Башня. Влюбленные… Дьявол.

      На развале громко перекрикивались торговцы, тянуло жженым мясом, пылью и розовым маслом. Особенно густо запах последнего стоял у погруженного в предрассветную дрему узкого переулка, где лежал на боку разбитый кувшин, а купец, размахивая коротким кнутом, поносил на чем свет стоит щуплого подмастерья, что угробил товар.       Цыганочка зябко подтянула цветастый платок, проскользнула мимо сжавшегося мальчишки. Большой город ее ошеломлял — даже сейчас, ранним утром, полный шума открывающихся лавок, перестуком обуви и окованных тяжелым металлом копыт по булыжникам мостовой.       Помятая стража лишь скабрезно ухмыльнулась, но трогать девочку не посмела. Большой табор встал на лугу сразу за стенами. Ссориться — проклятий не оберешься. К тому же на вдернутом обгрызенном вымпеле трепыхался белый лев — знак королевской милости. Табор не тронут, если сами цыгане не перейдут границ. А что с десяток коней пропадет — дык они-то причем?       Девочка нерешительно застыла на очередной развилке. Дома здесь почти смыкались, а местами и не почти, утро меняло линии, путало. Цыганочка вытащила из кармана пестрой юбчонки клочок бумаги с парой кривых строк. Шевеля губами и хмурясь, прочитала, покрутила головенкой в поисках нужных ориентиров, сунула бумажку обратно. В кармане приглушенно звякнуло, и девочка, вздрогнув — не услышал ли кто? — пошла быстрее.       Повороты вывели ее на крошечную площадь, скрытую от посторонних глаз. Сюда не забредали просто так, здесь не останавливались ради любопытства. С десяток темных лавок были надежно заперты, не принимая столь ранних посетителей. И лишь у одной двери ровно вздымала светло-розовый лепесток медная лампада на подвесе.       Девочка поднялась по трем молчавшим ступенькам, робко постучала. Дверь тут же распахнулась, обдавая цыганочку запахом сушеных трав и курительного табака.       — Вы посмотрите, — хрипло прокаркала цыганка с кожей настолько темной, что в неверном свете казалась черной; она не была старой, но уже глубокие морщины складывали карту лица, недружелюбную, жесткую, — детеныш табора. И в городе.       Девочка испуганно шарахнулась, но сжала худые кулачки.       — Я…       — Понятно, — захихикала цыганка. — Значит, помнят меня еще в таборе Яноро. По платку вижу, откуда ты такая красивая. Ну, заходи, коль осмелилась.       Девочка помялась, оглянулась, то ли ища поддержки у пустого переулка, то ли проверяя, не видит ли кто ее, и прошмыгнула внутрь мимо хозяйки лавки.       Внутри на прилавке стояла одинокая свеча, окна плотно забраны тяжелыми занавесками — ничего толком не разглядеть. А запах трав стал таким сильным, что девочка расчихалась.       Дверь со стуком закрылась. Тут же на высоком стеллаже у дальней стены вспыхнули несколько склянок с мутной жидкостью.       — Так и зачем же дитя свободы пожаловало в город, а? — цыганка обошла стол, ковырнула длинным загрубевшим пальцем горку воска у незажженной свечи.       Черный фитиль вздрогнул, приподнялся и вдруг вспыхнул золотистой капелькой огня. Маленькая цыганочка снова шарахнулась, едва не свалив большой хрустальный шар с треноги.       Хозяйка лавки недобро сощурилась.       — В таборе рассказывали… — заговорила девочка через силу и грохот собственного сердца, — что ты… помогаешь...       — Ха, — женщина громко фыркнула, заглянула за стойку, извлекая кисет, и уселась за стол. — Это кому это я помогаю?       — …ным… — пробормотала невнятно цыганочка.       — Ну, допустим, влюбленным и правда помогаю, — женщина снова хрипло рассмеялась, ловко набивая и раскуривая трубку.       Дым вился тонкой струйкой, закручивался вокруг огонька свечи.       — Не всем, — продолжила хозяйка лавки. — Садись.       Девочка шмыгнула на свободный стул, сжала ладони между коленей. Цыганка разглядывала ее, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.       — Как тебя звать?       Девочка замялась.       — Да говори, не боись, — хмыкнула с клубом дыма женщина. — Не прокляну. Маловата еще, проклятия на тебя тратить.       — Дея.       — Де-э-эя, — протянула хозяйка лавки нараспев, сунула чубук в зубы и взялась за потрепанную колоду карт на углу стола. — Посмотрим-ка на твою судьбу, Дея.       Цыганочка поджала губы.       — А можно... можно мне просто какую-то настойку? И я пойду. Понимаешь, я…       Карты с шелестом развернули потемневшие от времени картинки. Чаши, мечи… старшие арканы. Мрачные, неулыбчивые лица и тяжелые складки одежды. Дея против воли засмотрелась. Они казались живыми в неверном трепете свечи, взирая с молчаливым осуждением.       — Хм… — вдруг сказала цыганка, выкладывая поверх карты со слившейся в поцелуе парой Дьявола.       Свеча испуганно мигнула. Дея, приоткрыв рот, разглядывала карту. Вопреки канонам, изображенная фигура была полностью человеческой. Массивного телосложения мужчина стоял на фоне перевитых колючих лиан и едва заметно ухмылялся.       Хозяйка лавки вдруг довольно потерла руки и смешала расклад.       — Что ж, девочка, помогу, — женщина поднялась, с трудом нагнулась за стойку и вытащила стеклянно зазвеневший массивный сундучок. — Только уж уговоримся — о том, что ты приходила, никто не должен узнать. Тебе-то что, просто шею свернут, а мне опять перебирайся.       Лавку снова наполнил каркающий смех. Дея вздрогнула, но робко улыбнулась. Конечно, она никому и никогда не расскажет. Узнавать про старую цыганку, давно покинувшую табор — как Дея ни спрашивала, никто не открыл почему, — уже само по себе было риском. Но у нее получилось. Больше ведь не к кому обратиться — все отмахивались, советовали выбросить из головы глупые мечты о…       — Сколько зим избранцу твоему? — вдруг спросила женщина, не глядя на цыганочку.       Дея, завороженная, наблюдала, как узловатые пальцы, унизанные множеством золотых колец, неторопливо выставляют разноцветные стеклянные бутылочки, прикрытые тканью или плотными пробками. Многие были обмотаны пеньковой веревкой со странными подвесами и бусинами.       — Четырнадцать, — спохватилась девочка, когда цыганка стащила платок с плеч, открыв черное монисто на груди, и пристально, недовольно глянула на гостью.       — Впору жениться, — хмыкнула женщина. — Не приглянулась? Али другая на сердце?        Дея вспыхнула от первого вопроса и замотала головой от второго.       — Нет, — она вздохнула, неуверенно пожала плечами. — Ему отец указывал не раз, кого бы замуж сговорить, а он все сбегает да сбегает… то есть…       — С каких пор слово отцовское над сыном не властно? Ну, коли сам не может, баро бы попросил. Всяко выше власти в таборе нет… сговорит чадо непутевое.       Дея фыркнула едва слышно и густо покраснела, забормотав под нос.       — Что-что? — цыганка отвлеклась.       На столе рядом со свечой теперь стояла простая глиняная кружка, щербатая и темная внутри от крепких настоев.       — Матушка не велела принуждать силой, а баро Яноро чтит память любимой жены. Потому и сына… не неволит.       — Сын баро? — цыганка села обратно. — А у тебя, девочка, губа не дура. Ха-ха. Вы посмотрите.       Женщина захохотала, запрокинув голову. Волосы расплелись из короткой косы и теперь обрамляли сухое лицо, словно присыпанные пеплом по редкому темному. Цыганка снова потянулась за колодой, перемешала и быстро выложила три карты.       Снова Влюбленные, Солнце и Император.       Женщина оскалилась, в глазах демонически вспыхнул отблеск свечи. Дея едва со стула не скатилась, но сдержалась. Ее последняя надежда. Если не поможет… что делать, непонятно. И без того рисковала всем. Цыганка погладила бок колоды, задумчиво рассматривая карты — ни одна не вышла перевернутой.       — Скажи мне еще, как звать-то избранца? — негромко спросила она.       — Янко, — посветлела лицом Дея.       За дверью лавки что-то грохнуло, гостья и хозяйка лавки испуганно обернулись. Рука цыганки дрогнула, и из середины колоды, непонятно как, выскользнула еще одна карта. Она тяжело упала на стол, перечеркивая расклад.       Рыжий Дьявол.       