Across the space, around the stars

Небо над Ламанбургом украло себе все звезды. Маленькая нация спрятала за стенами своё тёплое очарование и укрылась сияющим куполом сверху - неприступный рай, выточенный из дерева топором войны. Столько ослепительной яркости на одном клочке земли. Костры и песни писклявыми детскими голосами, звон мечей и грохот брони, сладковатый запах тлеющих самокруток вперемешку с душным смрадом сваренного на огне чая, смешавшего в себе всё без разбору: мяту и шиповник, облепиху и смородину, веточки берёзы, жеванные листья табака, космическую пыль и пойманного ещё прошлым утром в бутылёк от зелья майского жука с искрящейся зелёным спинкой. Дети морщатся от лиственной горечи, но стойко пьют из своих кривых глиняных кружек, разрисованных вручную кособокими солнышками и птичками, пьют, чтобы походить на взрослых, а взрослые подливают в чан коньяк и делают ради них вылазки в опасные, враждебные к их маленькому счастью земли за сахарным тростником. А звезды всё горят, ослепляя и оставляя весь остальной мир в одинокой темноте, горят над их кострами и над их песнями, над их мечами и флагами, над их кровоточащими ранами и сердцами, полными патриотической любви. Квакити пока ещё совсем неоперившийся птенец, смотрит на полосатые баррикады и мечтает примешать свою птичью трель к общей песне. Он бы следовал за ними слепо, ведомый одним лишь обожанием, как следует по реке за матерью, отчаянно борясь с течением, едва вылупившийся утёнок. Он примешался бы к их всклокоченному безумному поколению, выращенному на походной каше и страшилках про улыбающуюся маску. Он бы учил Томми ругательствам на испанском и возил Фанди на плечах, чтобы тот не отвлекал от работы отца. Он бы нашёл единомышленника в Туббо, и они вместе бы мечтательно смотрели с полосатых стен, как рассветное солнце сжирает золотом вражеские земли, и безмолвно грезили о будущем без войны. Может быть, бескрылый сын великой старой птицы научил бы его летать. Только вот Ламанбург не открыл ему своё тёплое, усеянное искрящимся космосом нутро. И пожимая сухую ладонь Шлатта, Квакити, у которого жёлтый пух только-только начал сменяться крохотными пёрышками, мечтал уже не о костровых песнях в кругу разношерстной некровной семьи. Он мечтал украсть у Ламанбурга звёзды. И первые недели ему даже кажется, что у него вышло. Шлатт крутит обручальное кольцо на роге, и небо над их головами белое почти полностью, освещает новый флаг и новую конституцию в рамочке, пускает блики по серебристым ободкам колец, и будущее тоже кажется таким светлым: новая нация, процветающая под лозунгами гуманизма и демократии. Звёзд над ней, должно быть, станет даже больше. Но совсем скоро равнодушный космос темнеет, а звезды Кью видит, только когда руки, пропахшие алкоголем до самых костей, вжимают в стену так резко, что под веками взрываются цветные пятна. Боль и похоть в двуспальной кровати, обиженное сердце плачет на простыни, кровь горит лучше спирта. Он бежит к мятежникам, долой от злости и страха живущих под Солнцем - к боли и страху живущих под землёй. Но здесь на холодных камнях всё равно теплее, чем в руках, что пьяно дрожат, пока подписывают приговор целого народа. Только став частью Погтопии и увидев космический блеск сквозь пещерный потолок, Кью понимает наконец, что дело никогда не было в самом Ламанбурге. Космосу плевать на земли, космос не различает узоров флагов, космос глушит гимны вакуумом. Космос - слепой птенец, жмущийся под бок бескрылого сына великой старой птицы. Исполинский рядом со всеми ними, а на фоне Уилбура жалкий - как искра, мечущаяся в жаре огромного кострища. Уилбур светит ярче, так, что выжигает свои отпечатки даже на закрытых веках звёзд. И звезды идут за ним со слепой верой и раскрытыми ядрами сердец. Так иронично, что забываясь, Уил треплет жёлтый пух и зовёт Квакити Солнышком. А Кью сгребает дорожки из космической пыли и пачкает лёгкие туманностями сигаретного дыма под хриплый смех и хищный взгляд, в котором папиросы вместо палочек и пробирки с опиумом вместо колбочек. Уилбур любит, когда в Квакити ломается показная гордость, и податливое тело дрожит в руках с детским чириканьем. Квакити просто любит Уилбура. Любит слепо, как и положено Солнцу. Любит, когда воображение рисует в кошмарах сухие ладони Шлатта, давящие между лопаток. Любит, когда Туббо теряет детство в панических атаках и облезающей палеными лохмотьями коже. Любит, когда в яме Томми глотает слюну с кровью и крошкой сломанных молочных зубов. И только доставая помятые крылья из руин отвоеванного лишь на пару минут счастья, только стерев с глаз кровь и мутную пелену Млечного Пути, Кью становится зрячим. Крылья сращивают кости и обрастают перьями, но никогда не сияют золотом в облаках. Квакити - Солнце, оторванное от неба притяжением и тяжёлыми мыслями, не может летать и греть, а потому сжигает. Без Уилбура и его звёзд Ламанбург - просто название, пустышка с яркой наклейкой флага. В другой жизни они с Туббо могли быть единомышленниками. Но в этой Кью - разбитое киркой Техноблейда и спаянное обратно железной волей и жестокостью характера, а Туббо пока - просто разбитое. Небо над этой копией Ламанбурга звёздное, но ровно на столько же, на сколько оно звёздное и над Эль-Рапидс, и над Бэдлэндс с Киноко, даже над Эггперией звезды всё те же, только отливают тематично красным сквозь ободки метеоров. И только когда в каталоге страниц истории появляется лист с угловатой печатью Лас-Невадаса на уголке, космический блеск небес начинает свою миграцию в пустынные земли.

