у обочины и в кооперации с пятью другими патрульными машинами разделились, исследуя территорию.       Малдер, Мейер и двое патрульных вошли в комплекс с травянистого склона холма в самой южной части парка, следуя за светодиодными индикаторами, к небольшой лесополосе, окаймляющей лагуну. Малдер держал карманный сканер CellScope в руке и вел группу вперед. Сигнал был сильным, не более чем в 450 метрах от источника, который исходил из самого густого участка зелени к востоку от края лагуны. Его сотовый во внутреннем кармане пальто все еще болтал и чирикал, подгоняя их вперед. Все вокруг них как будто стихло, их словно окружило упаковочной пузырчатой пленкой.       Шаги мужчин были осторожными и тихими, заглушаемые влажной травой. Вся группа напряжённо молчала. – Подождите, я думаю, мы поворачиваем. – тихо сказал Малдер проведя сканером вперед-назад по воздуху перед собой, пытаясь определить направление. Впереди была роща сливовых деревьев, окруженная низкой круглой живой изгородью.       Светодиодный индикатор указывал на общее расположение куста. Мейер и Малдер обменялись взглядами, четверо мужчин разбились на группы по двое в каждой, окружая с обеих сторон рощицу.       Малдер и патрульный взяли сторону лагуны и направились вокруг сплошной линии ухоженных кустов, тщетно вглядываясь в поисках тени движения среди зарослей. Листья деревьев свисали, как мокрые черные тряпки, переплетая ветви. Они прошли четверть круга до того, как сканер начал вращаться вправо. Малдер переложил сканер в левую руку и вытащил пистолет, патрульный последовал его примеру. – Он в центре, – прошептал агент и, перехватив взгляд мужчины, одними губами сказал – три,… два… один …       По команде они прорвались через изгородь, целясь из оружия за стволы деревьев, через ветки и в темные углы, судорожно осматривая то, что вскоре оказалось очень темной пустой поляной. – Проклятие…       Малдер снова посмотрел на сканер. Сигнал читался в пяти метрах левее. Малдер сунул руку в карман и вытащил фонарик. Повернув влево, он осветил скомканные складки темного пальто, валявшегося в подлеске под сливами. – Эй, вы нашли что-нибудь? – это Мейер и другие мужчины пробирались через кусты.       Малдер наклонился, поднял лацкан черного пальто Скалли и вытащил из внутреннего кармана ее мобильный телефон. – Ее? – спросил Мейер.       Малдер потер подбородок тыльной стороной ладони и посмотрел на него удрученным взглядом.

***

      Они отъехали от рощи и оказались на холмистом травяном склоне. Малдер сунул выключенный телефон в карман. – Нам нужно разделиться и осмотреть комплекс со всех сторон. Мейер и два патрульных прошли вперед, влево и назад.       Малдер пошел прямо… в том направлении, куда его подспудно тянуло. С оружием в руке он направился в сторону от остальных к цементной дорожке лагуны, низкая зеленая скамейка в парке прыгнула в луч его фонарика как раз вовремя, чтобы он не зацепился за нее ногой.       Он выключил фонарик, в тумане он был бесполезен. Он моргнул один или два раза, дожидаясь пока зрение привыкнет к темноте. Теперь он мог видеть приглушенные кроны деревьев и тонкую холодную полоску воды, едва освещенную полумесяцем. Когда он подошел ближе, послышался шум фонтана в лагуне и ленивое крякание сонных уток, дрейфующих в пропахшей водорослями воде. Он добрался до бетонной дорожки и быстро и бесшумно пошел на север вокруг лагуны.       «...Я только что вернул ее…»       Внутри одна часть его разума контролировала хватку пистолета, незаметность своих шагов, другая полностью обратилась в слух, с особой чувствительность проверяя и перепроверяя все, что его окружало, анализируя все внешние раздражители, движение воздуха, приглушенный звук. Эхо в тумане, шорох в кустах и зыбкие дуновения миниатюрных теней, серых на белом.       Вопреки его воле, внутренний голос шёпотом омыл его концентрацию, словно темно-синее пламя, питая и подпитывая его основное внимание, приводя каждый нерв в состояние полной боевой готовности. Его сознание словно говорило с ним… воспоминаниями, верованиями, истиной, которая скрывалась за рамками его понимания, чтобы медленно истекать кровью всякий раз, когда страх пронзает его.       …природа безразлична к тому, живем мы или умираем…       Он верил, что это правда, иначе как так ей удалось снова отвлечь ее от него – так небрежно вернуть ее и снова забрать. Испытывать его таким образом снова и снова в бесчисленных сражениях — одни быстрые и тяжелые, другие медленные и ужасные.       Он сохранял быстрый и ровный темп, его глаза зорко метались взад-вперед по тропинке и обратно к воде, пытаясь уловить тончайшие вариации естественного фона.       …что-то, что мы не выбираем… Какой больной ублюдок мог изобрести настолько коварную болезнь, что ему пришлось бы наблюдать, как она увядает на его глазах, уменьшается с каждым днем, тускнеет и исчезает в смятых простынях больничной койки. Заставляя его сражаться с ветряными мельницами, чтобы собрать все ответы — искать, бежать, убивать.       Но была ли это та самая рука, которая изобрела способ спасти ее, вернуть ее измененной, но такой же теплой, воспрявшей духом, такой же солнечной, что иногда слепившей его? И затем, как только сладкая передышка послужила тому, чтобы восстановить его, дать ранам затянуться, ее снова оторвали от него, чтобы втянуть в новые сражения, новые запутанные узлы, оставив его молиться всем, кто только будет слушать это. Он мог распутать веревки вовремя, чтобы поймать ее.       …что произойдёт, когда у меня закончится время… Быстрым шагом он подошёл к северному острову лагуны — темному и заросшему листвой. Тропа изгибалась влево и уходила к северному концу громадной каменной колоннады. Как только он миновал край острова, его слух уловил очень тихие голоса.       Одинокий голос струился прямо над водой, сглаженный и полированный туманом, легче воздуха — голос, который он знал, мог четко различить в огромной толпе. «…она здесь…она близко…»       Он перешел на легкий бег и покинул остров, следуя по извилистой тропе на запад, окруженной монтеррейскими кипарисами. Агент миновал сетчатый забор, окаймлявший стоянку, и остановился у первой группы шестифутовых колонн, поддерживающих возвышающуюся полукруглую греческую колоннаду.       Малдер прижался спиной к холодному мокрому камню и, крепко прижав оружие к себе, сделал выпад влево, вытянув руки прямо, целясь стволом в комплекс слева направо, его прицел не остановился ни на чем. Его слух подвёл его. Лишь порыв ветра прошелестел рядом.       Теплое облачко дыхания вырывалось из его рта, покрыв испариной его лоб, оседая на волосах. Он снова взглянул на часы — 49 минут, его пульс стучал быстрее, чем ему бы хотелось.       …Мне нужно больше времени…       Его подсознание возвращалось к простейшей тактике – мольбе.       Мольбе к тому, кто контролирует этот искривленный и надуманный мир дать ему хотя бы немного пространства для маневра. Сколько ошибок он допустил? Сколько оплошностей? Кому пришло в голову наполовину завязать ему глаза в этом густом тумане и оставить возиться с эхом и ложными уликами? Это было несправедливо, это было неправильно.       …мне нужно ещё немного времени …       Он ступил на открытую дорожку между колоннами слева и изогнутыми каменными стенами здания музея справа. Высоко наверху сгорбленные плачущие дамы склонили свои усталые головы на капители колонн, отбрасывая меланхолические лунные тени. Он проходил мимо них, приближаясь к громадной ротонде, холодной и равнодушной, затмевая колоннаду, почти вдвое превышающую ее высоту.       Малдер двинулся вперед по траве, на его незначительный силуэт не обращали внимания греческие девушки, окружавшие прямоугольные основания колоннады, рука об руку держащие лавровый венок, навсегда застывший в каменном рельефе.       Он услышал шум. Сначала рассеянный, но теперь становящийся сильнее, когда он бесшумно бежал вперед, пытаясь преодолеть последнее каменное основание и проскользнуть через центральные колонны в один из шести арочных входов в ротонду. Это было шарканье ботинок по цементному гравию, поднимающееся в воздух, усиленное туманом и эхом раздающееся от внутренней части купола.       Малдер пробрался по росистой траве к ближайшей арке, окруженной двумя 20-футовыми греческими урнами, установленными на прямоугольных опорных стенах, на которых были вырезаны напряженные лица греческих солдат. Он прислонился спиной к ближайшей стене, пробираясь к краю, следя за взглядами солдат. Осторожно, без звука и дыхания, он выглянул из-за угла.       Он увидел их.       Пирелли держал ее в своих руках, стоя в бледной завесе лунного света, нападающей от вершины арки до центра пола. Он удерживал ее за плечи, прижав к углу стены у внутреннего края арки.       Малдер усилием воли успокоил свой разум и, тщательно нацелив свое оружие на голову Пирелли, бесшумно подкрался к ним сзади.       Глаза Скалли были открыты и смотрели прямо перед собой на коренастого мужчину, ее губы были слегка приоткрыты. Она казалась безвольной в его сильных руках, как будто она упадет, если он не удержит ее. Малдер заставил свое дыхание оставаться ровным и медленным, пока он крался вправо для точного выстрела. Он был почти готов, но тут Пирелли отпустил ее руки и резко сжал ее горло. – Отпусти ее! – крик Малдера не заставил мужчину даже вздрогнуть.       