Nigredo

Скажу честно, Я хотел сдаться. Но не знаю, Просто не могу отказаться от тебя. Я буду ждать и дальше. Я ведь делал это и раньше.

      Пружины оттягивали когда-то белую ткань, просачивались по бокам и больно кололись, будучи совершенно выбитыми из строя. Противно заскрипели, стоило лежащему перевернуться с одного бока на другой. Чан сморщился от омерзения и попытался натянуть сползшую простыню на голый матрас, чтобы хотя бы голова не лежала на этой грязи.       Едкий запах пыли и пота осел в маленькой комнатке, куда пробивались лучи полуденного солнца. И дырявые розовые занавески, часто сорванные с креплений карниза, совсем не спасали от вездесущего света, ослепляющего глаза. Соседям наверняка было видно, как отвратительно неуклюже они свисают. Какого же мнения они были о хозяине дома? Летняя жара была просто невыносимой, бесконечная духота — всё равно что угарный газ. Оставалось лишь задыхаться от соли на липкой коже и летающих по комнате частичек неизвестного происхождения.       На когда-то белоснежном подоконнике стояло богом забытое растение. Крассула, будучи из семейства суккулентных, обладала характерными для своего вида пухлыми листиками, с нежной зеленой мякотью внутри. Цветов оно не имело, но его преимущество заключалось в другом. Оно, стоит заметить, абсолютно неприхотливое, по словам старцев, должно было приносить деньги, благополучие и удачу в свой дом, за что и прославилось в народе как «денежное дерево».       Может так оно и было. А может и нет.       Бан Чан, всё ещё щурясь от света и мигрени, лёжа на спине, принялся медленно и пристально его разглядывать.       Захудалые и скукожившиеся листочки, на поникших в ветвях, голые стволы, сплошь и рядом покрытые старыми шрамами от ножниц, да белый налет, испещривший всю плоть растения, наверное какой-нибудь грибок, вовсе не внушали доверия и совсем не очаровывали, а о наполненном кошельке и речи не шло. Статья в интернете гласила: «Деревце зачахнет, если длительное время будет находиться в негативной атмосфере или если хозяин постоянно будет испытывать стресс».       Ну, тогда все становится понятным, — с ухмылкой подумал лежащий.       Отяжелевшая от мыслей голова раскалывалась от боли, словно он не спал сутками. Это неправда. Чан забыл, когда в последний раз вставал с кровати. В комнате продолжало пахнуть сонливостью, усталостью и затхлостью, сил не хватало даже встать, чтобы отодвинуть едва живой цветок и открыть окно, впустить свежесть и приятный запах цветущей за окном сирени. Казалось, что нужно совершить столько действий, от мысли о которых он уже уставал. Поэтому Бан продолжал вдыхать собственный запах пота исходящий из подмышек, задворками сознания понимая, насколько это отвратительно.       Даже в таких мелочах можно разглядеть моё внутреннее состояние. Как любопытно. Наверное, психологи всегда подмечают подобное и составляют общую картину. Был бы я хорошим психологом?       Перевернулся на другой бок.       В свете дня жалящие лучи освещали деревянный пол его спальни. Липкие пятна от пролитой неделю назад банки энергетика испещрили янтарное покрытие. Он должен вытереть его. Он сделает это как только встанет с кровати.       Грязь продолжает мозолить глаза.       Как же противно пахнет постельное белье. Кажется, в последний раз его меняли два или три месяца назад, — с грустью подумал Чан, зарываясь лицом в одеяло, глубже вдыхая, словно хотел ещё больше убедить себя в том, что он мерзкий.       Смотрите, так пахну я. Я семнадцатилетний юноша, на которого возлагают надежды, воняю потом и грязью. Мои сальные немытые волосы лежат на матрасе, даже не новом, купленном с рук. Наверняка на нём трахались, протекали, или вообще обмачивались. Подозрительные жёлтые потеки подтверждают это. Я настолько грязный и немытый, что мои волосы не испачкаются от них. Грёбаные постельные клещи — мои лучшие друзья. Футболка на мне сейчас пахнет потом. В ней я сплю, в ней я хожу по дому, в ней ем. На неё накидываю куртку и выхожу в магазин. Надеваю кепку, чтобы никто не видел моих сальных волос, и, может, если я буду в хорошем настроении, прысну два или три раза духами. Скорее всего этот дешевый парфюм смешается с моей вонью и будет чем-то убойным, невыносимым, но я так привык к этому, что не замечаю. Трусы на мне неделю не стираны, потому что я моюсь раз в семь дней. Кое-как уговариваю себя встать под воду. Встать с кровати. Зубы покрывает слой налёта, язык, что у других красный, у меня стал белым. Я чищу их в лучшем случае раз в три дня, чтобы, разговаривая с людьми, сильно не вонять. Ну, или просто запиваю бесконечную вонь водой, заедаю отвратительный вкус конфетой, оставшейся с вечера холодной и жирной жареной курочкой, ну, или чем-то другим съедобным и первым попавшимся под руку. Я мерзкий. Не мою лицо ни одной из сотен умывалок, на которые угрохал кучу денег, будучи уверенным, что воспользуюсь ими. Честно мою только руки куском потрёпанного и размякшего от воды мыла, чтобы избавиться от