Синдром «без вчера»

Человеческое сознание — вещь неизвестная. Кто знает, что случится в следующий миг? Быть может, всё останется на своих местах. Или иначе, после внезапного помутнения, Ты окажешься с окровавленным Ножом в руках и трупом у ног? Невероятной болью в мышцах и трупом С изуроданным лицом на простынях? Перевязанные руки В комнате с белыми стенами. А после белые стены будут пестрить Красными брызгами. И долго плакать, потому что никто Не приносит спасительную капсулу. Ты же этого не знаешь. Оттого и страшно, да?

***

      Смеркается. Ужин давно прошёл. Большинство врачей разошлись по домам к семьям, друзьям, к родным и неродным. Под пристальным надзором оставшихся пациенты расходятся по палатам, каждый озвучивая своё невысказанное за день — будь то флирт с миловидной медсестрой, бубнёж о невкусной еде в столовой на первом этаже, пожелания спокойной ночи подвявшему папоротнику на замызганном подоконнике или ни для кого не интересный рассказ о мёртвой маме, которая приходит почитать на ночь сказку, свисает над кроватью и пихает земляных червей в рот, уши или ноздри. Это неудивительно. Да, может быть, в другом месте было бы по-иному, но не здесь. Не в психиатрической больнице.       Хан Джисон всегда без скандалов, без сопротивления заходит в комнату, из которой по сути не должен выходить, по привычке махая рукой всем, болтая с единственным соседом — их в палате двое. Отросшие тёмные волосы сбивались в колтуны, когда тот на большой скорости шатался от одной двери к другой, интересуясь всем, что есть. Глаза были красивого разреза и сверкающими, как пятки после очередного межкомнатного забега. Врачи смотрят на него с нескончаемым тяжёлым чувством в груди. Джисон — не тот, кто должен отбывать участь в удалённой от цивилизации лечебнице, словно в тюрьме на пожизненном. Он мог бы стать хорошим человеком, радоваться жизни, если бы не шутила так безжалостно судьба. Но, к несчастью, Хан несправедливо был выбран миром на должность, где на спину ложится неподъёмный груз болезни, появившейся буквально из ниоткуда.       Сначала в недуге он долгое время пробыл с семьёй, пока не проявилась угроза для безопасности. Полтора года назад Джи положили сюда без шансов на дальнейшее освобождение. Дело в том, что в решающий день шкодливая младшая сестра накричала на Джисона, когда тот, случайно или нет, опрокинул ей на ногу кастрюлю с кипятком. От оскорблений и криков парень с нестабильным психическим здоровьем решил, что было бы хорошо напасть в ответ. Действие происходило на кухне, Хан нанёс ей несколько ножевых ранений, и слава богу, что не посмертных. Медики признали его потенциально опасным для общества, запретив любые способы выхода в люди.       Ему это и не важно.       Печально, но Джи уже семь лет подряд наивно говорит, что ему 14. Он празднует дни рождения, встречает другие праздники, но всё это не уходит дальше 2014-ого года. Испробовали всё, даже крайние меры: его пробовали перемещать в другую среду, показывали людей, что раньше были ему близки, пытались объяснять, сколько ему лет, и даже доказывали. Безрезультатно. Со всего Джисон смеялся и говорил, что никогда на такие глупые и абсурдные шутки не поведётся. Все события того времени рассказывает, как будто это и правда было недавно, но не может сказать, что вчера ел на обед. Помнит всех друзей и одноклассников, которые уже давно двинулись в будущее, оставив обузу с психологической неполадкой позади, но никак в его голове не уложится имя своего врача.       Ким Сынмин, темноглазый психиатр с каштановыми волосами, вечно ничем не прикрытыми, работает с этим пациентом уже 2 года, ломая голову уже даже не для того, чтобы реально помочь Хану, а хотя бы понять, что же могло создать в человеческой голове такой беспорядок. Когда ему передали дело, воодушевлённый Мин взял в руки папку, переполненную документами. Какого было его удивление, когда среди этого психиатр не нашёл ничего, что помогало бы лечению. Заумные разнообразные записи, справки, направления оказались напрочь бесполезным мусором. Но зато многочисленным мусором. Ким знает, для чего это — родственникам легче от количества макулатуры; они не разбираются в медицине, поэтому считают, что идут улучшения, раз бумажек каждый месяц становится на десяток больше. Сынмин считал себя идеальным специалистом, пока не прошло полгода с момента, как мужчину поставили на ведение лечения Джи. Ничто не менялось, ничего не помогало, и невозможно было узнать причину сдвига по фазе. Это похоже на падение под лёд: сводит тело, течение тянет тебя под крышку гроба из мёрзлой воды, а ухватиться не за что, кроме как за сам лёд. Но он настолько прочный, что сломать его кажется невозможным.       Через следующие полгода Мин получает ещё одну проблему к общей свалке. Бан Чан — назойливый старший брат, рыжий, кудрявый, с широкими плечами, разве что ростом пониже — всё время ошивается рядом, пытаясь подобраться к Джисону, бывшему другу. Раньше ему это часто удавалось, но Кима всерьёз растревожил интерес Криса к психически больному. Он запретил коллегам подпускать посторонних к палатам Хана, которые постоянно менялись тоже для создания видимости, чтобы не волновались родные. Тем не менее, Бан продолжает наведываться в больницу, и иногда у него выходит не на долго увидеться с Джи. Сынмин не понимает, что ему нужно от мальчика, но осознаёт больше на подсознании одно — таким, как слишком мягкосердечный Чан, нельзя взаимодействовать с тяжёлыми случаями.