Малдер подошел еще ближе, сжимая пистолет обеими руками, прицеливаясь к правому виску Пирелли – еще несколько футов, и он выстрелит.       Раздался звук, похожий на треск статического электричества, и воздух вокруг человека и его пленницы зашипел едким запахом озона. Глаза Скалли стали закатываться к небу. — Отпусти ее, или я тебя пристрелю!       Ее голова безвольно откинулась назад, и Малдер выстрелил… раз… дважды в правую часть головы Пирелли, разбрызгивая красную смесь плоти и серого вещества по готическому каменному рельефу.       Коренастый мужчина рухнул вперед, повалив Скалли на землю под собой.       Через секунду Малдер уже был на нем, стаскивая его с нее и переворачивая, бросая его спиной на землю, его руки все ещё удерживали ее шею.       А потом это началось...       Когда кровь хлынула из зияющей раны в голове Пирелли, Малдер почувствовал неприятное ощущение, начинающееся в его пальцах, сжимающего мертвую плоть мужчины. Ощущение росло и быстро усиливалось, распространяясь вверх по рукам и груди, вниз по спине и ногам. Оно сковало его, не давая возможности пошевелиться, а потом это случилось… внезапно…       О боже… это было невероятно… это было……образы…мысли…ощущения…все то, что этот человек украл всего несколько секунд назад, перемещалось сознание агента, вторгаясь в нервные клетки, впитываясь кровь…       …это была она…       То, что она видела, что она чувствовала… разрозненные события последних нескольких дней перетекли в него. Она была внутри него… он чувствовал тепло ее кожи, мерцание ее глаз, размеренное дыхание в ее груди, ровный пульс её сердца, движение ее тела… игривое прикосновение ее волос к ее лицу… ее губы, сдерживающие смех, вздох, расслабившись в скрытой улыбке… ее маленькое тело, уютно укрытое теплым одеялом… ее глаза блаженно закрываются во сне…       Малдер почувствовал, как его хватка безумно сжалась вокруг горла мужчины, он хотел этого, всего этого, ничто от нее не могло ускользнуть от него.       Он видел, как она смотрела на туман, простиравшимися над красными башнями моста Золотые Ворота. Он видел, как она наблюдает за парусниками, плывущими по заливу. Он видел, как она всматривалась в темноту улиц города. Он видел, как она смотрела из окна своего отеля на манящую колокольню святого Франциска Ассизского…       А потом он увидел себя, когда она переходила улицу, чтобы встретить его в кафе. Он увидел, как улыбается ей, когда она села рядом с ним. Он видел, как склоняется к ней, чтобы сказать ей о вещах, которые он доверял только ее ушам. Он видел, как встает и движется к ней на крыше, и цвет его глаз, когда они встретились с ее… и то, как нежно она наклонилась к нему, желая ему спокойной ночи, прежде чем закрыть дверь.       Но более того, он знал ее мысли, то, что она чувствовала, когда переживала эти мелочи. Почему ее настроение поднялось, когда она посмотрела ему в глаза и последовала за звуком его голоса… в лифте, в машине, в темном коридоре, на грязном склоне холма, вверх по ветхой лестнице или по городскому тротуару – слаще, ярче переосмысляя те сотни маленьких моментов, которые разделяли каждый день…       А потом он увидел то, чем она не делилась с ним, то, чего не видел до сих пор.       «Если я могу спасти тебя, Малдер, позволь мне…»       Он видел, как она бесшумно встала с кровати в темноте посмотрела на него, спящего в кресле гостиничного номера. Он видел, как ее глаза сфокусировались на его лице в полумраке. Просто смотрела… дышала так тихо, чтобы не разбудить его. Он чувствовал, как ее эмоции переполняют ее, и невероятно ощущал ее потребность прикоснуться к нему, приблизить его к себе, прижаться губами к его лицу, к его рту, вплести нежные пальцы в его волосы, рассказать ему все, что она хотела. Она боялась за него, желала его, хотела нежно утешать своими сладкими ласками…       А затем так же быстро, как это началось…ощущения начали угасать…        …нет…       Она уходила от него, ее воспоминания угасали, возвращая на места его собственные, знакомые ритмы. Он умолял, чтобы они остались, даже когда он разжал руки, выпуская шею мертвеца.       Он задохнулся, втягивая воздух в легкие,… он задержал дыхание. Малдер опустился на землю со стоном, измученный, втягивая воздух в легкие большими трудными вздохами.       Она лежала рядом с ним, лицом к земле. Он моргнул, сколько времени прошло? Он с трудом подполз к ней и осторожно перевернул ее на спину, поглаживая ее волосы с лица, стряхивая пыль с ее щеки дрожащей рукой. Ее голубые глаза распахнулись, с трудом фокусируя взгляд на его лице. – Малдер… – слабо произнесла она, когда они бок о бок лежали на земле под куполом ротонды – Малдер, где мы?