въевшегося в пальцы и ногти запаха спермы на правой руке. Дрочка три или четыре раза в день, в моменты, когда я не сплю, делает мою жизнь немного сносной. Но даже когда я кончаю, удовольствие не пронзает моё тело, пальцы ног не поджимаются, даже стона нет. Потому что я делаю это так же часто как ем, сплю или хожу в туалет. Потому что я настолько подавлен и безэмоционален, что не могу нормально возбудиться. У меня встает только при должном усилии, но я всё равно себя заставляю, потому что мне больше нечего делать, кроме как смотреть порнуху, спать и залипать в телефоне, продолжая прогуливать учёбу. Я провожу чистыми влажными руками по немытому лицу и вытираю полотенцем воду, обещая себе, что завтра обязательно воспользуюсь умывалкой. Даже мне смешно с собственных нелепых обещаний. То, как я вру себе каждый день, что стану нормальным — отвратительно. Как и я.       Он вновь переворачивается на спину и закрывает глаза, продолжая свой вымышленный сериал на моменте, на котором остановился прошлой ночью. Чан делал так всю свою жизнь. В детстве, когда ему было восемь, представлял себе, как мама и папа его бесконечно любят, как водят в кино, что недавно открылось в их маленьком городке. Представлял себе каково это смотреть 3D. Он не знал, что означало это слово, но в школе ребята, которые ездили с родителями в другие большие города, говорили, что это очень круто и пугающе.       Мама, выпившая с подругами по работе, сегодня поклялась его здоровьем, что отведёт Чана в кино. Вообще-то, мальчик давно перестал верить матери, когда та была пьяна, но принесённая клятва делало обещание нерушимым. Ими не разбрасываются, это ведь не пустые слова, да? Не может быть, что мама не отведёт его в кино, если поклялась здоровьем собственного ребёнка. Тем более, зная, как сильно Чан расстраивался и громко плакал, когда обещания не выполняли. Поэтому он позволил себе надежду этой ночью, сладко улыбнулся и закрыл глазки с трепещущими ресницами, стараясь уснуть, чтобы завтрашний день наступил как можно быстрее.       На следующий день его неминуемо ждали беззвучные рыдания на той же постели, потому что нельзя было шуметь и позорить мать перед прибывшими в гости друзьями, с которыми они продолжали банкет.       С каждым годом мечты менялись. В девять он думал о своей смерти чаще, чем это было нормальным. Мечтал отдать нож матери и крикнуть ей, чтобы та убила его, а не мучала своими попойками, побоями и бесконечной ложью. Мечтал увидеть её слёзы. Мечтал самому напороться на лезвие и истечь кровью, чтобы она видела это. Погибнуть от её рук. Услышать рыдания и слова сожаления.       Отца никогда не было рядом. Тот сваливал воспитание детей на эмоционально и психически нестабильную жену, лишь приносил деньги и бил своих выродков до потери сознания, когда те попадались на лжи. Целыми днями лёжа на диване, он устрашал всех в доме одним своим присутствием.       В одиннадцать, вдохновлённый просмотром подросткового фэнтези, Чан мечтал стать вампиром или чем-то подобным. Чтобы родители его боялись. Чтобы даже отец не рисковал ему что-то предъявить. Быть сильным, особенным, исключительным и защищённым. Получать восхищённые взгляды со стороны одноклассников. Влюблять в себя всех окружающих даже не стараясь.       В тринадцать в голове был один сплошной секс. Мысленно он переспал со всеми красивыми девочками, которые, как казалось, уделили ему внимание, может, даже посчитали особенным или привлекательным. Конечно, представляя себя и их старше на года четыре или пять. Осознание, что ему нравятся и мальчики, пришло лишь через год, после совместной ночёвки с лучшим другом. Будучи немного пьяными, они глупо смеясь, переплели пальцы, смотря в темноте друг на друга дольше положенного. Где-то через минуту Мин пошутил, что может поставить ему засос на шее, а через тридцать секунд кусал покрытую мурашками солоноватую кожу, втягивая ее в рот. Чан впервые в своей жизни хотел простонать от приятных ощущений. Он мечтал о том, чтобы это не заканчивалось, чтобы его продолжали целовать в, как оказалось, очень чувствительную шею. Внизу живота всё приятно заныло. Но рот, что посасывал кожу, теперь довольно улыбался. Мину понравилась собственная работа, он с гордостью вздёрнул подбородок и слез с замершего и, кажется, недышащего парня, чтобы вновь улечься рядом. Бан натянуто улыбнулся, желая лишь стереть эту ухмылку на лице друга. Лёгкость чужих действий сбивала с толку. Неужели для Мина было нормально поцеловать поставить засос на шее своего лучшего друга. Он продолжит их общение, будто в этом не было ничего такого? Будто ему не было так же тянуще-приятно, как Чану? Только Чану было хорошо?       Поздно осознавая, что это оставило след на видном участке шеи, Бан принялся под громкий смех рядом лежащего парня, читать лайфхаки с помощью которых можно избавиться от синяка. Через десять минут они лежали вдвоем в кровати, в руках австралийца была вытащенная из морозильника чайная ложка, которую он прижимал к засосу.

