когда пройдёт боль

      Передо мной кладут листок бумаги с напечатанным на нём текстом. Я на секунду теряюсь, не понимая, где и с кем я нахожусь, но вскоре вспоминаю о том, что сегодня я в очередной раз должна пройти какой-то психологический тест. В последнее время в моей жизни появилось слишком много вопросов о моём состоянии и психической стабильности, и это потихоньку начинает меня раздражать, но всё же, я думаю, каждый исполнитель или участник музыкальной группы, как и любой другой человек на Земле, должен время от времени проходить нечто подобное и проверять своё ментальное здоровье. Я точно знаю, что в одном из тестов, который я проходила вместе со своей группой несколько дней назад, продюсеру не понравился какой-то ответ, написанный мной то ли в шутку, то ли от усталости. Помнится, это был тяжёлый день, поэтому, скорее, верен второй вариант. Я уже не помню, был ли тот вопрос о моем желании покончить жизнь самоубийством или о наличии галлюцинаций, но всё же мой ответ мог показаться странным именно из-за переутомления от работы, а так я считаю себя адекватной и здоровой. Адекватной, здоровой, но уставшей. Именно по этой причине сегодня я оказалась в этом чересчур светлом кабинете, белые стены которого слепили глаза, и сидела в полном одиночестве, заполняя тест, который в итоге прочтут от силы один раз и сразу же выбросят на помойку.       Я вздохнула, взяла ручку, лежащую рядом, и придвинула листок с тестом ближе.       — «Ваше имя», — я шёпотом прочла первый вопрос и по какой-то причине на несколько секунд задумалась над ответом. Пару мгновений я молча прожигала бумагу замыленным взглядом, будто на время отделившись от тела и оказавшись в совершенно другом месте — в своих мыслях.       Так, я уверена, что ещё с утра я была Викторией Де Анджелис. Точно помнится, как Дамиано провожал меня до такси, приобняв за плечи и деланным оперным голосом напевая:       — Victoria, Victoria, mio core.       В песне пелось не обо мне и не о моём имени, а о победе, но Давид, настукивая мелодию пальцами на моём плече, изменил текст на свой лад. Я, вспомнив о друге, улыбнулась, и вернулась к листку с самым что ни на есть простым вопросом. Почему это ввело меня в ступор? Наверное, я просто задумалась. Рука предательски задрожала, но у меня получилось кое-как написать под первым пунктом свою фамилию и инициалы. Кажется, я и сегодня не особо готова отвечать на вопросы, ведь если мне так тяжело дался первый, как всё пойдёт дальше? Я нервно усмехнулась и пробежала глазами по следующим пунктам с такими же скучными вопросами, как и тот, что находился под номером один:       — «Дата рождения», «Имена родителей», «Место работы»… — я зевнула и перевернула листок, обещая себе вернуться к пропущенным пунктам чуть позже, а пока решила посмотреть то, что ждало меня на другой стороне листа. — Вот она, золотая жила.       Я быстро ответила на обожаемые мной вопросы о слуховых и зрительных галлюцинациях и немного погодя перешла к небольшой колонке пунктов, посвящённых смерти. Забыв о том, что ручка принадлежала не мне, я начала её грызть. Кожа почему-то покрылась мурашками, когда я вслух прочитала:       — «Как часто вы думаете о собственной смерти?»       Признаться честно, о ней я думаю гораздо реже, чем о смерти тех, кто мне очень дорог. Дамиано, Томас и Итан — члены моей группы. И я безумно боюсь, что когда-нибудь могу внезапно их потерять.       Я не знаю как правильно назвать своё поведение, но, кажется, у меня началась паранойя. Если во время простой прогулки наш с группой путь пролегал через особенно оживлённые дороги, я старалась как можно быстрее придумать повод обогнуть их и пройтись по парку или зайти в магазин. По Европе мы путешествовали только на поезде — я придумала себе аэрофобию, чтобы лишний раз не летать на самолёте. Да, это действительно паранойя.       Впервые об их смерти я задумалась после нашего последнего тура. После поезда наши уставшие тела завалились в минивэн и во время дороги домой пытались заснуть хоть на минутку, желая немного отдохнуть. Где-то на середине дороги мальчики уже спали, а я, медленно засыпая, подумала о том, что будет со мной, если они исчезнут навсегда.       — «А что, если они умрут?» — эхом пронеслось тогда в голове.       