Разбитая душа или рождение банши

Историй о любви было много.

Историй, песен, стихов и эпичных эпосов. Тысячи и тысячи версий того, как каждая отдельная пара проживала и ощущала это неземное чувство. Для кого-то это была сказочная фантазия, полная сладкий поцелуев и блаженства, кому-то пришлось пройти долгий и тернистый путь, где в конце их ждало волнительное «долго и счастливо», а для кого-то это была просто бесконечная мучительная боль без возможности на безоблачный конец. Когда-то Лютик мечтал ощутить первое, воспевал в своих балладах второе, но сам оказался жертвой третьей… Кто бы мог подумать, да? Но несмотря на то, что многие знали его как повесу и распутника, который легко влюблялся и так же легко мог разлюбить, на самом деле глубоко и по-настоящему он любил только одного человека. Самой сильной и чистой, но абсолютно безответной любви. Той самой, что волновала душу, но не так, как пишут в песнях. Не будоража кровь и не даря чувство эйфории. Нет, сначала так и было, но когда ты осознаешь, что этому не будет ответа, что ты обречен лишь на тайное любование издалека, все это проходит. И приходит ощущение колючей проволоки, которая опутывает сердце и с каждым мгновением затягивается все сильнее, впиваясь шипами в нежную плоть, разрывая ее и пуская реки крови. Но даже боль могла приносит наслаждение. И Лютик наслаждался. Он преданно следовал за предметом своего воздыхания, сочинял дифирамбы, которые распевал в каждой корчме, латал раны, прошел почти весь Континент от края до края не жалея ног, был рядом. И ему этого хватало. Лютик был бы доволен ролью друга и верного товарища до конца своей жизни… Лишь бы быть рядом с Геральтом. Пусть сердце сжималось от тоски, пусть было больно, когда он мог застать того с шлюхой, пусть порой хотелось выть от муки, что рвала душу на части… Пусть. Он был художником и мог воспользоваться этим даже себе во благо. В конце концов, что может быть более вдохновляющим, чем разбитое сердце? А потом случился джинн, и он понял, что понятие разбитого сердца было для него доселе неведомо. Но оно разбилось не в тот момент, когда Лютик, полный страха и волнения несся к дому мэра, а заглянув в грязное окно, увидел, как Геральт самозабвенно трахает едва знакомую ведьму, которая сама себя чуть не убила в гонке за властью. Нет. В тот миг внутри него лишь разверзлась жадная пустота, которая с каждым последующим годом все сильне и сильнее засасывала в себя все его чувства, надежды и мечты, включая ошметки его разорванного сердца. Глупое, глупое сердце, которое даже истекая кровь продолжало биться только ради этой тупой белобрысой задницы. Оно разбилось, когда сначала крыша дома рухнула, едва Геральт скрылся в дверях, а спустя секунду и весь особняк сложился как карточный домик, хороня под своими обломками и ведьмака и ненасытную ведьму. Лютик словно оглох, онемел и потерял всяческую ориентацию в пространстве, когда это случилось. Он даже не понял, как рухнул на колени, не ощутил боли от камня, порвавшего его штаны и распоровшего колена. Его легкие перестали перекачивать драгоценный кислород по его организму, а колючая проволока наконец была затянута до предела и его сердце превратилось в кровавый фарш. Бард мог только пораженно смотреть на руины, под которыми был погребен его ведьмак и ничего более его не волновало. Он даже не сразу заметил, что воздух изменился вокруг него, не заметил, как эльф-целитель, сидящей неподалеку в зеркалящей его позе, замер, как и весь мир вокруг него. Пока ему на плечи не легли руки, холод от которых проникал до самых костей. Лютик вяло дернулся, но его глаза все так же продолжали смотреть на оскорбительные развалены дома мэра, под тяжелой массой которых было похоронено его… его… его все! Муза, товарищ, друг, любовь, родственная душа… Все. — Ммм, какая печальная