***

Рейс Сан-Франциско – Вашингтон ПН: 11:45       Малдер вздохнул и открыл глаза. Воспоминания, которые он прокручивал в своем сознании, ее воспоминания, становились все слабее с каждой минутой, становясь все менее и менее ее и все более испорченными его собственными неизбежными приукрашиваниями. Он не мог не убивать их из-за своих попыток завладеть ими. Его разум не был ее разумом, и его восприятие в конце концов непреднамеренно исказило их.       Были ли они теперь просто фрагментарными образами истины, разрезанными и собранными заново тем, во что он хотел, чтобы она поверила?       Ее воспоминания становились частью его памяти. Она уходила от него, события последних нескольких дней теперь были просто потерянными электронами, воссоединяющимися с тканью пространства. Ассортимент переживаний, столь же потерянных для нее, как и для него. Пока она не знала, он молча оплакивал их кончину. Он не мог заставить себя сказать ей, он просто не мог найти слов, чтобы описать это.       Однако истинная суть ее воспоминаний не была потеряна для него. Он многое понял за те несколько вдохов под сводами Дворца прошлой ночью. Этим знаниям он был особенно благодарен, трепетал перед ними и в то же время пугался их значения. Как часто ее посещали те мысли о нем? Как часто она хотела пересечь эту невидимую черту их дружбы или партнерства, или любое другое слово, которое могло бы описать, чем они были друг для друга? Почему она сдерживалась? Она показала ему ответ – страх погубить его.       Он повернулся к ней, спящей на подлокотнике рядом с ним, взглянул на бледный изгиб ее лица, обращенный к нему. Самолет нес их домой с дрожащего побережья Тихого океана на более твердую землю. Он потянулся и деликатно опустил свою руку на ее, свободно лежащую на его бедре, проведя большим пальцем по раскрытой ладони.       «Слишком поздно спасать меня от тебя, Скалли. Слишком поздно».       Когда это началось? – Задался было вопросом Малдер. Было ли это тогда, когда он впервые увидел ее лежащей ничком на больничной койке, привязанной тучей проводов и трубок сети машин, когда ее вернули, наигравшись в доктора с ее телом. Или это было раньше, когда она впервые неуверенно назвала его по имени, а он быстро заставил ее замолчать в тщетной попытке создать некую разновидность неэффективной отчужденности?       Нет, это было раньше, это началось тогда, когда она ворвалась в его личный подвал со своим уверенным рукопожатием и очаровательной улыбкой. Он каким-то образом сразу понял, что ничто никогда не будет для него прежним. Все внезапно изменилось в тот момент, когда его взгляд упал на нее. Судьба. Неотвратимо, как смерть и жизнь. Она стала его жизнью, все остальное было просто фарсом из сказок и сражений, которые им суждено было разыграть.       Она пошевелилась во сне, возможно, в ответ на его слабое прикосновение, и позволила своему телу расслабиться, прижавшись виском к его плечу. Он опустил подбородок и позволил губам прижаться к ее макушке, чувствуя умиротворение от осознания того, что с самого начала все, что он когда-либо хотел, это любить ее, – теперь он без сомнения знал, что она тоже любит его. – Просто останься со мной, Скалли, – прошептал он ей в волосы так тихо, что от его дыхания едва шевельнулась прядь – не отказывайся от меня, никогда.       Его глаза медленно закрылись, ее рука на мгновение сжала его руку.