Мысль об этом вмиг вывела меня из сонного состояния, и я резко приподнялась, осматривая автомобиль и убеждаясь в том, что парни крепко спят и живы-здоровы. Водитель спросил тогда о том, всё ли у меня хорошо, но я не ответила, не понимая, по какой причине я о таком подумала. Почему эта мысль возникла именно тогда, когда все трое выглядели так невинно, так трогательно и беззащитно? Сердце бешено колотилось, я впилась ногтями в сидение и села, пытаясь успокоиться. Я медленно переводила взгляд с одного парня на другого, а сердце с каждой секундой замедлялось.       Томас.       Жить без Томаса — жить без танцев, глупых шуток и самого лучшего на свете младшего брата, которого у меня никогда не было. Тогда в автомобиле его пшеничные волосы небрежно устроились на светлом пиджаке, служившем в тот момент для парня подушкой, губы расплылись в сладкой улыбке, а руки были скрещены на груди. Раджи всегда удавалось выглядеть невинно: на сцене с накрашенными глазами, в студии звукозаписи с гитарой в руках и на самых сумасшедших вечеринках. Даже лёгкая щетина на его щеках никогда не прибавляла его внешнему виду брутальности, и мне в нём это всегда нравилось. В группе все всегда относились к нему как к младшему братишке, как к последнему согревающему солнечному лучику перед началом холодной осени. Мы действительно всегда его оберегали. Безусловно, для меня Томас является самым талантливым и виртуозным гитаристом, но всё же он всё ещё тот маленький мальчик, неловко поправляющий свою дурацкую причёску и неуверенно держащий в руках акустическую гитару.       Я сама себе улыбнулась и перевела взгляд на сладко спящего Дамиано.       Потерять Дамиано — потерять ту самую безбашенную, самую безумную и активную частичку себя. Сексуальный, уверенный, полный амбиций, он неловко положил голову на плечо и тихонько посапывал во сне, руками обнимая дорожную подушку, которая должна была быть у него на шее. Тогда я тихонько хихикнула, подумав о том, что его фанаты, если бы увидели его в тот момент, и вовсе не узнали бы его. В Дамиано мне всегда нравилось его преображение — на сцене он был не таким, каким был в жизни. На концертах он самоуверенный, вызывающий, агрессивный, а в свободное время невероятно добрый, скромный и любвеобильный. То, как он вёл себя со своими друзьями, каким галантным был со своей девушкой, но каким диким был во время шоу, иногда заставляло меня думать, что кто-то каждый раз его подменяет. И, что самое интересное, он всегда был настоящим, даже в моменты, когда агрессивно кричал со сцены очередную песню, когда целовал Томаса или Итана во время концерта, когда раздевался практически догола чтобы удивить людей и когда абсолютно без макияжа стоял у микрофона в студии и вкладывал в музыку потаенную часть самого себя.       Рука Итана лежала на колене Давида. Я провела медленным взглядом по предплечью Торкио, потом немного выше, по рельефному плечу, после чего посмотрела на умиротворённое лицо спящего брюнета.       Нет Итана — нет безмятежности, поддержки и внимания. У парня всегда одновременно получалось находить правильные слова в трудные моменты, быть опорой и спасительным берегом, получалось совмещать в себе и творческую натуру, и суровый стержень, а так же быть единственным элементом спокойствия в нашей группе. В тот момент длинные волосы парня были заплетены в две небрежные косички, и мне подумалось, что даже с такой немного глупой причёской он кажется сильным человеком. Итан будто совмещал в себе все четыре стихии: был и гибкой водой, и то ласковым, то бурным ветром, крепкой землёй и предостерегающим огнём. Я часто задумывалась над тем, что Торкио будет великолепным отцом, ведь у него всегда получалось справляться со мной, Томасом и Дамиано, с самыми настоящими бомбами замедленного действия. Мужественный, крепкий, он уверенно держал в руках барабанные палочки. Так же уверенно, как и давал советы в мои худшие времена. И борец, и психолог. Интересно, ему, как моему личному психологу, приходилось обращаться к такому же как и он? Кто в моменты его срывов гладил его плечо, утешал и выслушивал все проблемы? Итан всегда казался таким непоколебимым и достаточно холодным, но я для себя решила, что по приезду домой обязана с ним поговорить и впервые выслушать его.       Я вернулась к листку с тестом. Буквы начали медленно расплываться, и я решила, что должна скорее расправиться с этим и поехать домой к ребятам. Я посчитала, что некоторые вопросы требуют нечестных ответов, поэтому ответила не так как думала, а как считала нужным. Только для того, чтобы больше не было лишних вопросов.       — «Как часто вы думаете о собственной смерти?» — я прожигала глазами последний, не заполненный мной пункт. Я не думаю о своей смерти, поэтому решила ответить честно. Меня просто пугает возможность потерять лучших друзей.       Закончив с тестом, я встала с кресла и поплелась к выходу из этой белой коробки-комнаты. Приёмная секретарши своим внешним видом привлекала меня гораздо больше, поэтому я, наслаждаясь обилием красок приглушённых цветов, остановилась на выходе из кабинета и медленно моргала, давая напрягшимся от белизны глазам отдохнуть. Я отдала несчастный тест молоденькой девушке за столом, после чего она беспокойно глянула на меня, встала и отнесла заполненный мной лист в кабинет, скрытый за дверью с написанной на ней фамилией доктора, и вернулась на место, предлагая мне присесть и подождать врача. В смысле «подождать»? Это глупый тестик вроде тех, что сдают школьники, зачем мне встречаться с психиатром? Мужчина может просто поговорить с продюсером, а я бы пошла домой. Я немного поспорила с секретаршей, но той удалось усадить меня в кресло и успокоить с помощью чашечки вкусного кофе. Руки тряслись, так что где-то половина напитка оказалась на полу. Я успела сделать два маленьких глотка прежде чем доктор позвал меня к себе:       — Виктория? — из своего офиса выглянул мужчина в очках. — Заходите, пожалуйста.       Я поставила чашку на стол, извинилась за пролитый на пол кофе, и неуверенно встала с кресла. Взгляд доктора меня насторожил, ведь он был каким-то сочувствующим и тревожным. Неужели благодаря тесту он смог понять, что у меня шизофрения?       Мы молча прошли в кабинет. Я присела на небольшой диванчик и подождала пока психиатр займёт место в своём кресле. Мужчина отложил мой тест в сторону и посмотрел мне в глаза:       — Насколько хорошо вы помните дорогу по Риму после тура?       — Идеально, — уверенно ответила я.       Но всё же обеспокоенный взгляд напротив заставил меня усомниться в своих словах и снова вернуться в тот день.       После поезда наши уставшие тела завалились в минивэн и во время дороги домой пытались заснуть хоть на минутку, желая немного отдохнуть. Где-то на середине дороги мальчики уже спали, а я, медленно засыпая, подумала о том, что будет со мной, если они исчезнут навсегда.       По радио играла та самая песня, которую сегодня с утра пел Дамиано — Vittoria, mio core. До этого в машине играла только попсовая музыка, поэтому я на секунду задумалась о том, что водитель мог сменить станцию на ту, на которой играет классика. Погода была прохладной, из приоткрытого окна дул лёгкий ветерок, но чего ещё можно было ожидать в начале апреля. Я несколько минут смотрела на спящих парней, успокаивала себя после тревожных мыслей, после чего прилегла на сидение, надеясь заснуть хотя бы ненадолго. Закрыла глаза.       Удар.       — Э-эм, — я начала нервничать, вспоминая забытые события. — Мы точно ехали в машине. Томас. Он спал, улыбался во сне, его руки были скрещены на груди… Нет, нет, нет. Они, покрытые кровью, безжизненно свисали с сидения. Нет…       Доктор как-то неуверенно кивнул самому себе, опустил голову, устало вздохнув. Я посмотрела на свои дрожащие руки и продолжила вспоминать подробности того дня.       Выбитые вследствие удара окна полетели прямо на меня. Я зажмурилась, почувствовав, как множество осколков прилетело мне в лицо и больно впилось в кожу. Спустя несколько мгновений я распахнула глаза, и первым, что я увидела перед собой, была чья-то голень, из которой торчала сломанная кость и обильно текла кровь, капая на мои ноги. Так как меня придавило сидением, было тяжело дышать. Хотелось громко зарыдать, но боль в грудной клетке не позволила мне этого сделать, поэтому я просто заплакала и захрипела, зовя друзей и надеясь, что они живы. Когда у меня получилось выбраться из ловушки, я свалилась на пол к лежащему без сознания Итану. Это была его голень. Парень как-то неестественно лежал, но я заметила, как его рука мёртвой хваткой держит запястье Дамиано, упавшего рядом.       В ушах звенело, но мне удалось расслышать доносящуюся из к удивлению целого радио песню:       — Vittoria, vittoria, mio core! Non lagrimar più. È sciolta d'Amore, la vil servitù…       Как будто трек уже давно должен был кончиться, но он всё продолжался, нагнетая атмосферу. Не заметив огромного и острого осколка, я поставила на его место свою ладонь, о чём тут же пожалела, когда в руку впился кусок стекла. Я сморщилась от боли и почувствовала неприятные ощущения уже в районе лица, в котором застряло несколько маленьких осколков. Пока я пыталась достать из ладони кусочек разбитого окна, я услышала тихое:       — Вик…       Дамиано.       