Женщина удивленно приподняла бровь. Не успела Дея спросить, как она поправила дымящую трубку в углу рта, щелкнула пальцами и принялась сноровисто капать или щедро плескать из расставленных бутылочек в одном лишь ей ведомом порядке. Дея внимала, молча кусая губу. Торжество внутри боролось с опаской.       Жидкость в чашке меняла цвета — от черного до ярко-красного и густого, она то вдруг принималась булькать сама по себе, то наоборот застывала, как замороженная.       — Что принесла? — цыганка, не глядя, протянула руку.       Дея сначала не поняла, потом порылась в кармане и вытащила золотой. Хозяйка лавки, не обращая внимания на монету, требовательно тряхнула ладонью. Дея сообразила, что нужна не плата.       Сунув руку в другой карман, она вытащила свое главное сокровище — тонкий серебряный браслет; узкая полоска металла позванивала искусно подвешенными колокольчиками. Побрякушка упала в траву, когда Янко последний раз с ходу запрыгнул на бегущего жеребца вместо того, чтоб у костра посидеть. И умчался — только ветер свистнул.       — Хорошая вещица, — цыганка посмотрела браслет на свет, понюхала, даже лизнула. — Повезло тебе, девочка. Подсоблю… ох, подсоблю. Будет у Яноро невестка, ха-ха, под стать супруге ушедшей.       И женщина снова рассмеялась. В хрустальном шаре что-то вспенилось, полезло дутыми темными пузырями. Дее внезапно стало очень холодно, она закуталась в платок и еще на всякий случай обхватила себя руками.                     Замок сонной громадой нависал над всем городом. Сколь ни велика столица, у замка была настолько плохая репутация и такой гений в построении зубастых башен и стен, что он выглядел больше и страшнее. А темнота только добавляла углов, объема и страха.       По узкой дороге, ведущей к задней калитке, о которой и не все слуги знали, не говоря о том, чтобы ключами располагать, проскользила темная фигура, закутанная в плащ. Не разобрать, мужчина ли, женщина, какого сословия.       — Ну что так долго? — зашептала темнота, и от узкого языка каменного столба отделилась вторая фигура — повыше и помассивнее, но также в тяжелых складках плаща.       — Спасибо, что удалось, — огрызнулось в ответ. — Я и так рисковал головой, Ливареш.       — Да будет вам, герцог. Вы в спальне короля как у себя дома.       — А вот в спальне младшего наследника — нет, — снова зло и раздраженно отозвался названный герцогом и слегка сдвинул капюшон, показывая хищный нос и жесткую щетку усов над верхней очень узкой губой. — Вам, граф, должно быть понятнее, как прикрываться темнотой и по спальням шарахаться.       Не подумав смутиться или разозлиться, Ливареш хмыкнул.       — Вы правы, герцог. Но — удалось?       Вместо ответа тот достал скомканный кусок белой тонкой ткани, по тесьме похожей на нижнюю рубашку.       — Отлично. Поспешим!       Граф подхватил недовольного собеседника под локоть и устремился прочь от дворца в сеть петляющих переулков и мощеных дорог столицы. Подальше от широких и освещенных, через рано ложащиеся спать торговые кварталы, туда, где дверь открывались только по условному стуку и не за просто так.       За две серебряных монеты ночные гости оказались в искусно украшенном будуаре. Пахло духами и жженой бумагой, в окружении дивана и кушеток ютился маленький стеклянный столик, наполовину укрытый бархатной салфеткой. Одинокий светильник бросал разноцветные блики на стены. Герцог вошел первым и сразу отпрянул к стене, явно по привычке, осматривая пространство. Ливареш миновал двери куда спокойнее.       — Нас не ждут? — несколько озадаченно спросил герцог, прислушиваясь к тишине дома.       — Ну что вы, — вдруг раздалось глубокое контральто, и из-за потайной двери, обитой в тон стенам, выступила женщина.       Герцог прищурился, пытаясь рассмотреть лицо. Не молода, но до старости еще далеко — высокая грудь в низком вырезе придворного платья, единственный кулон на тонкой цепочке. Полные губы и легкие морщинки вокруг глаз.       — Доброй ночи, госпожа, — раскланялся Ливареш, подходя с явным намерением поцеловать руку.       — Будет вам, граф, — с ноткой кокетства отозвалась женщина и махнула сложенным веером. — Не на приеме.       