Хорошие мальчики

      — Ты идиот.       Юнги оборачивается через плечо, не веря собственным ушам. Чонгук не ведёт и бровью: равнодушно выдерживает взгляд хёна («И когда этот сопляк успел вырасти и обнаглеть настолько?»), продолжая мерно отстукивать задниками «конверсов» о задвинутую под прилавок коробку с нераспакованными пластинками.       — Что? Юнги-хён, прости, но это правда.       Это правда. «Я знаю» почти срывается с губ, но Юнги вовремя прикусывает язык. Перебирает пластинки в ящике перед собой — те, как назло, разложены идеально, по жанрам, цене, алфавиту и бог весть чему ещё, — и Юнги, разозленный и на себя, и на магазин, и на чёртов винил, который никогда не испытает тех же проблем, что и он, рычит на Чонгука:       — Перестань… стучать. И я сказал тебе слезть со стола.       — А я сказал, что ты должен извиниться.       — Чёрта с два.       — Юнги, ты нагрубил ему. Буквально с порога.       — Он сам завёл разговор о музыке. Зачем говорить о том, в чём не смыслишь ни черта?       — Может затем, что он не из-за музыки приходил?       Последняя фраза хоть и звучит как вопрос, вовсе им не является.       В пустом сейчас магазине повисает недолгая тишина, которую в конце концов прерывает выдох Юнги, глубокий и обречённый.       — Я идиот, — шепчет он, прижимает кончики пальцев к глазам. Под веками тут же вспыхивают разноцветные кольца, а справа раздаётся едва слышимый шорох — Чонгук, наконец, сползает со стола, хлопает Юнги по плечу пару раз:       — Хорошо, что ты это признал. Теперь дело за малым.       Юнги открывает глаза, и Чонгук взглядом указывает на свой недопитый кофе. На белом одноразовом стакане выведено его имя — и Юнги даже не удивляется тому, что узнаёт почерк.       — Отличный кофе, — бросает Чонгук, пожимает плечом. — Может, тебе стоит, не знаю… Зайти к ним?       Стоит. Да.       Чонгук коротко улыбается и, махнув ладонью на прощанье, выходит из магазина на залитую солнцем улицу.       А Юнги не смеет отвести взгляд от двери кофейни на противоположной стороне дороги.

***

      Звонок над дверью слишком громкий. Юнги замирает на пороге сам не до конца понимая, чего ждёт — мгновенной кармы в виде поразившей его молнии? Было бы неплохо. Ничего подобного не происходит, увы. Тугие петли упрямо возвращают стеклянную дверь на место, и та врезается Юнги в спину, вынуждая шагнуть вперёд. В тепло сладкой пудры, выпечки и горького кофе.       Юнги подгадал верно. Сегодня его смена, безусловно: Юнги понимает это всем своим существом ещё до того, как его замечает. Пшеничные волосы забраны в хвостик на затылке, глаза светлее и ярче обычного из-за солнечного света. Он наклоняется, чтобы взять новую пачку молока из холодильника — и лучи отражаются от именной карточки, приколотой к бретельке форменного фартука.       — Чимин!       От звука его имени Юнги вздрагивает; Чимин оборачивается — и они встречается взглядами.       Сердце пропускает удар.       Целый мир схлопывается до знакомой фигуры, которая сияет, окружённая янтарным ореолом. Чимин замечает Юнги тоже и, узнав, сглатывает. Потуже затягивает фартук, а улыбка на его лице гаснет. Чимин готовится принять чей-то заказ, и Юнги, всё ещё думая о том, какая же, чёрт возьми, тонкая у Чимина талия, в три шага оказывается у прилавка, больно врезаясь в край столешницы животом.       — Примите заказ у меня, — похоже, отчаяния в его голосе достаточно, чтобы никто не решился спорить.       — Вы последним пришли, — холодно отвечает Чимин. Сдувает чёлку со лба. — Придётся подождать.       — Я не могу ждать. Вопрос жизни и смерти.       Чимин выгибает бровь.       — О. Серьёзно?       — Серьёзно.       Пока Чимин делает капучино (Юнги ненавидит капучино, он вообще ненавидит кофе, если уж быть честным), Юнги откровенно пялится на его руки, на выпирающие под рубашкой лопатки и блестящее в аккуратной мочке золотое кольцо. Чонгук был прав. Прав во всём, ведь кто еще мог нагрубить такому человеку?       Только идиот.       До смерти смущенный идиот, не поверивший своим глазам. Напуганный тем, что бариста из кафе напротив, тот самый, на которого Юнги так крепко и так давно запал, вдруг появился на пороге магазина, забитого старым винилом, чтобы…       — Ваш кофе.       Чимин не успевает убрать ладонь — Юнги перехватывает его запястье, тонкое и холодное.       — Я думаю, мы плохо начали. Я плохо начал. Пожалуйста, сходи со мной на… свидание? — Юнги и сам не верит, что говорит это, и, когда Чимин меняется в лице, отчаяние внутри достигает пика. Теперь он и в самом деле готов на всё. — Можешь плюнуть в мой кофе. Если тебе станет легче.       Чимин не отвечает. Только в этот момент Юнги осознаёт, что не только он забывает дышать. Целое кафе, кажется, затихло, замерло в ожидании — и вздрогнуло вместе с Юнги, когда Чимин медленно освободил свою ладонь из чужих пальцев.       Пододвинул стакан Юнги к себе.       Снял пластиковую крышку.       И, продолжая смотреть Юнги прямо в глаза, щедро плюнул в свежесваренный капучино.       Это будет самой идиотской историей любви, думает Юнги, когда подносит испорченный, самый лучший, кофе к губам — и делает большой глоток.       Кофе горячий, обжигает язык и горло.       Почти так же, как высказанное наконец «прости».       Как отражённый от радужки Чимина солнечный свет, когда тот улыбается и говорит «да».