картина, — ласково пропел дребезжащий, как у старика голос похожий на мужской, но в тоже время какой-то бесполый. Он мог бы быть приятным, но отчего Лютику он напомнил лишь острые ножи, легко рассекающие плоть. Но ему было плевать. — Твой ведьмак был там? Сочувствую, — продолжил голос, положив руки ему на плечи и начав массировать их. Краем глаза Лютик увидел, что они были неественно бледными, имели длинные худые пальцы, и черные ногти, больше напоминающие когти. Оглядываться, чтобы узреть всего своего собеседника ему не хотелось. Не было желания, да и страха не было. Чудовище какое? Убить его хотело? Ну и пусть. Раздался смех. Высокий и полный веселья. — Нет, мой сладкоголосый бард, — пропел голос ближе, чем прежде, и до Лютика донесся запах серы, дыма и прелых листьев. — Я здесь, чтобы помочь тебе. — Не твой, — наконец прохрипел Лютик, сумев кое-как разлепить губы, на которых все еще был вкус его крови. — Я не твой бард. И вновь в воздухе зазвенел смех. — Верно, — жизнерадостно произнес голос и его макушки коснулись ледяные губы. Лютику захотелось отшатнуться, но сил не было. — Ты весь принадлежишь тому беловолосом ведьмаку, чье красивое тело теперь лишь куча разорванного мяса и переломанных костей под всем эти мусором, — сочувственно добавил этот невидимый сочувствующий. — Такая потеря… Против воли с губ Лютика сорвался рваный всхлип, а перед его глазами появились картины за картиной того, о чем говорила эта женщина или кто там это был. Страшные и кровавые картины, нарисованные его живым воображением, которые были наполнены видом изломанного тела Геральта. Тела, которое Лютик зашивал, помогал мыть, чьи шрамы причиняли ему страдания, но в тоже время вызывали желание коснутся их губами, чтобы стереть боль старых ран. — Ну, ну, не плачь, красивая птичка, — проворковал тот, кто бы за его спиной, и холодные пальцы на миг коснулись щеки Лютика, стирая слезы. — Я же сказал, что хочу помочь тебе… Помочь ему. Ты же хочешь вернуть своего ведьмака? Что за глупый вопрос? Конечно хотел! Хотел и был готов отдать все, лишь увидеть это глупое красивое лицо с парой золотых глаза, которые стали для Лютика всем миром с того мига, как его взгляд пересекся с ними в той корчме в Посаде. — Все, все? — проникновенно выдохнул ему прямо в ухо голос, и Лютик мог только кивнуть. И даже когда собеседник восторженно спросил, готов ли он отдать даже свою душу, он лишь еще раз мотнул головой. — Договорились, птичка, и увидимся через десять лет. Отсчет можешь начинать с этой ночи, — радостный возглас резанул его по ушам… …а потом последовал громкий хлопок и Лютика ослепила яркая вспышка света, которая, едва погаснув, явила ему вновь трясущийся дом, еще не ставший кучей обломков и спину Геральта, исчезавшего в дверях. Но в этот раз дом не рухнул, а его ведьмак не погиб. Просто загадал глупое желание и трахнул Йеннифэр из мать ее Венгерберга! Но Лютик был так рад, что Геральт был жив, что ему было плевать на это. Что, ему впервой видеть ведьмака с другой?.. Но когда все улеглось, на него свалилось осознание того, что он натворил. Душу продал. Лютик душу продал! И даже не знал кому. Что за создание пришло к нему? Что за существо?.. Дурак, дурак, какой же он дурак! Но стоило взглянуть на вечно хмурое лицо ведьмака, то Лютик тут же понимал, что сделал бы это снова. И решил забыть об этом. В конце концов, у него еще было целых десять лет до того, как ему придется волноваться об этом! Годы и годы, которые он мог потратить на написание новых песен, новые приключения, которые его ждали на Пути с Геральтом, и прочие новые начинание. Лютик мог побеспокоиться об этом потом. Вот только время пролетело быстро. Восемь с половиной лет прошли как один день, срок расплаты был все ближе и Лютик стал волноваться. Он хотел рассказать все Геральту, может тот бы смог