Герцог едва слышно хмыкнул. Гости были усажены вокруг столика, шторки на светильнике подняты. Много не говорили. Женщина, велевшая называть ее Евой, вытащила из резного ларчика колоду. Пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, легко перемешали шелестящие карты и разложили на столе.       — Прекрасно, — улыбнулась Ева, постучав ногтем по выпавшей первой Башне. — Все получится.       Следом на бархат лег перевернутый Император и…       — О! — Ливареш наклонился, рассматривая карту. — Какое у него знакомое лицо. И волосы рыжие, хм?       — Вам не кажется, господин герцог, — Ева скупо улыбнулась, повернувшись к хмурому второму гостю, — что наш граф слишком беспечен?       — Иногда, — без тени смеха подтвердил герцог.       — Боюсь, боюсь, — графа, казалось, ничто не могло сбить с хорошего настроя, но в темных глазах блеснуло что-то безумное и недоброе. — В наш век никого не удивить ни странными силами, ни странными совпадениями.       Ева подняла старший аркан, внимательно вгляделась в полуобнаженную мужскую фигуру. Из рыжих волос выступали массивные рога, лицо было холодно и равнодушно. У его ног стояли на коленях две крохотные фигурки.       — Что ж, господа, у нас не так много времени, если вы не передумали?..       — Нет, — тяжело бухнул герцог. — Судьба королевства — не шутка. И сейчас она на волоске.       Ливареш хмыкнул, отвернувшись. Женщина тяжело посмотрела на расклад, потом на обоих гостей. Встряхнув колоду, она вытащила одну карту из середины.       — А вот это уже действительно интересно, господа, — Ева вдруг повеселела, погладив изображение двух слившихся в поцелуе людей. — Если в игру вступили Влюбленные, значит дело верное. Что вы мне принесли?       Герцог протянул скомканный шелк. Женщина изящно поднялась, открыла один из немногочисленных комодов, извлекла на свет небольшой медный таз. Установив его на столике и нещадно этим примяв бархат, плеснула на дно несколько капель из темной бутылочки, следом опрокинула полбокала чего-то красного, что герцог принял за вино — пахло так же. Вытащив из корсажа иголку, женщина проколола палец и уронила одну единственную каплю крови.       — А теперь не дышите и не двигайтесь, — приказала она, доставая еще один флакон с совершенно прозрачной жидкостью.       — Что это? — спросил с сомнением герцог, а Ливареш оскалился — и в нем не осталось ни следа от прежней веселой невозмутимости.       — То, чему не место в этом мире, — туманно отозвалась женщина, и откупорила плотную крышку. Вверх устремился серебристый дымок, обвился вокруг руки Евы и вдруг потек вниз, как самая настоящая жидкость, впитываясь в намокшую, покрытую пятнами, словно кровью, ткань.                     — Где тебя носило? — Вайолка сурово уставилась на Дею.       Девочка уперлась ладонями в колени и пыталась отдышаться. Подол юбки и босые ноги совсем запылились — после ритуала Дея бежала, не оборачиваясь, стараясь не думать о случившемся.       — Заснула в траве у ручья, — сумела просипеть Дея. — Мама, прости.       Вайолка обернулась на стоящую недалече старшую дочь. Шафрана только плечами пожала, тяжело повернулась, придерживая живот, и пошла обратно к кибитке.       — Идем, — Вайолка поправила сползший платок и подтолкнула Дею вперед.       Табор смеялся, гудел разговорами. Женщины занимались повседневными делами. Часть мужчин ушла в город, часть на промысел. Молодежь гоняла табун по полю за ручьем. Гиканье и свист далеко разносились. По поляне возле петли дороги прыгали козлом два жеребца, серый и угольно-вороной. Всадник на сером туго натянул повод одной рукой, свистел сквозь сжатые зубы, понукая коня выписывать кренделя, срывая дерн. Всадник на вороном, тонкий кудрявый юноша, держался легко, без седла, без сбруи, лишь вплетенные в гриву и хвост монетки звенели. Он с издевкой едва придерживался за конскую шею. Жеребец опускал голову, насмешливо поглядывая на соперника, повинуясь едва заметному сжатию ног.       