***

      — Я сказал стоять! — раздаётся эхом по коридору крик одного из дежурных врачей, побуждая всех находящихся рядом не без испуга замереть. — А ну-ка вернись сюда, безмозглый мужлан!       Кристофер смотрит на сводного брата с усталостью и раздражением. Карие радужки напротив горят решительной яростью, руки дрожат оттого, насколько сильно Мин сжимает их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Такое поведение докторам несвойственно, однако этого никто скажет. Все глаза устремлены на Бана. Ни один человек в халате не станет никого отчитывать, но в каждом взгляде расплетается негатив к чужаку, который нарушает царящий здесь и так малокомфортабельный микроклимат. Будто повылазившие из земли мертвецы смотрят на бедолагу, пришедшего на кладбище к могиле товарища. Им повезло, что поблизости не было пациентов.       — Зайди ко мне. Живо!       Почему я должен его слушаться?       Ким дёргано распахивает дверь кабинета, а та разгоняет воздух в стороны, летя назад с большой скоростью, когда он захлопывает её за собой. Кажется, будто коридор становится длиннее со стороны, где находится крыло Джисона, отдаляя от Чана что-то важное. Путь только один — в кабинет брата, где ему вновь сделают выговор за вседозволенность, зная, что это всё равно не прекратится. Но он не из тех, кто отступается из-за внешних помех. Ноги с неохотой передвигаются по пятнистому кафелю.       Пересекая порог, Крис видит белую спину. Сынмин, оперевшись на стол, нервно перебирает по нему пальцами, видимо, подбирая нужные слова. Обстановка предвещает оскорбляющий тычок пальцем в грудь, объяснения элементарного и привычную фразу «тебе бы сюда в качестве клиента». И, как обычно, всё проигнорируется.       — Вот просто ответь мне, ты конченный? — наконец поворачиваются к Бану лицом. — Что ты липнешь к этому калеке, как бабочка к цветку? Неужели тебе мало других 7 миллиардов человек на планете?       — Тебя это не касается.       Мин прыскает, и из-за брекетов слюна немного попадаёт на чужое лицо. Его веки поднимаются выше обычного, на губах играет насмешка.       — Да что ты говоришь, мистер «загадка Хераского», — дразнится психиатр. — Это касается меня больше всех на свете. Я — тот, кто может помочь ему, и я единственный, кто это сделает. Если ты продолжишь слоняться до его палаты, то можешь сделать хуже и нарушить мои внесённые ньюансы в программу.       — Я с ним почти не говорю, тем более, ты сам твердил, что ничего не способно повлиять на него, — складывает старший руки на груди.       — А девушка? Как там её... Ченджу? Чонджу? Не важно, в общем. Вроде была тебе интересна когда-то. Не знаю уж, какова она, но у неё нет нужды в психиатрической диспансеризации. А это, без сомнения, уже причина того, почему Чонджу лучше Хана в сто раз!       — С Чонджу я не виделся уже порядка семи месяцев — у неё появился молодой человек.       — Но есть и другие девушки...       — Ты же знаешь, что на мне ни одна твоя уловка не сработает, — сдержанно отвечает Чан, хоть и хочется потрясти немного второго за плечи.       Ким разочарованно хнычет и выглядит сам в точности, как трудный подросток, которому создают неудобную среду. Нужно в добавок ко всему ещё топнуть ножкой и прошипеть «ты мне никто». Крис откровенно не понимает того, как этот неуравновешенный манипулятор мог стать врачом.       — Ведёшь себя, словно ребёнок.       — Но ты же не против общаться с детьми? Или не только общаться, — укоризненно язвит Сынмин. — Твоему драгоценному Джи ведь тоже всего 14.       — Господи, не неси чушь. Ему уже 21, просто из-за какой-то травмы не понимает этого.       — Правильно, не понимает. А ещё Джисон забывает практически всё, что с ним происходит, включая людей, события, образовательную программу! — взрывается доктор окончательно, повышая голос до предела. — Удивительно, как он тебя ещё помнит. Умственное развитие Хана за все семь лет не двинулось ни на грамм, ни на самую маленькую кроху. Так что я и ты каждый день ведём диалоги с ребёнком, а не со взрослым человеком. И вообще я не понимаю, какого чёрта ты так к нему цепляешься. Я с Джи имею дело, потому что распутываю историю его болезни. А ты какого Лешего у меня под ногами вертишься? Джисон не друг тебе, он болен! Бо-лен! Он мягкий и радостный, как пушистое облачко, не оттого, что сам по себе такой — у него сопли зелёные из носа текут, Хан совсем незрелый. Устроил резню на кухне своего дома, чуть не прирезал сестру. Думаешь, это от святого великодушия? Такого здоровый человек не сделает!       — Это всё, что ты хотел сказать мне?       Ни капли содействия, нет ни малейшего намёка на то, что хоть одна двадцатая доля усвоилась в голове. Бан выдвигает перед собой стену равнодушия, зная, как это раздражает, и ждёт, когда Мин ему ответит. Естественно, снова не примет ничего, потому что уже давно приноровился к подавлению психиатра. Он умело это делает, но против отстранённости Чана ничего не может предпринять.       — Да блять, это всё. И если оно не говорит ни о чём, то тебе бы сюда в качестве клиента.