помочь ему, спасти, но как во многие разы за эти восемь лет, вошла в их жизнь Йеннифэр. И все. Как снежный ком, понеслись события: чародейка, охота на дракона, знакомство с Борхом, гребаные горы… И Геральт. Глупый ведьмак, которые не знал, но был наверное первым человеком в истории человечества, сумевший разбить одно сердце тысячу раз. Но тот раз был самым разрушительным. До Драконих гор Лютик все еще наивно верил, что тот считает его хотя бы другом. Думал, что эти двадцать с лишним лет чего-то стоили. Что боль безответной любви, которую он бережно лелеял и хранил в душе, была… была… была не зря прожита и оплакана особо тоскливыми ночами. Но все это было блажью. Лютик был дураком, который посмел забыть, что такая громкая и бесполезная обуза, как он, никому не нужна. Не нужна была его родителям, не нужна многочисленным любовникам и любовницам дольше, чем на одну ночь. И Геральту не нужна. Мысль провести остаток своего времени помогая эльфам пришла к нему не сразу. Алкогольный дурман царил в голове Лютика почти полгода после того, как его сердце в очередной раз было растоптано. Пока Судьба его не завела под ветви великого дуба Блеобхериса, где произошла ужасная резня, из которой он только чудом выбрался живым, а потом и в Оксенфурт, где начались жестокие гонения на нелюдей. Это был благородный поступок. И шанс стать героем собственной истории, собственной песни. Чем-то большим, чем просто зазывалой Белого Волка, и он стал. Стал Свиристелем, мифом, легендой… Но разве могло Лютику так повезти?! Могла ли Судьба уже оставить его доживать последние часы в попытках помочь другим и не кидать ему под ноги призраков прошлого? Конечно нет. А самое смешное, что все вновь закрутилось со встречи с Йеннифэр. Лишенной магии и положения. Черт побери, и почему она должна была начать нравится Лютику спустя годы взаимной неприязни и ядовитых слов, которыми они обменивались, как два ненормальных жонглера кинжалами? Туда-сюда. Туда-сюда. Но она начала, да и смог бы Лютик отказать ей в помощь, когда уже помог десяткам ее сородичам? Естественно нет. Его натура по сути не была злой. Он не мог долго ненавидеть, не мог злиться… Что опять же было доказано, когда проклятый Геральт из всех людей явился, чтобы вытащить его из тюрьмы. Взглянул своими чертовыми золотыми глазищами, в которых застыло столь непривычное, но очаровательно, выражение присущее пнутому щенку, и Лютик его простил. Опять. Опять простил, опять пошел следом, опять был готов принимать крохи внимания, дарованные этим тупым ведьмаком, чей эмоциональный уровень подчас был ровен уровню дверной ручки!.. Даже то жалкое «прости» небрежно брошенное, будто вскользь и даже по ошибке, заставило безвольное, если дело касалось Геральта, сердце Лютика забиться чаще. «И вот, теперь ты здесь. Переживший страшную битву, где в очередной раз был лишь девицей в беде, и стоящий в тени рушащейся крепости, где тебя все считают пустым местом», — самоуничижительно подумал Лютик с горькой усмешкой на устах, смотря в строну отвесной стены, где лицезрел картину идеальной семьи из трех могущественных и красивых людей. Йеннифэр, Цириллы и Геральта. Семьи, где ему нет места и никогда не будет. Лютик оттолкнулся от колонны, за которой прятался, и похромал прочь, стараясь не застонать от боли, что пульсировало у него в бедре, после того, как рыжий ведьмак швырнул его на пол. В бедре, ребрах, обожженной руки и голове, которая болела в равной степени как от удара, так и из-за похмелья. У него болело все. Но это скоро закончится. Еще пару минут и исполнится ровно десять лет, как он заключил сделку, чтобы спасти своего глупого ведьмака, а заодно с ним еще и ведьму, у которой как оказалось все же есть сердце. И все. Лютик только наделся, что успеет дойти до комнаты, где ночевал и допьет вино, что все еще оставалось