" Мой дорогой друг Уилбур Ты был прав всё это время И я не сделаю одних и тех же ошибок дважды "

Космический блеск глаз цвета виски с кровью начинает тоже.

***

К ночи Лас-Невадас показательно оживает, становясь на карте пятном света и шума. Пьяный, голый, неоновый, пахнущий песком, снегом и пошлостью человеческой психологии, он и сам сияет подобно звёздному куполу, а Квакити, смотрящий на него с немой гордостью с вершины "Иглы" - почти бог, зависший в вакууме между двух космических масс. Снизу - фонари, музыка, сумасшедший денежный оборот, сверху - молчаливое уважение вселенной. А на его уровне только успокаивающее одиночество, ночная прохлада и легкость мысли, завернутая в бумажку с фильтром. Лифт звенит за спиной, с кашлем выплевывая на этаж ещё больше звёзд. Кью выдыхает горький дым через стиснутые зубы. Чтож, теперь не только. Стоять спиной к Уилу неприятно на каком-то низменном уровне, почти на уровне инстинктов, опасность лежит во всех его деталях прочным фундаментом. Но Кью всё равно ненавидит себя за то, как против воли напрягаются под чужим взглядом мышцы. - я, кажется, только вчера говорил, что тебе здесь не рады. И мужчина тихо усмехается, пристраиваясь к стеклянным перилам рядом, кровавая алкогольность глаз мешается с полумраком и бликует космосом. Катастрофический. Красивый. Квакити заставляет себя отвернуться. - но ты не говорил этого сегодня, так что... Уилбур тянется к нему, кажется, с самых первых страниц истории. Предвыборные заигрывания, сокровенные мудрости, которые Квакити смог в полной мере понять, только распробовав все виды крови, холодный застоявшийся воздух Погтопии, разогретый в лёгких до температуры Земного ядра... И этот Уилбур тянется тоже, выискивает взгляд Кью, тенью мелькает в городе, оставляя шлейф Млечного Пути и окурков. Лишённый всего и жалкий, а всё равно ведёт за собой звездную вереницу. Если они не погрызутся хотя бы взглядами издалека, Уилбур считает, что день прошёл зря. Почти безумие. Почти одержимость. Почти, потому что никогда не заходят дальше. Квакити выдыхает волнение мыслей с сигаретным дымом, космос ловит его жадно, примешивая к туманностям. - как ты прошёл через охрану? Сут хмыкает насмешливо, но на вопрос не отвечает. Только выуживает из-за уха бумажную палочку самокрутки, резко пахнущую сладким ядом зависимости. - одолжишь зажигалку? У Кью в кармане брюк серебристый брусочек горючего газа с гравировкой флага на полированной грани. Палец врезается в колёсико, царапая кремень и высвобождая крохотное дитя Солнца плясать над своей клеткой. В его свете глаза Уилбура кажутся не виски, а керосиновыми лужами. На ресницах вместе с космической пылью оседает пороховая. Кажется, поднеси огонь чуть ближе, и рванёт, образуя сверхновую. Поэтому Кью не подносит. Зажигалка летит к земле бесхвостой кометой, разбиваясь у подножия Иглы на металл и искры. - упс, я такой неловкий, - скалится подобием улыбки, рваная губа кривит её и оголяет зубы, - видимо, чтобы покурить, придётся тебе съебаться нахуй отсюда, какая жалость. И выдыхает горькое облако Уилбуру в лицо, вновь повторяя едкое "какая жалость", почти капая ядом с клыков. Потому что если не погрызутся, день пройдёт зря. Потому что почти безумие. Почти одержимость. У Уилбура в прищуре лисья хитрость и воронья расчетливость. И какая-то нечитаемая эмоция, пускающая холодную рябь по коже. Не злость, нет, та бы подожгла керосиновые лужи даже быстрее огня, уничтожила бы всё вокруг до атомов. Квакити протестующе дергается, когда тонкие пальцы грубо сжимают шею, не душат, но удерживают на месте, не дают выхода возмущенному выкрику. И тянут чуть вверх, заставляя привстать на носочки. - значит, поделишься огнём по-другому, я не привередлив. Квакити смотрит завороженно, как мужчина наклоняется, прикрыв глаза, и соединяет кончики сигарет. Так близко, что видно каждую опасную пылинку на подрагивающих ресницах, каждый кривой изгиб шрамов. У Кью огонь сожрал бумагу почти до фильтра, переползает лениво к Уилбуру, пуская дурманяще-сахарный дым. Уилбур горячий. В прямом смысле, потому что на кончиках пальцев у него квазары вместо отпечатков, и в переносном тоже, хоть и извращенно. Ему идут разбитость и лёгкая пелена сумасшествия. Ему идёт порочность. Кью выплевывает догоревшую сигарету вслед за зажигалкой под самодовольный смешок Уила сверху. Он больше не держит, но руку с шеи не убирает, так что кончики его пальцев продолжают фантомно жечь трахею, делая