***

      Хёнджин смущённо поджимает губы, когда протягивает ему желтоватый листок бумаги — других здесь не дают. Оттуда на Джи смотрит он сам, причём очень похожий на настоящую версию. Неживые глаза выглядят, кажется, живее, чем на самом деле у Джисона, даже без пёстрых цветов чётко передавая все достоинства и недостатки. Со стороны может показаться, что это работа не безымянного психа, а популярного художника с обширной аудиторией.       — Ты даришь это мне? Очень красиво, Хённи! И когда ты только успел? — с ненаигранным восторгом лепечет парень, поворачивая рисунок в разные стороны и рассматривая все детали. — Где-то учился или это дар природы — так рисовать?       — Я учился в художественной школе до того, как попал сюда, — тихо говорит Хван, удовлетворённый бурной реакцией на своё детище.       — В жизни бы не подумал, что это всего лишь рисунок, а не фото, — качает головой Хан, аккуратно ставя лист на тумбу рядом с «кроватью».       Джин не был пациентом, похожим на один из тяжёлых случаев. Длинноволосый с извечным беленьким хвостиком на макушке, симпатичный на лицо и модельных пропорций тела. Он вежливо обращался к людям, если что-то становилось нужным. Почти всё свободное время проводил за простыми карандашами для черчения у окна, перекрытого снаружи металлической решёткой, или непринужденно болтал с Джи. Всё вспоминал про своё комнатное растение, размышляя, не оставили ли родители чахнуть молодой антуриум в пустой квартире. В один день нарисовал цветок и прикрепил кнопкой к стенке над изголовьем кушетки — кнопку с острым концом, кстати, выдали не без сомнений. Но Хёнджина не зря поместили жить в одно помещение с Джисоном — с тем, кто в порыве злости не брезговал поразмахивать холодным оружием. Ментальное состояние Хвана тоже было разрушено созданными обстоятельствами: начались галлюцинации, числилось несколько провалов в памяти, имели место и возвраты разума в детство.       Вообще-то они должны жить в разных палатах, но мест здесь не так много, чтобы выделять каждому больному свою комнату. А ведь селить вместе крайне небезопасно: Хан порой был резким, пугал своими действиями, а Джину нельзя создавать стресс, как бы прогрессивно не двигалось его выздоровление. Однажды он чуть не придушил медсестру, потому что девушка неаккуратно задела его локтём за рёбра, пока пыталась вколоть Хёнджину препарат. Сильная психологическая неустойчивость была характерной чертой его заболевания.       Пока что между ними не возникало конфликтов, напротив: парни хорошо ладили, находя всё новые темы для обсуждения. Но некоторые медики делали ставки, когда же Хван и Джи устроят для их скучного повседневного быта хоть что-то криминальное. Может быть, даже с кровью или изувеченными частями тел, полицией и рисунками мелом на полах. Прогнозы у этих двоих никогда не сойдут с точки повышенной опасности, так как неизвестно, что взбредёт к ним в голову через минуту или две.       Когда Крису удавалось протиснуться к Джисону на короткое время, Джин не оставался в стороне, то и дело подключаясь к диалогу, иногда и взаимодействуя физически. Он будто бы нуждался в общении с человеком, который имеет доступ до свободы, как мотылёк обычно летит на источник света. Врачи тоже были теми, кто не скрыт от внешнего мира, но в сознании людей они навсегда останутся частью больницы, долей их печальной истории. А ещё Хёнджин слабо доверял персонам, называвшим его когда-то полоумным ублюдком и пичкавшим гростями таблеток, иглами.       Бан и сейчас смотрел на этого искреннего улыбаку с койки напротив, чувствуя, как на плечи оседает что-то тяжёлое — вероятно, это и есть тяжесть нахождения в психиатрической больнице. Его с восхищением в блестящих глазах рассматривала ещё одна загубленная душа, которая могла стать ценной личностью, но стала лишь сплошной проблемной грудой пилюль и использованных шприцов, задавленная стенами дурдома с облупившейся краской. Вряд ли Хвана теперь примут на достойную работу со всеми заметками в медицинской книжке, вряд ли родственники забудут о прошедших годах, потраченных нервах и силах. Клеймо психа не покидает, только и скрывается другими от самогó носителя. Обычно в семьях с такими людьми ставится табу на все воспоминания.       Он считал, что им особенно сильно нужна поддержка, отходящая от курса лечения. Чан по своему брату видел, как работники подобных заведений недобросовестно относятся к больным, не обращая внимания на своё предназначение всегда помогать. Они нарушали данную когда-то ими же клятву, срывали на пациентах всю злость от накопленного. Многие позволяли себе опускаться до рукоприкладства и унижений, потому что не умели находить общий язык, а таким образом показывали, что будет за непослушание. Это отношение, срóдни как к бешеным животным, Крису было чуждо. У него ни разу не появлялось желания ударить, обозвать Хана или Хвана, несмотря на их беспомощность против мужчины.       — Я тоже хочу носить такую одежду, как у тебя, — то ли завистливо, то ли, делая комплимент, тянет Джин тише, чем говорил до этого. — Но мне не приносят того, что я прошу, а самому выходить не разрешают.       Парень с отросшими чёрными волосами зацикливает взгляд на свободных армейских штанах расцветки хаки с множеством кармашков.       — Ничего страшного, Хёнджин, в следующий раз я принесу тебе такие же армейки, — обещает Бан. — Ты только напомни своему доку, чтобы он скинул мне твои параметры, и я сразу прибегу. Тебе такого же цвета?       Хван пропускает мимо ушей вопрос о предпочтениях, не двигаясь с момента упоминания Сынмина. Он отмирает, только когда пауза затягивается настолько, что её нельзя назвать незначительной.       — А можно совсем не говорить об этом доктору Киму? — просит Джин, поджимая губы.       — Тогда я не буду знать, какой размер мне выбирать, и есть вероятность, что я привезу тебе неподходящую вещь. Будет обидно.       — Я же худой и высокий, просто ориентируйся на это, — беспечно бросает Хёнджин, понимая, что участие Мин в этом вопросе всё равно примет.       — Штаны — не так уж и страшно, — посмеивается Чан. — Твой док не настолько тиран, чтобы запрещать одежду — так дело совсем уже станет тюрьмой строгого режима.       — Как жаль, что так и есть.       Хван идёт на поправку. Это видно невооружённым глазом: он перестал бредить прошлым, не смеётся больше и улыбается редко, в его поведении нет той неадекватной нестабильности. А ещё Джин, похоже, постепенно прекращает воспринимать Сона как человека своего уровня — раньше они без умолку трещали часами напролёт, но первый всё остывает и остывает, словно подыгрывая Джисону, нежели серьёзно отвечая. Он видит проблему и то, что развитие обоих не на равных. Хёнджин проблесками между принятием своих таблеток возвращается в суровую реальность.

***

      Крис покидает палату в тот момент, когда у Хана назначена какая-то процедура, поэтому на выходе впритык встаёт к Мину. Карий взгляд напротив меняется на недовольный, и Бан мысленно матерится на свою карму, пока рука брата движется к нему за спину и закрывает дверь до щелчка.       — Опять ты здесь...       — Такие милые ребята, — всё ещё находясь душой в той палате, как-то завороженно смотрит на Кима Чан. — Чтобы я не забыл, скажу сейчас: я пообещал Хвану штаны, как у меня, так что замерьте там его длины и округлости. Он обещал нарисовать меня по памяти, а если я принесу фотку в следующий раз, то он сделает мне большой портрет. А Джи всё ещё ничего не просит, говорит, лишь бы только я приходил. Так грустно, что они гниют в этой клинике.       — Крис, ты говоришь о них, как душка-воспитатель... — обречённо вздыхает Сынмин, прижимая наполненную папку к груди. — Ты серьёзно не понимаешь? Они не дети — их психологические травмы отравляют сознание, блокируют весь скопленный негатив, заставляя мозг работать по-детски. Что один, что второй — оба старше меня. Всё идёт как нельзя гладко, Джин должен окончательно прийти в норму в течение месяца. Прекрати ошиваться рядом с ними, я боюсь, как бы ты не сбил мои курсы лечения. Хотя, кого я обманываю — я боюсь, что ты собьёшь мой курс лечения.       — С Джисоном всё настолько плохо? — Бан понимает, к чему тот клонит.       Он не может на него злиться, ведь, зная про все эти 7 лет, надежда и у него значительно усякла. Похоже на дохлый номер, который врачи повторяют снова и снова, не приходя ни к чему утешающему. А вот Мин, похоже, злится, раз резко поправляет очки на переносице, дёргано перекладывает документы в руках и, даже не повернувшись лицом, собирается уходить. Но Чан его останавливает:       — А, подожди, Хёнджин... — произносит он, привлекая внимание брата. — Ты и его лечишь.       — Да, Чан, удивительно, но я знаком со своими пациентами, — закатывает Ким глаза. — Соображай быстрее, меня ждёт Хан.       — Почему он здесь?       — Потому что его сюда привезли родственники.       — Нет, что с ним случилось?       — Сильная психологическая травма, я уже говорил, — продолжает Сынмин сдержанно поясничать, но такой способ подтрунивания, да ещё и не вовремя, только больше выводит.       — Напомню — ты торопишься. Сам задерживаешься, прекрасно же знаешь, о чём я говорю, — уже менее дружелюбен Крис. — Что поспособствовало травме?       Мин смотрит явно осуждающе. Он просто ненавидит, когда кто-то задаётся вопросом об истории и проблемах его пациентов. Не из-за нежелания распространяться об их жизни — этот терапевт не из тех честных медиков, кто особо переживает о конфиденциальности больных. В частности потому, что после этого ему начинают давать советы, какую терапию применить в определённом случае. Раздражает, когда его не ценят как мастера своего дела. Но с Баном другое. Сынмину просто не нравится, что он слишком активен в темах, связанных с Джи, а тут и о Хване ему порассказывай чего-нибудь интересненького. Дома перед телевизором не сидится, не смотрится белиберды, в основу которой якобы положены реальные события. Привлекает правда, настоящая жизнь, только вот и не транслируется она народу, потому что знать её местами изламывающе, трагично и отторгающе. А Ким на работе, между прочим, сейчас собирался ей заняться. И он не телеведущий.       — Классика: связался не с той компанией, накачали лошадиной дозой наркоты, избили и пустили по кругу. Всё, больше не приставай ко мне со своими калеками, — хладнокровно бросает врач, откидывая полы халата и скрываясь за дверью, откуда недавно вышел Чан.       Классика? О, Крис любил классику. В музыке. Ещё с младенчества мама — Царство ей Небесное — прививала эти чувства к неискоренимому, включая на древнейшем уцелевшем граммофоне Людвига вана Бетховена. С плавностью она изволяла из футляров поцарапанные пластинки, что иногда выдавали сбитый звук от своей видалой старости. Имел частичку их сердец Фредерик Франсуа Шопен, под композиции которого ребёнок с матерью практиковали кривоватый вальс, ведь короткие ножки зачастую не могли угнаться за лёгкими женскими шагами. Отец заставал их, втихую приходя из своей комнаты, а после отнимал у гипер активного крошки-Бана спутницу, и та уже с ним кружилась в трёх тактах смелее и шустрее, вызывая у сына негодование. А почему с ним так целостно не получалось?       Чан любил классику. В музыке. И сейчас любит. Неплохо относится к классическому в литературе, кинематографе. Наверное, и во многом другом. Но называть это классикой... Возможно ли то, что у неё две стороны, как у одной монеты — абсолютно разные? Что-то скрытое от всеобщего обозрения, где разверзается земля на половины прямо под ногами. И на половины ли? Сколько людей ещё готово принять убожеское, плебейское за вечное, заурядное? И как не прискорбно, но всё сонмище низших брало начало с его брата.       Сынмин иногда представляется не действительно хорошим врачом, а чудовищем в белом одеянии.