в бутылке, которую он по глупости оставил на тумбе. Ведь что может быть лучше, чем расстаться с душой, когда тело полно благословенного алкоголя? Однако, только два шага Лютик успел сделать, как по его коже прошелся холодок, а за его спиной раздался уже знакомый голос: — Привет, красивая птичка. Этот голос был все таким же. Приятным и даже добрый, но наводящим благоговейный ужас. Как у Риенса. Невольно Лютик сжал обоженную руку в кулак, отчего всю кисть пронзило от боли, и сглотнул. — Вижу ты попал в переплет, а? — с ноткой веселья поинтересовался его собеседник, который подходил все ближе. — Чтобы спасти жизнь своему дружку ты отдал мне свою душу, и как этот урод тебя отблагодарил? Слинял к другой крошке… На секунду возникла тишина, в течение которой Лютик не заметил, как успел зажмурится и закусить губу, а потом, что удивительно, с довольно искренним сочувствием голос произнес: — Он тебя сильно ранил, верно? Эти слова мучительно больно резанули по его и без того истекающему кровью существу, которое и так было все разорвано, отчего из горла Лютика вырвался всхлип, а потом он резко распахнул глаза. Его взгляд был затуманен слезами, который потекли по его щекам, но разглядеть своего собеседника это ему не помешало. Его идеальный слух не подвел, и это впрямь был мужчина, довольно пожилой. Он был высокий с седыми волосами и такой же бородой, невзрачным лицом болезненно белого цвета, и парой жутких черных глаз. Не было у них ни зрачка, ни белка, лишь сплошная чернота. Если бы Лютик не видел бесчисленное количество раз глаза Геральта, когда он был под эликсирами, то непременно бы издал какой-нибудь порочащий его мужественность визг. «Не успел выпить, а так хотелось», — уныло подумал Лютик и сердито вытер лицо кружевным рукавом своей рубахи. — Замолчи, — пробормотал он. Лютик хотел вложить в голос побольше твердости, но вышел из его рта лишь жалкий и дрожащий скулеж. Черт, даже на пороге смерти ему не удалось перестать быть бесполезной развалиной. — Хмм, из этого ведьмака вышел бы идеальный мучитель, — задумчиво произнес старик и, обойдя Лютика, подошел к колонне, откуда открывался хороший вид на трио, которое все еще сидело на стене, прижавшись друг к другу. Лютик не хотел на них смотреть, но его предательски глаза сами нашли их, когда такие же безвольные ноги приблизили его к бывшему убежищу. — Или мясник, — хитро добавил седоволосый, глянув своими бездонными глазами на барда. — Ведь твое сердце он с успехом превратил в изрубленный кусок плоти даже не стараясь. И ты еще дышишь, хотя и изнемогаешь от боли! Потрясающая пытка. Старик почесал бороду. — Зря Волет пошла за девчонкой, — произнес он. — Твои страдания дали бы ей куда больше сил. Лютик скрипнул зубами. Ему не хотелось говорить о Волет Меир, о Геральте, и вообще о чем-либо. Нетипичное для него состояние, но впервые за долгое время он жаждал тишины. А еще лучше забвения: алкогольного или вечного. Без разницы. Лютик вдруг понял, что достиг той точки, когда больше ничего не хотелось. Даже петь. Кто бы мог подумать, что тот страшный миг, о котором он говорил Йеннифэр, миг, когда музы перестанут с ним говорить, наступит столь скоро и что на самом деле это будет не так уж и страшно? Пустота внутри него, растущая с того страшного дня в Ринде, наконец поглотила остатки его сути, оставляя после себя лишь… ничего. — Может покончим уже с этим? — равнодушно произнес Лютик, часть которого, та, что все еще могла испытывать страх, боялась, что эта апатия быстро пройдет и весь ужас предстоящей смерти обрушится на него подобно лавине. А он этого не хотел. Все же у него есть чувство собственного достоинства и хотел уйти на встречу неизбежного с высоко поднятой головой, а не как хнычущая трясущаяся тварь. — Так спешишь умереть? — с любопытством спросил черноглазый, поглаживая