***

      Мысли о соулмейте появлялись вне зависимости от возраста. Если в десять он мечтал задыхаться от плача в любимых руках, что пожалеют и погладят, то в пятнадцать он прижимал любимого человека к себе и бесконечно оставлял поцелуи-укусы на мягкой тёплой коже. Потому что ему понравилось ощущать это на себе ещё той ночью с другом. Неважно, что это был один-единственный раз. Он ничего так сильно не хотел как подарить своей половинке огромное количество любви, поддержки и тепла, что годами копились в нём, не находя выхода. В семнадцать желал лишь переехать на другой конец света и жить со своим парнем (всё же девушки ему не нравились) в какой-нибудь маленькой скромной квартирке, где они под лучами солнца будут обниматься, разделять вдохи и выдохи, в перерывах между поцелуями. Им будет тепло под лучами солнца, пока те греют их незастеленную кровать. Постельное благоухает ароматом хлопка, что изображён на пухлой бутылке кондиционера, пижамы впитали его. Так пахнет уютная спальня, их нежные утренние ласки под одеялом.       Противно сырая от слёз подушка, удушала жаром, что от неё исходил, когда Бан, так явно представив это, плакал от склизкого чувства одиночества. Оно всегда было с ним. И как бы юноша не отрекался от него, как бы не иронизировал, говоря, что его это не задевает, в редкие ночи рыдал захлёбываясь от подавленных годами эмоций.       Утром всё было в порядке. Он снова мог их подавлять.       В восемнадцать пришлось усилить свой контроль и усугубить ситуацию.