вдохи обжигающе горячими. И не отстраняется тоже, только запрокидывает иногда голову, чтобы не дышать дымом младшему в лицо. И с такого расстояния Квакити наконец разбирает затаившиеся в его глазах. Не злость, конечно нет. Игривые легкомыслие и жажда. Это азарт. Кью видит собственное отражение в жадной черноте расширенных зрачков. Почти безумие. Чувствует в позвоночнике знакомое колющее тепло предвкушения. Почти одержимость. - ты просто укуренная сучка, Сут, - фыркает, а в голове чёрная дыра крошит мысли в тёмное ничто горизонтом событий, - хочешь развлечений, пиздуй в казино, таким наркоманам там самое место. - может быть, - абсолютно спокойно признаёт, втягивая новую порцию дурманящего сахара в лёгкие. А после Квакити снова чувствует горячую хватку на горле. Уилбур наклоняется резко, всего на секунду, щекочет кудряшками, ещё более пыльными, чем ресницы, - только вот-, и в голосе у него сладость дыма и лести, - Кью, ты куда веселее азартных игр. Шёпот плавит ушную раковину, в нём ровно 5726 градусов Цельсия. Это только в дыхании. Во всём Уилбуре больше, во всём нём испарилось бы и ядро WR 102. Квакити не испаряется только потому, что и сам такой же - смертный заклинатель галактик. Они оба диктаторы правил вселенной, только законы в созвездиях нейронов у них разные. У Уилбура - второй закон термодинамики. У Кью - спирали гармонического деления. Стекло жалобно хрустит, принимая вес Уилбура, самокрутка крошится в пепел. У Квакити слабый удар, но сильные руки, у Квакити слепой глаз видит плавкое ядро души лучше зрячего. Уилбур тянется, потому что Хаосу его души нужна жертва. Квакити тянется потому что порядок строится из хаоса. И это уже самое настоящее безумие. На языке Уилбура стойкий дым мешается с крошкой от столкновения планет, это вкус конца света, горько-сладкий, терпкий, и Кью ловит его с агрессивной жадностью. Они кусаются. Потому что взглядов уже давно не хватает, и дни проходят зря. И потому что собственническая гордость говорит Суту выжечь собой чужие вкусы, въевшиеся в трещинки губ его персональной одержимости. Квакити слишком долго тратил себя на попытки быть счастливым. От одного вида колец на его пальцах тошно. Им обоим, на самом деле. Помогает лишь то, что Сут осуждать не станет, покрутит колкость на языке и проглотит обратно. Не из гуманности конечно. Просто ломать надо медленно, а воспоминания для Кью подобны смерти, раскрошится за секунды. И ещё долго будет собирать себя обратно по спирали, чуть прочнее в этот раз, чуть безразличнее. Уил хочет сломать так, чтобы только вакуум и атомы. Знает, что не сможет никогда, но каждая маленькая трещинка - экстаз. Кью так идут трещины. Да хоть эта, рассекающая лицо, подарок Техноблейда - из-за неё у Кью под веком вместо радужки слепая галактика Андромеды. Сут ведёт руку с шеи выше, оглаживает шрам подушечкой большого пальца, невольно ухмыляясь тому, как от мельчайшего намёка на нежность младший вздрагивает. Сжимает чужое запястье и отстраняется со злым прищуром. - давно по ебалу не получал? Руки не распускай. Уилбур усмехается, кончиком языка слизывая с нижней губы послевкусие поцелуя, прослеживает секундный мечущийся взгляд. - странно, раньше тебе нравилось, как я работаю руками. И не вникает совсем в поток шипящей ругани. Только лениво вглядывается в чужие глаза. Их взгляд чуть мутный, словно микроскопическая пыль застилает хрусталик, пока совсем слабо, но Уил знает, что уже пустил неизлечимые трещины. Хотя бы потому, что когда он целует снова, перебивая Квакити на полуслове, тот лишь протестующе прикусывает его губу, но даже не думает отталкивать. И это уже самая настоящая одержимость. В том, как Кью запрокидывает голову к звёздам, выдыхая сквозь зубы, и вцепляется в стеклянные перила до побелевших костяшек, есть что-то, близкое к искусству. - оу, уже передумал по поводу распускания рук? - просто заткнись, - голос чуть хриплый теперь, от дразнящих поглаживаний сквозь ткань брюк пелена похоти застилает глаза куда быстрее. Ещё не поздно остановиться, и будто читая эту мысль в его пьяном дыхании, Уилбур сжимает ладонь, вырывая шепчущее дрожащее, - бляяяяять. Кью утыкается лбом ему в плечо, от трепета крыльев по золоту оперения пробегаются волны бликов. Возбуждение скручивается внизу живота квазаром. - если мы не прекратим прямо сейчас, - шипит под плавным движениями пальцев, - я точно тебя трахну. И Уил смеется, прикусывая мочку с мурлыканьем. - я уж думал, ты не предложишь.