бороду. — Я спешу покинуть эту крепость и не важно каким способом, — честно сказал Лютик. — Мне здесь нет места. Он облизал губу, которую все же прокусил, и тихо добавил: — Как впрочем и нигде-либо еще. И правда ведь, суровая, но правда. В Оксенфурте его ждет виселица или тюрьма, родительский дом был для него давно потерян, да и не его дом это вовсе. Верных друзей на всю жизнь, он, выходит, так и не нажил, своим многочисленным завоеваниям Лютик и не нужен и подавно. В нынешнее время даже его музыка была неуместной и ненужной. Сейчас была война и людям нужно было просто выжить, а не балладами заслушиваться. — Странный ты, — произнес черноглазый старик, полностью развернувшись к нему лицом. — И впрямь меня не боишься, смерти тоже… Понимаю, почему твой ведьмак столь долго тебя рядом с собой терпел. Лютик горько усмехнулся. — «Терпел» — это ключевое слово, — иронично произнес он, сложив руки на груди, стараясь не задевать обоженные пальцы. — И он не «мой» ведьмак. Не мой. Несколько минут это существо в обличии пожилого человека внимательно его осматривало, а потом презрительно скривилось. — Я думал, ты будешь венцом моей коллекции, — произнес он. — Такая чистая и свежая, как первая роса, душа, несмотря на разгульную жизнь, но за те годы, что я тебе дал, все изменилось. Лютик удивленно моргнул, но ничего вставить не успел, поскольку старик еще не закончил. — Не буду я тебя забирать, — продолжил возмущаться тот. — Мученик… С вами одна морока. — Что? — наконец пролепетал Лютик. — Я не понимаю… Что?.. Что не так с моей душой? — Она разбита, — прямо произнес черноглазый. — В ней столько боли, что новая мука ей будет побоку. Самую изощренную пытку ты уже сам себе назначил, вот… Тут старик прищурился, а потом его губы расползлись в жуткой предвкушающей ухмылке. — … и мучайся, а заодно мучай других, — сказал он и захлопал в ладоши, как восторженное дитя. — Точно. Я меняю цену нашего договора. Да, да, так будет даже веселее, глядишь и клиентов у меня станет больше… Лютик невольно сделал шаг назад, поскольку в его душе зародился первобытный страх перед тем, что придумало это существо. Прежняя апатия растворилась, как не бывало, и ему захотелось бежать. Но не успел он моргнуть, как черноглазый оказался за его спиной, схватил за плечи так, что бард был уверен, что у него останутся синяки, и зашептал: — Пора менять репертуар, красивая птичка. Теперь твоей трелью будет крик и смерть, что он несет. Лютик было дернулся, но тело его не слушалось. По рукам и ногам стал разливаться холод, который проникал до самых костей, в голове застучало, а перед глазами все стало плыть. Он отчаянно пытался зацепится за уплывающей остатки разума, но все было тщетно. Его воспоминания одни за другим сгорали как клочки бумаги упавшие в огонь, оставляя лишь пепел и тупую боль от их потери. Мысли разбегались, не удавалось ни на чем сосредоточится, и в конце концов, даже собственно имя затерялось на задворках меняющегося сознания. Тем временем, холод поднимался все выше и выше, пока не дошел до горла… …и вот тогда холод обратился невыносимым пламенем. Казалось в его гортань залили раскаленное жидкое железо. Хотелось обхватить горло руками, рвать его на части лишь бы эта агония прекратилась… Больно, больно, больно! Почему никто ему не поможет потушить этот пожар? Почему никто не придет на помощь?!.. Боги, как хочет кричать! За что? Почему?.. Потому что ты никому не нужен. Это была последняя связная мысль, что пронеслась в голове бедного мученика, забывшего кто он и кем был. В его разуме осталась лишь чистая агония, которая разрывала его на части и невыносимый холод. А потом он услышал шепот: — Кричи. Излей свою боль в этот мир. Пусть все ее услышат. И открыв рот, некогда бард, а теперь новорожденный бессмертный банши, каких свет еще не видывал, завопил.