*день выписки Хёнджина*

      Не получится более взирать на мир через стеклянные хрупкие цветы в глазах, через призму детской наивности и свору бережённых в подсознании мечт, криво нарисованных яркими карандашами в пухлых кулачках ребёнка. Настал день, когда плохое должно замениться иным плохим, обставленным разноцветными банками с чёрным акрилом внутри и палитрами для смешения одинаковых оттенков. Хван покидает психбольницу. Он не рад и не печален — опустошён. Просто хочется поскорее вернуться в нормальную жизнь без зависимости от имипрамина и скрипа пружинной койки.       Родители привезли большой чемодан, чтобы собрать вещи. Джин едва не прыснул, когда увидел бандуру, которую они тащили по лестнице. Всё, что у него есть, не займёт и половины места. К тому же, напоминания о потерянном времени в наказание за неверный выбор Хёнджин предпочёл бы оставить здесь. В лечебном крематории, куда отныне никогда не ступит ни на шаг.       Да, сегодня впервые за неделю разрешили выйти. Даже больше — за пределы крыла. Он мог прогуливаться и ранее, но повышенный уровень опеки в связи с «выпускным», предоставленный родным напоказ, подразумевал под собой временную изоляцию. Только Джисон бегал из палаты в коридор и обратно, изредка подходя и делясь новостями. Не было никакого проку от осведомлённости младшего. Хван тем же утром, как узнал о своём скором отъезде, сообщил об этом парню, но тот забыл всё ближе к ужину, как часто забывал и имя соседа по комнате. И Джин больше не пытался.       Сейчас старшие сидят у Мина в кабинете, подписывая очередную кипу бумаг, которая забросится в глубины компьютерной тумбы. Где и хранится вся макулатура, условно нужная. То всего лишь мимолётно проплывший эпизод, но никак не память. При выходе из-под действия транквилизаторов такое невзначай случается, мелькает на подкорке всякая бывалая мелочь. Хёнджин стоит у окна напротив двери в свою «комнату», и селится такое ощущение, будто он не едет домой, а переезжает. Всё о квартире, кроме любимого антуриума на подоконнике, разнеслось семенами спелого одуванчика от дуновения ветра. Предстоит привыкнуть к практически новой обстановке.       Правильно говорят, что новое — это хорошо забытое старое.       Хан выглядит расстроенным после разговора с Крисом, что приехал попрощаться. Тот рассказал, наверное, об уезде. Второй раз. Сначала неуверенно выходит из палаты, мнётся, сложив руки за спину. Кусает щеку изнутри от нервозности и подойти боится. Оно и ясно: подбирает слова, совсем один здесь остаётся среди белого цвета и парочки получасовых посиделок с Баном в неделю. С этим не поправишься, люди обычно в изоляции склонны к нарушению психики. Но Джи уже ничего не поможет и не ухудшит его состояние, остаётся надеяться на фортуну, которая может подогнать судьбоносный презент.       Семенит худыми ногами он с неохотой, словно шаги узника, чьи ноги закованы во многокилограммовые оковы. Тяжесть в здешнем климате завсегдатай, все её ощущают, включая самых отбитых из соседнего корпуса. Она давит на тело, издеваясь над людьми, отчего кто-то вздрагивает и заходится мурашками, капает на сознание, пригреваясь у чувства жалости и... И больше никакого. А что здесь ещё можно чувствовать? Первое, как ни изворачивайся, перекроет любое светлое и тёмное. Джисон же колеблется гибридным соединением отчаяния и безпонятия.       — Хён сказал, ты уезжаешь, — для себя вторит он, видимо, на полу найдя что-то чрезвычайно интересное.       — Да, можешь поздравить, — снисходительность на лице отрегулировала улыбку. — Год в стационаре — не шутки.       Когда люди прощаются, присутствует две ситуации: либо сыпется сентиментальный словесный град, либо штилем на море синеет распятая тишь. Сейчас это не было молчанием из воли. Слова внутри бросались туда-сюда, а потом репейниками впивались в горло, отказываясь озвучиваться. Оба парня хотели извергнуться потоком ледяной боли, что внутривенно влили вместе с аминазином, но не словами и не этому человеку. Где-то между первым вырванным заусенцем и непросохшей после дождя футболкой заплутала перемалёванная мазутом совесть, никак не возвращается в обновлённый домик Хвана. На переферии пятницких шалостей Хана присела копошащаяся обида.       — А отсюда разве уйти возможно? — чирикает он в зоне своей слышимости, рядом с которой Джин косячно упускает облачка из головы.       — Возможно.       — И я уйду вместе с тобой?       — Нет, Сонни, ты будешь здесь, — пакостно правду произносит.       — Почему я остаюсь?       Джи недоволен, а сердцевины афронта распыляют по воздуху раздражающую белоснежную пыльцу. Такую же бледную, как замёрзшие руки Хёнджина. Синдром Рейно. Поэтому он прячет их по карманам пятнистых штанов, которые Чан по обещанию привёз ровно за две недели до выписки. Что ж, надо было подождать совсем немного, но приятным стало получить что-то желанное от постороннего человека. Младший смотрит на него забито и устало, хотя сегодня даже не брал штурмом каждый поворот в их крыле. Ещё Джисон видел, когда Хван выходил на общую лестницу, а врачи его не поругали. Выпускали только тех, кто должен был навсегда покинуть клинику — это отложилось в хановой черепной коробке, поэтому Крис всего-то подтвердил догадки.       А вот и он. С коробкой конфет и цветами, любимыми гиацинтами. Ненапыщенная милая улыбка придаёт личного шарма мужчине. Она не к месту, но значимо скрашивает серость последнего общего часа, а то и меньше. Бан вручает всю красоту Джину без слов, потому что и примерно не представляет, что говорить вылечившемуся психу. Карма не готовила, открыток в магазине на случай тоже не нашлось.       Сожалеть или радоваться? Можно ли вообще такому сожалеть или радоваться?       — Спасибо большое за приятный презент, но я предпочитаю мёртвым растениям живые, — хмыкает Хёнджин, откладывая гиацинты и принимаясь ковырять упаковку из-под сладкого.       