***

      Уже год Чан не позволяет себе никаких негативных эмоций. Ему двадцать один и он примерный гражданин, закончивший с горем пополам музыкальное училище. Ему двадцать один и он работает в сраном колл-центре, где на него выливают ушат дерьма каждый день. Но нужно терпеть, скрипя зубами, потому что долги за учёбу сами себя не закроют. Кажется, дебильная улыбка вместе с медицинской маской, которую зачем-то заставляют носить, когда всё его взаимодействие с людьми — это разговор по телефону, прилипла намертво к серому от недосыпа лицу. Кстати, сраная учёба тоже была не его инициативой. Всё это образование отняло у него столько сил, которых и так не было, усугубив психическое здоровье. Заработав из-за нервного истощения и излишней тревожности некоторые виды болезни желудка, типа гастрита и язвы, пищевое расстройство, а также проблемы с щитовидной железой, Чан всё же решил обратиться к психологу, оплачивая которого, он лишался возможности нормально одеваться. Надежды хватило лишь на четыре сеанса. Умная тётенька за экраном, на предположения юноши, что у него депрессия, лишь меняла тему продолжая что-то задвигать про гештальт-терапию. Вскоре он не выдержал и заявил, что хочет перейти на курс антидепрессантов и тут же был послан к психиатру. Чан с облегчением подумал о том, что теперь ему не придется тратить деньги впустую.       Нетрудно было уговорить недостаточно грамотного специалиста, но мягкосердечную женщину выписать рецептик на весьма сильное средство. Тем же вечером Чан вихрем влетел в родную аптеку, только не за успокоительными на основе трав, как всегда, а за селективным ингибитором обратного захвата серотонина и ноотропным средством (на этом настоял уже врач, почему-то питавший любовь к этому лекарству). Фармацевт хмуро оглядела юношу и предупредила, что рецепт у него заберет. Затем она что-то вписала в огромный журнал, спросила, принимал ли парень данные таблетки раньше, предупредила о возможным последствиях и, наконец, рассчиталась с ним.       Помогло ли? Нет. Если раньше Чан хоть и был обессилен, но всё же мог себя заставить вести обыкновенную жизнь, хоть и с огромным усилием, то случайный набор таблеток, что прописала психиатр, основываясь лишь на словах юноши, сильно ухудшили ситуацию.