Дея, едва слыша, что мать велит прибраться и сходить за водой, кивала, глядя в противоположную сторону. Подхватив сунутое ведро, помчалась к ручью… к соревнующимся. Уже ближе она разглядела, что на полянке натянуты на ножах веревки с колокольчиками. Чей конь тронет веревку — тот и проиграл. Парень на сером, коренастый, крепкий, хмурился все больше — конь под ним горячился, не желая топтаться на месте, прижимал уши и слушался все неохотнее. Вороной же танцевал, кивая мордой, и явно не испытывал по этому поводу неудовольствия — знал, что потом хозяин позволит носиться вволю. Вокруг собралась немаленькая толпа зрителей, подбадривавшая лошадей и всадников криками. В первом ряду стоял широкоплечий молодой человек в яркой красной рубахе, брезговавшей сцепить полы хоть одной пуговицей, и со скептической ухмылкой наблюдал за вороным.       Всадник серого вдруг потерял над собой контроль — и без замаха швырнул что-то под ноги вороному, рассчитывая заставить оступиться. Жеребец встряхнулся, взвился на свечу. Кудрявый всадник не растерялся, схватившись за густую гриву, припадая к шее коня. Серый же, взбудораженный до крайности, сбился с шага... и задел веревку. Колокольчики торжественно звякнули, и толпа закричала, захлопала в ладоши.       Вороной крутнулся на месте, махнул хвостом и аккуратно приземлил передние копыта, пропустив веревку между них и не двинув колокольчика. Юноша соскочил с широкой спины, обнял коня и сочно расцеловал в нос.       — Ты жульничал! — всадник серого подлетел к нему со спины, намереваясь сбить с ног.       Кудрявый увернулся, отступил от вороного.       — Как же? — белозубо оскалился он, щуря глаз. — Ты, Буша, просто ездить не умеешь. Коня под себя надо настропалить, а ты за повод дергаешь, что дите за мамкин подол.       — Не зарывайся, Янко! — взвизгнул проигравший, сжимая кулаки.       — Дак а чего я? — не подумал перестать смеяться кудрявый. — Это ты в ноги Вихрю кулон бросил. Мож ты баба? Цацками раскидываться…       Буша одним прыжком оказался рядом, замахнулся левой, неловко, но сильно, правой нащупывая пустые ножны на поясе. Янко заслонился локтем, удар пришелся вскользь, только сбил браслеты с запястья. Вороной грозно заржал, а цыган в красной рубахе тут же вклинился в едва не начавшуюся драку.       — Ша, Буша! — развернулся он грудью к проигравшему. — Ты спор проиграл. Плати или уходи.       Толпа одобрительно зашумела. Кто-то выкрикнул, что Янко вечно спорит с кем не надо, другой тут же возразил со смехом: потому что те проигрывают! Немногочисленные женщины подхватили веселье, громко рассуждая, что Янко кому-то достанется и придется ведь жене тоже с лошадьми его оспаривать. Дея с досадой шмякнула ведерком о землю.       — За братика страшно, Шуко? — не спешил отступать Буша, раскрасневшись от ярости и обиды.       — За тебя, — Шуко без улыбки смотрел на разгоряченного парня. — Василь уехал, кто тебя зашивать-то будет?       — Да ты!..       Шуко очень медленно вытащил нож. Рубаха разошлась еще шире, показав крест и тоненький шрам под ним, почти изящный росчерк. Вокруг все разом притихли, стало слышно, как перешептывается ручей с камнями, как далеко, на одиноком дереве каркает ворона.       — Хочешь поспорить теперь со мной? — Шуко ухмыльнулся, не размыкая губ.       Янко недовольно скривился. Дея выдохнула. Сколько раз уже было — если в дело вмешался старший сын баро, второй в таборе боец на ножах, то младший не получит по лицу. Хотя, как многие считали, есть за что. Горд больно для щенка. И на язык остер. Но с лошадьми обращается, словно умеет их понимать. На ножах тоже неплох, но мал еще рот открывать. К тому же, постоянно влипает в переделки: то поспорит с кем-то, то пропадает неясно куда, а возвращается верхом на взмыленном вороном. Старшие головой качали, шептались, что Яноро слишком любил покойную молодую жену, сгоревшую от непонятной болезни всего через года четыре после рождения Янко.       — … с вами, — сквозь зубы сплюнул Буша, отступая и не решаясь повернуться спиной.       — Эй! Выигрыш-то отдавай, — тут же вклинился Янко.       