Чан осекает себя перед тем, как сказать «в следующий раз», и ментально молится с поклоном у Олимпа, лишь бы не ляпнуть чего лишнего. Хван справляется с тонким целофаном, который магнитится к коже, открывает коробку и закидывает в рот молочный шоколад, протягивая ради приличия и остальным. Конечно, Хан с Крисом отказались. Они удивлённо пожимают друг другу плечами, косясь на благодать в поведении третьего. Джин не волнуется, безучастно трескает конфеты, сгрызая сначала оболочку и уже после мягкую помадку.       Бан поворачивается и замечает часы над своей головой. 11:43. Хёнджина должны увезти в двенадцать. Его на крошку задевает, что того совсем не трогают оставшиеся минуты. Джи сблизился с соседом, не давал раскиснуть в одиночку. Чан тоже никогда не отстранялся, несмотря на то, что Хван был незнакомым и при том опасным. Его семья так часто не навещала, как Крис, приносивший разных штучек, в которых ограничивала больница. Неприятно, когда твои бескорыстные усилия оцениваются игнорированием, но нельзя обвинять человека в том, что Бана не устроил его настоящий облик.       — Собираешься всё забыть? — беззлобно вопрошает, сдерживая за зубами кучу никчёмного негатива. — Если так, то я понимаю. Это было нелегко.       11:47. Джин локтём подпирает стену и опускается щекой на ребро ладони, продолжая изволять разнообразные фигурки из пластиковых ячеек. Коробка практически такая же опустошённая, как мозг, разморенный высокой дозой успокоительного. Бан ждёт, когда закончатся конфеты и Хёнджину ничего не останется, кроме как начать контактировать.       11:51. Пустая картонка покоится в мусорном ведре. Содержанцы больницы не раз переворачивали его, мусор разносился по всему полу, но санитары не приложили никакого усилия, чтобы решить проблему. Всем всё равно на чистоту здесь. Хвана по-прежнему не колышит то, что четыре карих прожектора с интересом изучают его. Джисон поминутно превращается в неживое и зелёное, ожидая реакции. Будто Вселенское затишье поселилось на полчаса в коридорах дурдома. Терпение — не сильное качество Чана.       — Хоть слово скажи, — просит он, беспокоясь за нездоровый вид Хана. — Не увидимся же больше.       — Хён, я ничего не собираюсь делать, — старший не улавливает наклона диалога, но всплывает своя же прошлая фраза. — Не получится просто взять и переключиться, оно уже часть меня.       За окном невзрачное дерево робко покачивается, склоняясь то к ним, то к докторским заставленным балконам. Джин смотрит, когда коряга ударяет по стеклу, будто стучась, видит себя. Такое же высокое, с длинными конечностями, неразумное и просящее помощи. Становится смешно, и он, прикрывая рот ладонью, хихикает. Джи, кажется, сблюёт сейчас, кожа оттенилась любым цветом, каким только скажешь: уши с щеками красные, нос синий, под глазами фиолетово, а всё остальное, как полотно нетронутого мольберта — белое-пребелое, что и любой художник навряд ли возьмётся за росписи. Крис настораживается не хуже, потому что смеяться из-за дерева минимум странно, а тем более в 11:56, пока последние штрихи вносятся в медицинскую карточку. Вот-вот выкарабкается из ада без мечтаний и вдохновений, однако неполадки с восприятием не прекратили проклёвываться.       — Хённи, — зовёт Бан аккуратно, — точно всё хорошо? Может, прилечь или успокоительное?       — Если прилечь, то только на полу, — не отнимая взгляда от изогнутых древних веток, жёстко проговаривает Хван. — В палату ни под каким предлогом не затолкаете больше. А вашу отраву прессованную я всю жизнь бы на хую вертел.       12:00.       — Хёнджин, ты здесь не один, — открыто намекает на Джисона, согнутого неестественно, как ножка земляной волоконницы.       — А что случится? Он умрёт? — якобы невинно хлопает ресницами Джин. — Забудет всё, как обычно. И имя моё забудет, как неделю назад, и меня самого. Там же нулевой прогресс, нет на...       — Закрой рот! Он поправится! — окончательно выходит Чан из себя и неосознанно повышает голос.       — А что тут происходит, молодые люди?       Двое неизвестных выходят из-за угла вместе с Кимом, уловив в зоне слышимости перепалку между мужчинами. Грузная пожилая пара осуждающе рассматривает Криса, и, не найдя исходящей угрозы, проходит внутрь комнаты. Сынмин на вид устало прислоняется спиной к стенке и глубоко вздыхает, закрывая глаза. Сегодня с самого утра навалилась кипа документов, которые требовали срочного ознакомления, но больше выматывала выписка. Это всем давалось с трудом.       Хёнджинова аура теперь угнетала, словно зарделась отвратительнейшей чёрной расцветкой. Вероятно, тем самым чёрным акрилом в одной из разнообразных красивых баночек. Рядом с ним могли бы чахнуть растения, были бы они изначально не зачахнувшими. Цветы впитывают в себя всю энергетику, и, горячо любимый Хваном, домашний антуриум, рисунок которого с первых дней висит на стене палаты, умрёт в таком воздухе за двадцать минут с хвостиком. Люди пугали, но на то они и были созданы — чтобы держать статус вершины пищевой цепочки, необходимо применять титановую мощь. Стремящийся к познаниям мира ум и естественное развитие делали каждое поколение жёстче, чем предыдущее. Обозлённее. Идеальнее.       — Я не хотел так всё обрубать, Кристофер, — говорит Джин, не ожидая ответа. — Но я всего лишь перебивка настроения сегодняшнего дня: так же быстро уйду в закат, как рубец на пальце или отколотый зуб.       Его уже зовут. Родители машут руками, подзывая к себе. Всего несколько раз нужно шагнуть до освобождения. Но взгляд крепко артачится на Хане, наворачивая новые ступени на лестнице, заваленной ржавыми гвоздями.       — Припомнил кое-какие слова. «Если лечить простуду, то она отступит через неделю, а если кинуть на произвол, то выздоровеешь в течение семи дней». Просто хочу, чтобы вы знали: нет никакого выздоровления. От этого нельзя куда-то деться, морок вселяется в недры, кружит повсюду, как верный спутник. Даже если Джи поправится, то к прежнему себе он не вернётся. Это не болезнь.       Отдаляющуюся спину Хёнджина они первый и последний раз хотели разодрать когтями в 12:03. Отныне палата снова принадлежит Джисону. Да здравствует одиночество.