***

Торопливая похоть прижимает их к стенам лифта, руки хотят боли и царапают, Кью не дотягивается до губ, а потому терзает чужую шею. За стеной огни шумной жизни светят сквозь зелёное стекло винных бутылок на столы для покера, и в промежутках между шипящим дыханием Уил мурлычет о том, как охуенно бы Кью смотрелся на таком. В расстегнутой рубашке, с прижатыми к поверхности лопатками и выгнутой спиной.... С его именем на красных от поцелуев губах. - ты ужасно много пиздишь для трупа, - но недовольный тон не способен скрыть от Сута заинтересованный звёздный блеск чужих глаз. По коридору жилого этажа они идут молча, нарочито медленно, хотя внутри пульсирующе горячо от нетерпения. Квакити чувствует жар ладони между крыльев и все ещё чуть шумные выдохи. Когда они подходят к двери его комнаты, Сут уже так близко, что почти касается кожи кончиком носа, от мурашек Кью путается в мыслях и возится с ключами дольше необходимого. Достаточно долго, чтобы Уил успел очертить кончиками пальцев позвонки и сжать, притягивая ближе, ягодицы. Язык ведёт по шее влажную дорожку, пуская по телу младшего крупную дрожь. - нетерпеливая шлюха, - Кью фыркает, грубо вталкивая парня в комнату и захлопывая дверь за спиной, - уверен, ты бы не возражал, даже если бы я поставил тебя на колени прямо в коридоре. Ничего человеческого во взгляде, только жадный космос со всполохами хвостов комет. И снова азарт. - тринадцать лет ожидания для тебя недостаточно терпеливо? Уил не тратит ни секунды впустую. Его руки словно везде сразу, путаются в волосах под шапкой, зарываются в оперение, жгут скулы и запястья, ищут путь под рубашку. А Квакити просто позволяет, чуть подогревая чужой и без того горящий интерес шумными выдохами. - неужели со Шлаттом настолько не о чем было поговорить, что ты развлекал себя дрочкой на мой светлый лик? - обижаешь, птенчик, мне не нужен повод, чтобы дрочить на твой светлый лик. За окном заинтересованные звезды мерцают хаотично, крася небо в белый, их сияние слепит Лас-Невадас, пока весь остальной мир ловит крупицы света в факелах. И космический купол словно замирает. Солнце не выйдет, пока они не закончат. Космос не пустит его к горизонту. Потому что звезды хотят видеть, как Кью прижимает Уила к матрасу, заглушая протесты поцелуями-укусами. И потому что Кью сам - Солнце, и Уилбур тоже, только в прошлом, только уже мертвое, уже сверхновая, и разрушает всё то, что создавалось в его лучах. С особенным удовольствием он разрушает Квакити. Разрушает, когда цепляется до синяков за бёдра, прижимая седлающего его парня ближе, и даже быстрее, когда на несколько минут притихает, с осторожностью высвобождая золото крыльев из разрезов на рубашке. Словно где-то в складках его жёлтого свитера остались травяная смесь для чая, сахарная крошка и ноты гимна. Словно Уилбур ещё помнит, что красота жизни в хрупкости. Словно всё ещё немного жив сам. Губы касаются костяшек, невысказанный яд стекает с них к кольцам, и на секунду Квакити хочется вырвать руку, чтобы кислотная желчь не разъела металл. - сними их. Но вместо этого она просачивается в кожу и с током крови забивается в трещины сердца. - что, не находишь измены горячими, Сут? Уилбур лелеет в ядре души понимание и алчность, слепая галактика