На пробу

Дима стопарится посреди тротуара. Перехватывает неудобный пакет, изрезавший и натёрший пальцы, греет нос в дешёвой сигарете, неуклюже зажатой зубами, и разминает широкие плечи. Они идут в гору уже три минуты. Наледь и мартовский ветерок, лижущий выглядывающие в прорези щиколотки, не помогают. Сердце, заходящееся в змеящейся потом глотке, — тоже. Слава лениво оборачивается, зависает своим рыбьим взглядом на запыхавшемся Диме и замирает, клацая в телефоне. Славе вообще хорошо: с такого глиста никто ничего не спросит. Дима не уверен, как вообще Слава держит бас. Иногда ему кажется, что, если Слава наклонится вперёд, его припечатает непосильным весом. Так что от Славы ничего не ждут: держит в руке свою жестянку ноль пять? Ну и хорошо. А навьюченный в горку пусть лучше ходит Дима. В лифте тесно — приходится разбежаться в стороны. Диме некомфортно от того, как нескладный Слава, сгорбившись, сразу занимает половину всего пространства. Хотя, казалось бы, сколько там того Славы? — Вы чего так долго? — провозившись с замком, пропускает их внутрь Юля. Дима не может отказать себе в удовольствии развалиться в прихожей, усевшись на полку для обуви и скинув с рук противный полиэтилен. Слава безучастно стаскивает угги — твою мать, угги в две тысячи -дцатом году — и проходит мимо, доставая пару промёрзших жестянок из пакета. Юля замирает у зеркала, ненароком поправляет поехавший пробор и поджимает губы, на которых виднеется скатавшаяся помада. Дима делает вид, что хохот Гоги, несущийся с кухни, совсем в порядке вещей. — Все уже начали, — просовываясь в дверь ванной, говорит Слава, когда Дима моет руки после трёх минут возни с дурацкой ширинкой в адски красном толчке. — Угу, — дёргаясь в сторону, отзывается Дима и вытирает руки о свитер, пытаясь незаметно оттянуть его вниз. Пальцы ноют — язычок обломался совершенно невовремя. Хорошо хоть, на джинсах есть пуговица. Честно сказать, Дима не против, что Слава теперь встречается (или что у них там) с Юлей. Это успокаивает. После тягучего, с косматой улыбкой, «Погляди-ка, он к тебе присматривается» в первую встречу от Гоги? Ещё бы не успокоить. Дима согласен жить в мире, где девчонкам нравятся всякие смазливые придурки, которые мажут сухие губы звёздочкой. Лучше так, чем жить в мире, где в твои джинсы хочет залезть басист. (И Диме всё равно, что зал сходит с ума, когда Слава сгребает его затылок и в недвусмысленном жесте прижимает их губами к сетчатой насадке микрофона. Не было. Всё. Забыли.) У Славы квартира — новая. Отштукатуренная, беленькая (в коридоре уже видны отпечатки ботинок в самом низу стены). Даже бесит немного: обложили плиткой и кухню, и ванную, и грёбаный туалет, а кровать не купили. Спать на полу — отстой, но матрац (в спальне слэш студии) только один. Гоги забил себе глубокую ванну (оградиться от мира шторкой и при случае включить в кране воду, чтобы не слышать шорохи и стоны). Для Димы остался только пустой шкаф-купе и сидячее место в туалете. Конечно, пить пиво по акции, оккупировав почти все стулья, какие есть в квартире, это не то же самое, что нализываться дорогущим ликёром в баре, присосавшись к чужому шоту, пока в уши долбят басы, а световик пытается вызвать у всех приход. Но что есть. Жаловаться — не дело. Сам согласился, сам захотел. — Не-ет, — пьяно хихикая и качая ногой, как заведённая, повторяет Юля, склоняя голову набок. — Вы как хотите, а я на такси. Мне надо к подруге. Она обещала ждать. Вызови мне такси, — подпирая