***

      — Он напугал тебя?       Холодное искусственное свечение не нужно, ведь утро выдалось необычайно солнечным. Было светло, несмотря на металлические решётки, вставленные за окнами. Медленно через приоткрытую форточку испарялись икающий смех и звуки пишущих карандашей по бумаге без подкладки, оставляющих прочерки из-за неровной поверхности. Когда грифель спотыкается о ямки и выступы, давая наброску небрежности. Напоминания о нежной манере речи прятались внутрь угловых дыр между плинтусов, словно ящерицы, бегущие от рук. В щель двери и пола исчезало сокровенное реплик. Беспочвеная платоническая привязанность улетучилась сквозь вентиляцию.       — Почему именно сегодня?.. — грустнеет Хан, сидя на койке и дёргая ногой. — Почему сегодня, когда он уже вылечился, стал вести себя, как полный ублюдок?       — Нужно время, чтобы усмирить пыл. Не принимай слова Хвана близко к сердцу, он не в себе, — сводит мышцы лица Бана, агрессирующего на дёрзкий выпад парня теперь уже из прошлого.       Джи, как над кратером вулкана передвигается, не может ровно приземлить подошву кроссовка на пол. Того гляди оступится и упадёт в алеющее, как вата от капель крови из носа, пекло. Направляется к застеленной кровати, чтобы сорвать выцветший клочок бумаги с кнопки прямо у изголовья. На переместившиеся украдкой зрачки Чана к краям глáза отвечает, что тонкие линии затушованных бутонов толкают к нелучшим эмоциям. Джисон поэтапно складывает рисунок, примеряясь каждый раз на обе стороны, и получается самолётик.       Похож на те, которые ты запускал в школе, — думается старшему. — Как бы не сравнивал, всё равно он весь ассиметричный.       Хан поворачивает ручку и открывает окно полностью. В лицо сразу хлыщет непрогретый солнцем весенний ветер, бывающий иногда холоднее зимнего. Приходится подставить колено, потому что Джи не дотягивается иначе до решётки. Оригами планирует на улицу и увязывается за хозяином, летя вбок, к парковке. А за ним тянется шлейф из лепестков подсолнуха, прелого запаха, галимых шуток и беспрестанных переливающихся помех, какие блистают за стеклом старого телевизора после потери сигнала. Просто и безвкусно.       И этот поступок не даёт Джисону спокойствия без задевания осколков. Намерение отпустить всё вместе с самолётиком, что помогало раньше, обратилось стрелой, запущенной в кувшин с переживаниями, хоть пережил он и не много. Много, но не помнил, утверждал, что 14 лет. Был бы подстать скрип половиц, когда Хан стал нашагивать от койки до подоконника, будто вырезка из повести или комедии с запутавшимся главным героем, но полы заместо дерева положены из камня, сложенного плитами. Поэтому скрипят среди четырёх стен только зубы Криса, подвергнутые скрежетающему трению. Тот так и не удостоил вниманием какую-никакую постель, смотря на чужую встревоженность.       — Так и будешь биться раненокрылым мотыльком? — упрекает Бан непоседу. — Нам обоим невыгодно, чтобы доктор Ким увидел данную картину. Иначе, ты знаешь, как может отчитать. А он скоро вернётся, проводил всех небось.       — Почему он так говорил обо мне? — Джи не унимается никак, прокручиваясь на пятках.       — Я же сказал, что ему нужно привести в порядок своё состояние после лечения. Его речи — бред из-за грядущих новшеств и переутомления, не более.       Джисон выглядывает из-за чёлки недоверчиво впервые за год, который Чан был рядом. Надо бы опасаться кавардака в заблуждениях ненормального, приданного психологической атаке, но Крис пугается больше взгляда: дикий, как у горной рыси. Не охотящийся, а сомневающийся. Дикий, потому что рассматривает подетально свойственное лжи. Крис теряется. Словно обнулили то, что выстраивалось из меньшего: всего лишь приветствия и поражающего «как тебя зовут?» в первую минуту. Оно копилось нахлёстами. По средам прибавлялась уверенность из-за смешливого щелчка по носу, в полдень ютилась благодарность из-за вскользь пронесённого злакового батончика, а через час в цифровом календаре отмечался зелёным день, распаренный, как в мультиварке, от теплоты прикосновения. Достигнутое рассыпается, как сладкое песочное тесто, но в горле тает слишком уж горько и встаёт поперёк кислотным сгустком.       — Я не верю тебе.       — Хан, он пару дней назад числился психом.       — Но он же не выглядит, как псих!       — Если бы всех психов, непохожих на психов, не считали за психов, то в этой больнице не было бы и половины тех, кто здесь есть! Ты сам...       Вздох. Осечка.       Бан спешно закрывает рот обеими руками, осознавая, что только что совершил огромнейший провал за всю историю человечества. Глотая комками стыд, он боится повернуть голову и узреть карательную укоризну, вшивающую кривым швом нити неоправданных обещаний. И Чан не поворачивается, но и не спешит сглаживать подточенные углы. Такое безвольное состояние, когда с резкостью Полиады носится по кругу мешанина из букв, иногда слитных слов, а главным источником ложного света всё равно выступает «прости», которое перегорит, едва образуется тёмное облако со жгучим внутренности «прости?»       Джи звучит разочарованно.       — Так вот, кто я для тебя. Псих?       — Джисон...       — Ты поэтому таскаешься за мной всю неделю, пока я здесь? — отнюдь не неделю, Хан, отнюдь. — Хочешь перевоспитать, как малолетку вшивую?       — Я с тобой, потому что тебе нужна поддержка!       — Это тоже ты так решил? Как и то, что я отшибленный? — шипит он жёлтым полозом. — Почему вы привели меня сюда? Одни неприятности! Я хочу домой: спать под своим одеялом, есть за своим столом и даже за домашку сам возьмусь!       — Это невозможно.       — Почему?!       Потому что ты давно не ребёнок...       Сейчас. Последний способ.       С этой мыслью Крис подскакивает к парню, дёргает за рукав и толкает на койку. Джи готовится войти в бой, но, перевернувшись с живота, только и может, что замереть, как загнанное травоядное животное. Губы Бана ощущаются очень мягкими, и было бы легче в полной мере прощупать мягкость, если бы Джисон пробовал их пальцами, а не своим ртом. Ещё младший делает для себя открытие, что собственные губы бессильны против напора и поддаются, не целованные никогда до этого. Не грязно, совершенно без задних умыслов и языка — поцелуй, передающий чувства, а не слюну и микробы. Ресницы дрожат, будто колоски пшеницы на ветру, когда Чан невесомо ведёт пальцами по щеке, внизу подхватывая подбородок для удобства. Хан не уверен в том, что делает, но пытается проявлять активность и иногда меняет положение губ. Точно вырезка из чёрно-белой мелодрамы. Однако кадр застывает со звуком открытой двери.       Мин хочет что-то сказать и встаёт на одном месте с открытым ртом, как только в поле зрения попадает нечто невозможное. Те, не ожидая ничего хорошего, отстраняются друг от друга. Доктор глубоко вдыхает и помогает руками, чтобы успокоиться, направляя ладони то вверх, то вниз, проговаривая про себя таблицу Менделеева. Крис немного расслабился, расчитывая на адекватность психиатра, но, видимо, не в этот раз самообладание проявит себя.       — Бан, ты что творишь?! Это переходит все границы! — восклицает он, застукав парней на непростительном. — Меня не было 10 блядских минут, а ты уже совершил грандиозное уродство! Выходи из палаты сейчас же, я запрещу пускать тебя за ворота ограды!       — Ничего же не случилось, старпёр! — огрызается Чан, уклоняясь от кулаков брата.       — Почему тебе нужно вечно ошиваться здесь? Иди и ищи забавы в другом месте!       Крис перепрыгивает через лежбище, пока озлобленный Ким преследует его, норовится шмыгнуть в проём, но незаметная подножка сбивает, отчего тот налетает на дверь и с шумом закрывает её. Не успел Бан и опомниться, как более высокий Сынмин прижимает его спиной, держа за воротник. Если бы кто-то это увидел, то подумал бы, что это игра. Мин же так не считает и изнывает желанием отбить мужчине пару органов. Он замахивается, целясь в нос с расчётом на перелом, и тогда Джи в своей голове падает прямо в бурлящее жерло того вулкана, над которым прогуливался.       — Подожди... Ты же целовал меня и раньше? — обращает внимание на Чана. —       Ты... Ты помнишь?..       — Отрывками.       — Говори мне всё, что помнишь, — громко приказал Мин, отпрянув от второго, вмиг оказался у койки. Словно он не врач, а один из пациентов — так ждал этого просвета в кромешной пустоте. — Проговаривай вслух всё, каждую мелочь.       Джисон прикладывает низы ладоней к вискам, постукивая, чтобы прояснить воспоминания. Крис тоже не остаётся глазеть в стороне — обескуражено приближается к остальным, выглядя озабоченным.       — Помню, что это сентябрь. Было холодно, — начинает Хан, утыкаясь взглядом в одну точку. — Много листьев валялось на мокром асфальте, а мы с хёном шли домой после моих дополнительных занятий. Чан-хён... Выглядел совсем не так. Он был маленьким, лицо ещё совсем круглое и детское. Стоял день, но из-за туч было темно. Он пугал меня, что за нами кто-то следит. Тогда мне правда показалось, что за кустами ходят, но Крис сказал, что просто пошутил, и мы пошли дальше. Я очень непривычно себя чувствовал, потому что погода редко выдавалась такой плохой в сентябре. Я был напуган, но когда я захотел взять за руку хёна, он свою отобрал и странно посмотрел.       Разрослась остановка, из-за чего Кима чуть удар не хватил, ведь Джи потерял мысль.       — Я хочу пить, — безэмоционально сказал Джисон.       — Потом обязательно попьёшь, сколько угодно. Не останавливайся, говори всё подряд, — нервно постучал врач кулаком по колену. — Мы на верном пути.       — Хорошо. Мы уже были во дворе Чана, я думал, что он попрощается и уйдёт, но Крис внезапно схватил меня за плечо. Потом просто сказал подойти к скамейке у подъезда и присесть. Мы сидели и молчали, но мама говорила не задерживаться сегодня, потому что должен вновь пойти дождь после ночного ливня. Я сказал об этом Чану, но он не отреагировал. Попытался ещё раз донести до него, Крис вообще сидел неподвижно, только смотрел на меня. Мне стало правда страшно, он не вёл себя так никогда. Хотел уйти, но он притянул меня за лямку рюкзака и поцеловал.       Сынмин ошарашено глянул на Бана, который и сам натянулся сильнее скрипичной струны. Он даже дышит вполсилы, слыша историю, которая будто полностью взята из собственной головы. В его-то памяти она отложилась на отдельное место и очень надолго, до сих дней не давая покоя.       Но Мин, понимая, что процесс тормозить нельзя, подгоняет этих двоих.       — Я обязательно потом вырву волосы Чану за то, что он мне ничего не рассказал, — кипятится док, правдиво угрожая. — Но не сейчас, нам нужно скорее продолжить.       — Нет, хён ничего не сделал плохого! Не надо из-за меня наказывать его!       — Хан, продолжай говорить! — прикрикнул на него психотерапевт. — Что-то было дальше? Хотя бы немного помнишь?       — Вроде бы нет...       — Блять, — вырвалось у Кима, положившего руки на затылок. — Крис, вызови первого врача, который вёл это дело.       Пока Бан звонил по рабочему телефону, он выпрямил спину, неждущий больше никаких новшеств. Но, когда казалось, будто их снова постигла мёртвая точка, тот заметил, что Джи впал в прострацию, не видя ничего вокруг. Сынмин заинтересовано пригнулся, чтобы заглянуть в глаза пациента. Он выглядел подозрительно рассеянным, зрачки без какого-либо анализа бегали то по Бану, то по Мину, то теряли из виду субъекты, нацеливаясь в пустоту — Джисон ловил контакт с накрывшим прошлым. Психиатр опешил, раздумывая над дальнейшими действиями. У парня наверняка что-то осталось на подсознании, и, возможно, если найти правильные слова, то получится выявить воспоминания наружу.       — Хан, смотри на меня, — чётко говорит Ким, кладя ладонь на чужое плечо. — Ты думаешь, есть что-то ещё?       Нужный человек ответил на звонок и теперь говорит с Чаном.       Джи поднимает на него взор, и становится точно понятно, что это был не конец истории. Крис в этот момент совсем перестал дышать, закончив диалог и услышав то, о чём люди грезили семь лет.       — Оно есть, — хрипит тот, прокашливаясь после. — Только не понимаю. Я уверен, что было плохо и очень больно, но не знаю, почему.       — Так, напряги голову. Что-то случилось в тот же день?       — В тот же.       — Это был Кристофер?       — Нет, не он, — Джисон жмурится, стараясь вспомнить. — Хён сначала признался, что давно влюблён в меня, а потом ушёл домой, когда я... Кхм, принял его чувства.       — Так, дальше, — произнёс психиатр, перед этим яростно посмотрев на стремительно белеющего Бана. — Ты тоже пошёл домой?       — Да. Но у подъезда младшая сестра нагнала меня, выхватила ключи и проскочила быстрее в подъезд. Я не мог зайти некоторое время, потому что никто не отвечал на домофон. Дверь мне открыла посторонняя девушка, которая выходила из дома. Когда я поднялся... — голос Хана дрогнул, он судорожно выдохнул и пальцами задрожал.       Мужчины, что наблюдали за ним, переглянулись, опасаясь развития сказанного. Развязка была так близко и дышала сзади в шею, смеясь над недогадливыми.       — Джи, — настороженно спросил Чан. — Что случилось дома?       Клубок распутан.       — Как только я зашёл, в меня прилетело что-то мелкое, тяжёлое, — раздался надломленный голос Джисона, сомкнувшего руки в кулаки, избегая дрожи. — Все ходили вокруг, потом отец начал трясти меня за плечи и постоянно выпрашивать, зачем я так поступаю. Мне было страшно, я не понимал, что сделал не так. Но потом моя сестра показала свой телефон. Оказывается, это она шла за нами с Крисом и сфотографировала наш поцелуй. Родители были в бешенстве, ведь я подтвердил, что это не подделка. Меня долго били ногами, разными предметами, кидались посудой, но последнее, что я запомнил — мать швыряет меня в ванную. Там я поскользнулся и ударился головой о полку, снеся все баночки. Пока они падали на меня, я отключился. Потом всё уже, как в тумане, нет совсем ничего внятного.       В этот же момент в комнату заходит радостный врач, но сжимается до уровня мухи от акустического крика Сынмина, на который позже сбежится вся психушка.       — Почему в деле нет ни слова о травме головы, хуев ты спасатель?!