Андромеды видит оба, но не разбирает, чего больше. - просто не люблю, когда ты опускаешься до того, чтобы принадлежать кому-то. И космос согласно бликует в керосине глаз. Его звезды не идут за ведомыми, его звезды не идут за слепыми. Им нужны свободные. Им нужны те, кто без сожаления привязанностей крошит былое и строит на нём новое. Хаос и порядок. До скончания времён. Кольца лежат на тумбочке тускнеющими ободками металла. Свет обходит их стороной. Вместо этого он подсвечивает крылья и каштановые вихры с вкраплениями прядей, потерявших цвет в тысячелетиях Млечного Пути, обрисовывает изгибы тел и испарину на коже со следами войны и кусачей страсти. Уил вздрагивает от прикосновений к шрамам последней смерти, Кью теряет дыхание от губ на кривой трещине лица. Они сжигают собой кислород - тем быстрее, чем меньше одежды отделяет ядра их душ друг от друга. И когда подушечки выжженных пустыней пальцев давят на головку, вокруг уже вакуум - душит и уничтожает все звуки, кроме жадного стона Уилбура и самодовольного хищного смеха Кью. Космос искрит. Квакити продолжает кусаться, даже насаживаясь на чужие пальцы, что греют низ живота спиральными галактиками. На небе почти не осталось чёрных пятен. Уилбур впивается ногтями в его бёдра, оставляя на них красные борозды Фобоса. Небо - чистый звёздный свет. В дыхании Квакити пленительные звуки удовольствия, а Уилбур, кажется, не дышит совсем, лишь бы услышать каждую сломанную похотью ноту. Его быстрые хаотичные движения заставляют Кью запрокинуть голову, он в трансе, он видит звезды сквозь потолок и сжатые веки. Когда они умрут, мир умрёт с ними, сожмется до точки, и большой взрыв повторится снова, начиная всё с чистого листа. В новом мире новые звезды не будут знать их имён, но пыль былого, образовавшая их, будет шептать о том, что когда-то вся вселенная сошла с ума, потому что двое смертных видели её от края до края, не открывая глаз. Квакити выгибается до хруста в созвездии позвонков, в лёгких Уилбура от нехватки кислорода рвётся озоновый слой. А между ними рушится пространство и время, расщепляя последний стон на космическую пыль.

***

Уил лениво нежится в затухающем блеске, заглядывающем в окно холодными лучами, пока Кью с бурчанием разминает затекшие крылья. Сознание тихонько шепчет, наращивая давящее сожаление внутри. Словно издеваясь, впервые за вечер бликуют в свете, привлекая внимание, ободки колец. Новые трещины на сердце глухо болят. - хей, - низкий от сухости голос вырывает из размышлений, Уил тянется к штанам на полу, выуживая из кармана помятую пачку приличных покупных сигарет и бензиновую зажигалку, - курить будешь, птенчик? Кью тупо пялится на его руки. Почти чувствует, как дёргается глаз. - Уилбур... Уилбур, сукин ты сын– - эй, моя мать - самый приличный холодильник из всех. - у тебя всё это время была ебучая зажигалка?! Солнце показывает из-за горизонта первые лучи. Табачный дым собирает тревоги, клубится в комнате, усыпляя теплой горечью. Днём они так похожи на обычных смертных. А ночью вселенная снова сойдёт с ума. Потому что слепые звезды идут за зрячими. И пусть у Уилбура очки на переносице, а у Кью один глаз запятнал склеру и течёт жидким космосом из зрачка, они оба всё равно видят больше, чем любой другой.