***

      Полгода назад его соулмейту, с которым они по счастливой случайности познакомились на курсах по подготовке к поступлению, исполнилось восемнадцать. В их мире это означало не только большую социальную и уголовную ответственность или обязанность принимать решение и содержать себя самостоятельно. Нет. К сожалению или к счастью, когда обоим соулмейтам переваливало за восемнадцать лет, их связь наконец-то давала о себе знать. Если до этого лишь совместимые узоры на их телах были чем-то общим между ними, то теперь эмоции одного оставляли свои следы на теле другого. Достаточно саркастично со стороны природы, учитывая, что существует кучу психических заболеваний и расстройств, создавать соулмейтство. Это ведь так романтично, общая боль.       Вот только Бан Чан так не считал.       Розовые очки спали ещё на их первом свидании, когда на милом маленьком и таком хрупком малыше Чонине появлялись ссадины. Причиной служило, хах, волнение старшего. Сначала мальчик не подавал никакого вида, спрятав руку под стол, продолжал мягко улыбаться своему обеспокоенному хёну, однако, когда официант принёс еду, конспирации пришёл конец. Глаза Чана тупо вперились в рассечённую кожу, он почувствовал как с нарастающей паникой усилилось тошнотворное чувство вины. Длинные музыкальные пальцы, с выделяющимися фалангами, успокаивающе легли на трясущуюся ладонь австралийца, на острых костяшках виднелись бусинки крови.       Мерзкий, отвратительный, отвратительный! Отвратительный, блять, такой отвратительный!       Младший зажмурился, шипя, когда раны начали вскрываться, делаясь длиннее и глубже.       Господи, блять, на что ты надеялся? Что вы будете счастливо жить целуясь под одеялком? Наивный малыш, каким был в детстве таким и остался. Ты искалечишь его. Он по твоей вине будет изрезан, побит, в крови, да синяках. Потому что его соулмейт ебаный эмоциональный инвалид, с ментальными проблемами… Ты никогда не сможешь сделать его счастливым. Чонин никогда не будет счастлив. Он будет избит как твоя мать. Весь в синяках. — Эй, Чани, ты в порядке?       Бан моргнул, вырвавшись из стальной хватки собственной паники, когда увидел перед собой младшего. Ян присел на корточки перед ним, всё ещё держа за руку, и гладил нервно дёргающуюся коленку. Австралиец ожидал увидеть разочарование или злость в чужих глазах, но на дне больших лисьих глазок было лишь беспокойство. Кажется… Чонин не хотел прямо сейчас развернуться и уйти. — Прости, Ни-ни, боже, твоя рука, — севшим от давящих в горле слёз, прошептал Чан, большим пальцем растирая здоровые участки кисти, — Малыш, прости меня, я не хотел… я…       Чонин обнял его, закрыв глаза на других посетителей кофейни, на любопытных официантов. Обнял, желая больше всего на свете, чтобы старший выплакался. Но тот не мог себе больше позволить ни единой негативной эмоции.       Чан извинялся до конца их вечера. Это не означало, что Ян заставлял чувствовать его виноватым. Напротив, этот солнечный малыш забрал его к себе домой, независимо от устоявшегося общественного мнения, прямо на первом свидании, чтобы уложить к себе на кроватку и обнимать всё оставшееся время.       Часть старшего была счастлива. В тот же день покорена, влюблена, в тепле, в нежности, ласке, прямо как и мечтал все годы, с любимым, суженым… Его родственной душой. Чана не презирали. Вместо этого по-матерински любяще гладили по волосам, пропускали кудряшки сквозь пальчики. Его не прогоняли. Он был нужен.       Другая стыдилась того, что он потерял контроль. Чан обещал себе пить грёбаные таблетки, даже если от них он становился безэмоциональным овощем, даже если не мог встать с кровати, даже если его не хватало и на мечты перед сном, даже если он не мог радоваться. Даже если всё, что крутилось в его голове — мысли о том каково это свернуть себе шею, упав с лестницы. Даже если он скучал по аромату больничной койки и журчанию капельницы со спазмолитиками.       Даже если это означало не чувствовать. Он пойдёт на всё что угодно, лишь бы по его вине другому не было плохо.                   Чонин не заслуживал всей этой грязи, что была в Чане.