Я отвлеклась от больной руки и поползла к Давиду, радуясь, что он жив. Парень тихо звал меня, кашляя кровью.       — Вик-то… ria, vittoria…       Его голос смешался с еле слышной музыкой. Я совершенно не понимала, что делать, поэтому стала в панике осматривать автомобиль и заметила свисающую с сидения окровавленную руку Томаса. Так как гитарист находился в полулежачем положении, он не свалился с сидения, но спинка кресла упала на него и придавила сверху. Кажется, он был мёртв.       Я замотала головой, отказываясь верить в то, что только что вспомнила. Доктор с тревогой в глазах глянул на меня, а я просто начала бормотать:       — Но это же неправда… Неправда…?       — Мы дали вам тест для проверки вашего понимания всего происходящего. И, к сожалению, вы ещё неспособны осознать то, что случилось, — спокойно, будто боясь спугнуть меня, произнёс мужчина и приподнял руки. — Возможно, на подсознательном уровне вы чувствуете что-то, но не более…       Я нахмурилась и, чтобы убедиться в своей правоте, решила взглянуть на свою ладонь. Если авария была, то там должен быть огромный шрам.       Но её не было. Пожалуйста, скажите, что её действительно не было.       Я повернула ладонь к себе и быстро закрыла другой рукой рот, чтобы не закричать. Резко накатила тошнота, но мне было не до этого — я просто начала плакать. Огромный шрам от большого пальца к мизинцу послужил доказательством того, что я всё забыла.       — С утра я видела Дамиано. Он жив? — тихо спросила я.       Доктор молчал. Всё ясно. Парни мертвы. Я посмотрела на журнальный столик и увидела на нём свежую газету.       — «Сегодня в 1:47 Дамиано Давид, солист рок-группы Монескин, скончался в больнице. Напомним, что месяц назад он вместе со своей группой попал в аварию после того, как неизвестный мужчина угнал автомобиль и въехал в микроавтобус артистов. Итан Торкио и Томас Раджи, как и водитель Монескин, скончались на месте от полученных травм, Дамиано Давид месяц находился в коме, но его не удалось спасти».       Я заметила, как на моей белой рубашке появились маленькие красные пятнышки. Из носа потекла кровь. Доктор быстро подал мне платок, и я поднесла кусок ткани к лицу, вытирая и кровь, и слёзы.       Почему я всё забыла? Весь месяц я будто не знала о том, что произошло. Почему я не обращала внимания на свои травмы? Где был мой отец, где были друзья? Эти недели проходили будто во сне, ведь в глазах промелькивали то ребята, то больничные палаты, то наша студия. Я не знаю чему я должна верить.       Если всё это действительно правда, а не какая-то жестокая шутка, то я даже не понимаю, как буду жить дальше. Мне уже абсолютно плевать на мою популярность и карьеру, в чем их смысл если рядом больше не будет друзей? Подумав о том, что не успела сказать друзьям очень много вещей, я начала задыхаться и обхватила голову руками. Как будто это спасёт меня от паники.       Перед смертью они казались такими спокойными. Будто успели сделать всё что хотели. Интересно, как сейчас дела у их девушек? Хотя какими могут быть дела если ты потерял того, кого любил?       Сердце сжалось от мысли, что у меня возникло желание поговорить с Итаном прямо перед столкновением. Могло ли всё пойти по другому? Почему я не умерла вместе с ними?       — Можно я поеду домой? — тихо спросила я. — П-пожа…       — Да, в палату. Вам нужно вылечиться и только тогда вы сможете вернуться домой.       Я не успела опомниться, как двое мужчин в халатах схватили меня под руки и повели к выходу. Доктор печально смотрел на то, как я, вертя головой, неловко шагаю к выходу. Когда один из мужчин потянулся чтобы закрыть за нами дверь кабинета, я обернулась и за спиной психиатра заметила Итана, Томаса и Дамиано. Я вырвалась из рук врачей и рванулась обратно, желая обнять парней. Это обман. Они живы. Я же сама видела их. Я вбежала в кабинет и, желая обнять ребят, вытянула руку вперёд, но ничего не нащупала, только заметила, что не ощутила привычного аромата парфюма Дамиано. Это за секунду вернуло меня на землю. Галлюцинации.       Психиатр грустно покачал головой, наблюдая за мной, а врачи снова схватили меня за плечи и повели к выходу.       Я не видела смысла в том, чтобы ругаться, плакать и вырываться. Мне хотелось просто умереть       Думаю ли я о собственной смерти?       Теперь да.