лбом тощее плечо, просит она Славу. Юлю увозят в ночь (судя по тому, с какой скоростью она пишет новые голосовые, её там действительно ждут). И перед Димой встаёт дилемма. Гоги поднимает руки: «Прости, брат, я был первым» (что переводится: «Можешь забыть о ванной»). Слава безучастен (как, блядь, всегда), Слава не будет играть с ним гостеприимство, Славе от матраца нужна только одна треть. И Дима, скрипя зубами, решает, что на матраце — лучше, чем на полу. И ложится — как есть, в джинсах и свитере, повернувшись к Славе спиной (не то чтобы от этого становится сильно легче, но лучше так, чем лицом к лицу). Дима бывал на вписках. И спал в неудобных позах. И в одежде Дима тоже не раз спал. Но открытое окно не спасает: Дима чувствует, как забилась одна ноздря. И задница затекла. И под простынёй (вместо одеяла) слишком мало места. Дима хочет перевернуться, смотрит на пробу: свет от экрана уже не блестит на стенах, значит, Слава уже, скорее всего, спит. Ага, точно. Как же. Дима, пыхтя и перекручивая джинсы на несколько сантиметров вбок, снова ложится. Дышит шумно — сушняк, конечно. Ладно, может, сердце: третий год питаться дрянью из фастфуда — это не шутки, всё же. А когда вглядывается, понимает: «Пиздец». Слава смотрит. Участно — не то слово. Положив одну руку под острую щёку, свесив другую с края матраца (он специально пытается казаться ещё выше?), поджимает колено и стягивает с Димы простыню в два сбитых движения длинной ногой. Дима не говорит спасибо. Дима думает: «Какой же, блядь, пиздец». Дима и раньше напивался до колик. И лежал вот так — прямо как сейчас, глазами в глаза, коленями к коленям (хотя места тогда хватало). Дима не гордится. И старается много не думать о том, почему они тогда пялились друг на друга и как рука Антона жгла на его плече. Но тогда всё было иначе. Там был Антон. Антон хохотал: пьяно, не своим голосом. Гладил от плеча выше, иногда касаясь шершавой подушечкой большого пальца кожи над горлом взмокшей белой футболки. И его широкая, бешеная улыбка медленно опадала, пока он смотрел в заплывшие глаза Димы. У которого на лбу было написано... много вещей, которые Дима никогда не решился бы озвучить ему вслух. Тогда только эта рука и клокочущий стыд оставили всё на местах. Но здесь — не Антон. И здесь не его кровать, в которой хватило бы места и на троих, если захотеть. Здесь не шкаф с ликёром, не кабина такси, не дорогущий паб на другом конце города, не «Сколько в тебя влезает?» и не «Хочешь проверить?». И Дима ещё не настолько пьян, чтобы признаться, что ему бы хотелось, чтобы всё было так, как раньше. Дима пьян ровно настолько, чтобы ошалевше втянуть холодный воздух заложенным носом, когда Слава бесцеремонно вторгается в его пространство и напоминает о себе (о насадке микрофона, отделяющей влажные рты, о тонкой руке, спутанной на затылке, о тяжёлой гитаре, напрягающей мышцы). Диме душно и до одурения тесно. И звёздочка лезет в нос (чтобы легче дышалось, точно), а руки Славы — за спину. Пригреваются в задних карманах. Давят немного — требуют жаться ближе. Дима не знает, нужно ли в таких ситуациях что-то говорить. «Я не по парням» — не вариант (было вариантом пять минут назад, когда Слава дыхнул в лицо; тогда можно было и сматериться, и возмутиться, и свалить на кухню). В голове всё то же: блаженная пустота и только слово «пиздец». Когда Слава вжимается в его напряжённое бедро, Дима сдаётся. Закрывает глаза. Замыкается на ощущении их мешающихся ладоней. И не думает об Антоне.