***

      Наверное, уже лет десять назад на его день рождения жена дяди, подарила набор по уходу за собой. В него входили различные средства для очищения кожи, что-то для тела и маникюрный набор. Чан никогда не увлекался маникюром, ему было по большей части всё равно на свои ногти, однако острые, словно клинок, маленькие золотые ножницы не оставили его равнодушным. Колючий носик способен был за раз проткнуть несколько листов бумаги, и даже гипсокартон, покрывающий стены его спальни. Резцом можно было оставлять глубокие следы на мягких обоях. Это завораживало.       Даже спустя столько времени лезвия были такими же острыми.       Три упаковки таблеток валялись в пыльном углу стола за ноутбуком. Было невыносимо их пить. Чан так устал чувствовать ничего. Пожирающую пустоту внутри себя. Не уметь плакать. Не уметь кричать в подушку. Не уметь облегчить боль от зияющей в груди дыры. Лишь сжимать пальцы на собственной шее, желая придушить себя. Впиться ногтями в кожу, давить. Давить. Давить. Пока усмешка от беспомощности не вырвется из губ. Хочется почувствовать. Хоть что-нибудь. Яркое, жгучее. Пожалуйста. Он сходит с ума от этого зуда в руках.       Пожалуйста. Что-нибудь. Хоть что-то.       Ногти впиваются в кожу, давят желая принести освежающую боль. До побеления костяшек. До сжатых зубов. Пожалуйста. Этого недостаточно. Он не чувствует. Этого так мало. Зубы сжимаются на фаланге указательного пальца. Кусают. Но гнева нет. Не хватает сил сжать их до крови. Ебаный инстинкт самосохранения! Пожалуйста. В груди так зудит, что хочется разодрать пальцами кожу, разорвать в клочья. Отрывать кусками кожу до мяса, пустить кровь. Нет эмоций. Он такой пустой. Словно манекен. Лишь оболочка. Внутри дыра. Господи, как же зудят руки.       Он не принимал таблетки уже четыре дня, и этого было достаточно, чтобы хотеть пустить кровь, но недостаточно для того, чтобы начать чувствовать.       Улыбка растягивается на лице, когда ножницы оказываются в руках. Они такие острые. Он сможет наконец-то высвободить эмоции, ему будет жгуче больно, но, боже, может он заплачет. Разразится в рыдании. Сможет выпустить этот вакуум из себя, сдуть этот шар, наполниться. Пальцы холодные до того, что еле сгибаются. Мозг судорожно хочет сообразить, как можно пораниться. Инстинкт самосохранения не даёт сделать ни одного резкого движения, но Чан понимает, что нет других способов выпустить из себя эту пустоту. Если он не сделает этого, то сойдет с ума. Пожалуйста, пусть он заплачет. Он так устал не плакать. Он больше не может выносить эту боль. Пожалуйста.       Вдох.       Всеми силами борясь со страхом, Чан давит лезвием в кожу и слишком резко проводит по ней. Ничего не происходит. Лишь белая полоса, что проходит через несколько секунд. — Чёрт, чёрт, чёрт, — в отчаянии шепчет проклятия юноша, невпопад рассекая лезвием по коже, чтобы наконец порезать её.       Пожалуйста. Ему это нужно. Они ведь такие острые, пожалуйста.       Случайным образом повернув резец под другим углом, он жаляще больно проходит по кисти, оставляя тонкую, почти невидимую линию, что с давлением пальцев наливается красным. Дрожащий выдох облегчения вырывается из больной груди.       Наконец-то.       Уже более сосредоточенный на своей задаче, он вновь и вновь проводит лезвием по коже, оставляя жгучие порезы. Неглубокие, не такие как от бритвы или ножа, но этого хватает для того, чтобы болеть. Кровь едва успевает высохнуть, как Чан давит сильнее, желая больше. Кожа печет и неприятно колется.       Этого мало.       Он хочет больше. Трель телефона раздаётся в спальне, когда парень покидает комнату.

***

      Я не представляю, каково тебе сейчас, милый.        Руки покрылись порезами, глубокими, словно от ножа. Кровь капала на пол, утекала словно песок в часах, безостановочно отсчитывая время до того, как юноша отключится. Чонин пытался дозвониться, рыдая от дикой боли, пока телефон не выпал из дрожащих пальцев. Он прижался лбом к испачканному паркету, молясь, чтобы ему ответили.       Возьми трубку. Пожалуйста. Пожалуйста, Чан. Мне так больно, малыш.