***

      Овощная нарезка всегда была у Хана в приоритете, поэтому он уже долго не может насладиться ей. Бан, конечно, делал её по первому зову, но Джи ел уж слишком много, и, чтобы не нагружать теперь уже своего парня, периодически сам принимался за готовку. Не сложно и без взаимодействий с плитой — доверять это Джисону кажется вполне адекватным. Томаты, вслед за перцем, отправляются в миску, и остаётся настругать только огурец, с которым всё же выдавались трудности в силу его формы. Кипит чайник, щелчком оповещая, что пора бы уже залить горячей воды в чашку с пакетиком зелёного чая. Как раз приходит Чан.       — Я помогу, — осведомляет он, принимаясь за заварку напитка.       — Спасибо.       Прошёл примерно месяц от выписки. Она далась нелегко, потому что сначала пришлось ещё немного поддеть нить, окончательно всё разрешив. Крис тогда, не советуясь ни с кем, увёз его сразу к себе домой. Впрочем, всем было всё равно, никто не стал возражать. В ходе допроса родители Хана сознались, что заплатили большую сумму больнице, чтобы те подменили снимок с видной травмой на такой же снимок здорового человека. Это стало ударом для Джи, после чего он отказался от общения с ними, и ответственность за продолжение лечения Бан взял на себя. Память Джисона не на долго пришла в норму, но позже, когда он был переведён из психиатрической клиники в другую, с уклоном на нейрохирургию, она вновь дала неизбежные сбои. Потребовалось несколько серьёзных и затратных операций на головном мозге, всего занявших полгода. Зато теперь, будучи избавленным от мучительной патологии, он может продолжать жить, как обычный человек.       Чан не может прекратить радоваться, без конца клеясь к Хану, а тот и не против — за пределами больниц они могут позволить себе куда больше свободы. Крис сзади ворошит носом волосы второго и, улыбаясь, целует аккуратно в щёку.       — Я собираюсь в магазин тебе ничего не нужно? — спрашивает тот, ставя кружку перед Джи.       Младший воодушевлённо хочет начать говорить, но останавливается, прикусывая губу. Бан вопросительно наклоняет голову.       — Хотел что-то попросить, но забыл. Ничего страшного, если я позвоню потом?       — Конечно, я всё понимаю. Когда вспомнишь, обязательно скажи.       Входная дверь захлопывается через пару минут. Конечно, Джисон тоже всё понимает. Понимает то, как Кристоферу замечательно, потому что всё закончилось. Хан, его родственная душа, здоров и может быть таким же, каким был до рокового дня. Понимает, что правильно поступил — упомянув он тогда Киму о воспоминаниях с сестрой, ещё на долгие годы заточился бы в психушке. Как расширялись зрачки и сводило челюсть от выброса эндорфинов, крики боли воспринимались лучше любых препаратов. И что кипящая кастрюля, брошенная ей на ногу, была вовсе не случайностью. А сейчас он сидит за столом, не моргает. В поле зрения попала клюшка для гольфа, стоящая в чехле на другой стороне комнаты. Ножка стула казалась непрочно приделанной к сидалищу, легко сломать и пользоваться. Металлические вешалки в шкафу после пары увесистых ударов тоже могли бы сломать кость или оставить вмятину в черепе. Флуоресцентными брызгами создаётся чу́дная кровавая картина вместо скучных бежевых обоев, которые Хану не нравились никогда.       Кажется, не обойдёт это пристрастие боком, нужно научиться сдерживаться. Но это только ради Чана. Ради него он готов побыть нормальным, не поддаваться новому окрыляющему побуждению.       Но всё ещё: новое — это хорошо забытое старое.

Ты же этого не знаешь. Оттого и страшно, да? Крис, не боишься, что однажды сверкнёт Умогильный фонарик? Ведь твоя ошибка положила начало полярной бойне.