***

      Почему я не могу полюбить эту жизнь? Почему я не могу полюбить себя?       Вытряхнув из глубокой банки, что стояла в ванной, охапку бритв, Чан осторожно взял в руки выпавшую картонную коробочку, что лежала на самом дне. Папа никогда не брился станками, предпочитая лезвия. Как кстати они оказались тут, несмотря на то что отца уже давно нет в живых. Вытащив одну, совсем новенькую, он аккуратно вложил её в руку.       Может давно уже было пора просто остановиться?       Вдохнув, он дрожащей рукой подставляет лезвие к запястью. Сердце в груди сходит с ума, в ушах звенит от густой тишины вокруг. Даже скользкий страх за свою жизнь пропадает, когда пальцы сжимаются крепче, сильнее вдавливая сталь в нежную кожу. Боли нет, лишь холодный пот на лбу, что стекает по носу, и полное опустошение. Нет страха. Тревоги. Нет вины. Нет грязи. Пальцы словно примёрзли, не могут выпустить остриё, лишь медленно проводят им ниже, режут с потрясающей лёгкостью, словно тёплое сливочное масло.       Он свободен. Теперь не будет ничего. Его не будет. Бан Чана больше не будет.       Прости меня.       Чонин не заслуживал такого соулмейта как он.       Чонин.       Глаза раскрываются в ужасе. Его соулмейт. Чонин.       Выронив лезвие из рук, Чан наконец увидел, что он сделал. Кровь залила ванный коврик, хоть он и не успел добраться до жизненно важной лучевой артерии. Страх содеянного безудержно выплеснулся наружу вместе с истерикой. Трясущимися руками он схватил полотенце и, зажмурившись от боли, свернул вокруг раны. Безостановочно икая от слёз, он чуть не упал, открыв дверь тесной ванны, чтобы вдохнуть воздуха, непропитанного запахом железа. Голова дико кружилась, а ноги стали ватными, когда он полз к спальне. Он должен. Должен спасти их. Пожалуйста.       Тело отказало ему ещё в гостиной. Рухнуло словно груда мусора на пол, пока суматошный разум пытался спастись. Дыши, глубокий вдох и выдох. Вдох и выдох. Ты в порядке. Это не обморок. Тебе просто поплохело от вида крови и истерики.       Спустя какое-то время его действительно отпустило. Он не был в порядке, нуждаясь в медицинской помощи, но по крайней мере его хватило на то, чтобы вызвать скорую помощь.       Пожалуйста, прости меня. Я чуть было не убил нас.

***

      Врачи позаботились не только о нём, но и о его предназначенном. Судя по рассказам милой бабушки санитарки, Чан постоянно говорил о Чонине, просил, чтобы к нему приехали, пока сам был в истощённом состоянии. Женщина поведала, что юноша много плакал, постоянно проклиная себя. И действительно, вскоре привезли худенького мальчишку, которого нашли без сознания в собственной квартире. Чана пришлось накачать успокоительными и снотворными до тех пор, пока состояние здоровья Чонина не будет удовлетворительным.       Спустя неделю Чана сопровождала медсестра, когда они поднимались на два этажа выше по лифту. В руках у девушки была история болезни.       Кабинет психотерапевта уже не казался таким страшным как в первые три раза. Хотя Чан уже давно потерял надежду излечиться от своей многолетней депрессии, он сам проявлял инициативу при разговоре с врачом. Рассказывая тому о своём детстве, родителях, страхах, фобиях, заболеваниях заработанных на нервной почве, о селфхарме, усталости, бессилии, о соулмейте. Всё время терапии, за состоянием Чонина внимательно следили.       Младший не мог не улыбнуться, когда в первый раз, во время того как его половинка вновь, была двумя этажами выше, выворачивая, казалось, душу, на месте привычных кровавых ссадин, появилось лишь лёгкое жжение.       Его малыш справлялся. Он больше не ранил ни себя, ни другого.       Конечно, это не означает, что они теперь могут легко и беззаботно жить. Им предстояло очень много трудностей и испытаний, но когда последний бинт был снят с худых предплечий, Чонин впервые за столько дней собирался встретить своего мальчика с чистыми руками после терапии, чтобы рассказать Чану, как хорошо он сегодня справился.