Буша с ненавистью сплюнул, цыкнул зубом и, подхватив повод, бросил его Янко.       — Подавись! — прошипел он, выдернул свой нож из земли, стряхнул с рукояти веревочный узел и ушел.       Вокруг снова загомонили. Дея забыла про ведро и протиснулась между парой стариков, бочком придвинулась поближе, сжимая через ткань юбки заветный браслет.       — Доволен? — Шуко спрятал нож, махнул остальным, мол, нечего, бродячий цирк окончил выступление, и повернулся к младшему.       — Нет! — Янко погладил ластящегося к нему вороного, который при этом не забывал ревниво коситься на серого, озадаченно смотревшего то вслед Буше, то на повод в незнакомой руке. — Ты зачем вмешался?       — Затем, что мне осточертело потом тебе лицо замазывать и перед отцом выгораживать, — Шуко ткнул пальцем в грудь брата.       — Не выгораживай, — огрызнулся тот, вздернув подбородок.       — Что опять возвращает нас к проблеме лица, — фыркнул Шуко, остывая. — Ладно, веди серого, расседлывай. Вон, подпруга уже натерла, седлал криворукий.       — Потому на него и заспорил, — Янко разом просветлел лицом, повернувшись к лошадям. — Назову Дымком.       — Да хоть рогатым, Янко, я тебя прошу, перестань уже нарываться. Не ровен час, доведешь — и тю-тю!       — Шуко…       Тот, не слушая, развернулся — все равно бесполезно спорить, упрямство родилось вперед этого сорванца — и вдруг увидел стоящую прямо за ним Дею. Остальные, поняв, что веселье окончено, разбрелись по своим делам, а цыганочка все переминалась, не зная, как ловчее подойти.       — А тебе чего? — спросил Шуко, мгновенно меняясь и сияя улыбкой.       Янко только глаза закатил, наглаживая обоих жеребцов и что-то воркуя серому на ухо.       — Я…       Дея, не ожидавшая такого внезапного внимания, замялась, раскраснелась ярче рубахи Шуко.       — Янко… браслет соскочил. Вот! — выпалила девочка, вытащив из кармана серебряную полоску, весело звякнувшую подвесками.       Шуко засмеялся.       — Слышь, Янко, ты тоже цацками-то не раскидывайся, да и девчонками красивыми не стоит.       Потрепав Дею по щеке, Шуко, насвистывая, пошагал в сторону палаток.       Янко неохотно отвлекся от лошадей: Вихрь как раз пошел на новый виток ревности, пытаясь то куснуть соперника за круп, то хозяина подпихнуть посильнее. Серый все еще не понимал, что случилось, грыз удила и тяжело дышал. Янко, уже успевший сунуть руку под фартук седла и оценить, что сейчас жеребка надо походить, а уж никак не стягивать с него прилипший потник — простынет, — недоуменно посмотрел на Дею, потом на собственное запястье с полосками царапин от сорванных украшений.       — Спасибо, — сдержанно поблагодарил Янко, протянув руку, но Дея, помня наказ, что браслет она должна надеть собственноручно, если хочет, чтобы приворот сработал точно, замешкалась.       — У тебя руки мокрые, — нашлась девочка. — Давай помогу.       Янко равнодушно пожал плечами, удерживая руку на весу. Трясущимися пальцами Дея с третьего раза смогла застегнуть замочек. Колокольчики недовольно звякнули. Янко потряс кистью, задумчиво слушая перезвон и выжидательно уставился на девчонку. Дея снова густо покраснела. И что ему сказать такому упрямому? Спасибо! Мог бы хоть обнять.       Вороной устал ждать, когда у хозяина проснется совесть, и поддал головой в спину. Янко со смехом обернулся — и вдруг едва не свалился, покачнувшись. Вихрь тут же, как почуяв, подставил шею, серый тоже придвинулся ближе, тревожно раздувая ноздри. Янко схватился сразу за две гривы, тяжело наклонился, прижимаясь лбом к вороному.       — Янко? — испугавшись, Дея подошла ближе и потянула рукав черной рубахи на юноше.       — Все нормально, — улыбнулся тот вдруг куда солнечнее обычного. — Голова закружилась немного. Беги домой. Вечером у костра, может, свидимся.       Гикнул, вскочил в седло Дымка и потрусил под ревнивое сопение Вихря.                     — … нет уж, — худой и высокий молодой мужчина, едва перешагнувший порог юности, рассмеялся. — Я передохну. Их высочество сегодня не в духе, а мне мое лицо пока еще нужно.       — Шрамы украшают мужчину, Лаци, — хмыкнул в ответ такой же худой и пронзительно рыжий парень с военной короткой стрижкой и испещренными белыми росчерками тех самых «украшений» руками.       — Синяк пониже спины — это не украшение, а повод для смеха, — с невозмутимой миной отбрил Ласло, перевязывая сильно растрепанный хвост темных, почти до плеч волос.       Говорили, что неплохо бы еще пару схваток провести, но солнце уже слишком палило, да и действительно разошедшийся сегодня принц не очень вдохновлял на ратные подвиги. В тенечке по периметру внутреннего двора сидели несколько воинов из гарнизона, прижимая кто тряпку к голове, кто к лицу, рядом суетился лекарь, обрабатывая глубокие рассечения.       Чуть дальше, за выставленными в ряд потрепанными мишенями, рубились трое. Пара седых крепких вояк, явно не понаслышке знающих, что такое настоящая битва, в облегченном доспехе, против еще одного рыжеволосого молодого мужчины, высокого и широкоплечего, в простой белой рубашке. Воины с явным трудом сдерживали его яростные атаки. У дальней мишени стоял юноша без доспеха, если не считать наруч лучника, и с легкой улыбкой наблюдал за боем, иногда щурясь и покручивая в пальцах короткий нож.       — Вы все еще считаете это единственным выходом, Ливареш? — герцог, без плаща, в верховом костюме, стоял на опоясывающем двор балконе и скептически смотрел за происходящим внизу.       Один доспешник замешкался в защите и пропустил рубящий удар. Его отбросило назад, на мишень, а парень в рубашке только досадливо мотнул головой и повернулся к последнему противнику. Тот не успел сделать буквально ничего. Его сбило с ног неведомой силой, прокатило по песку и впечатало в стену.       — А вы считаете иначе? — граф проследил за принцем, тот небрежно сунул меч под мышку и утирал взмокший лоб. — Он себя уже показал. По-человечески договориться можно не с каждым человеком. А вы хотите говорить с этим?       Во дворе как раз происходило странное: едва поднявшийся мужчина с трудом оперся на клинок, силясь встать с колена на подвернутую ногу. Кудрявый отошел от мишени, то ли помочь, то ли просто так… и вдруг песок вздыбило. Мишени затрещали, козлы, на которых они стояли, подламывались без видимых причин, во все стороны летело сено, веревки и обломки дерева.       — Тео! — рыжий бросился вперед, но Ласло поставил ему подножку.       — Тихо! — шикнул он, отступая от вихря. — Не ори, хуже будет.       Матео — кудрявый лучник — сам не стал мешкать; он дернул в сторону, поднырнув под падающую мишень и успев схватить прислоненный к ней лук. Ветер поднял песок плотными клубами, мешая видеть. Граф и герцог, заслонились рукавами, отступая от деревянных перил дальше к более надежной кирпичной кладке.       Раздалось отчетливое низкое рычание. За стеной отчаянно заскулили собаки. Тео оказался рядом с рыжим и Ласло, схватился за последнего, заглядывая в глаза, получил успокаивающий кивок и замер, глядя на беснующийся ураган.       Рычание раздавалось теперь громче, чаще. Не понять, кто мог издавать такой низкий звук, от которого камень стен натужно дрожал и сыпался мелкой трухой. Воины и лекарь потерялись в пыли.       Ливареш вытянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-то… герцог дернул его обратно, отчаянно жалея, что даже уйти не получится — в пыли и песке легко оступиться, да и перила уже трещат и ломаются. Проклятый бешенный!       — Ничего… — прошипел Ливареш, — скоро все закончится. Ты не доживешь до утра, проклятый ублюдок. Твоя же тварь тебя и разорвет…       Герцог едва расслышал смазанные слова. По его глубокому убеждению, клинок куда надежнее, особенно если сам отец согласен. Младшего сына короля боялись. По двору ходили слухи, что он неуправляем. Вельможи рано поделились на несколько фронтов: одни поддерживали нынешнего короля, надеясь получить выгоду здесь и сейчас, другие рассчитывали на долгосрочную перспективу, сосредоточившись на «выращивании» нужного будущего правителя. Кто-то делал ставку на Вилмоша, старшего королевского отпрыска. А кто-то на младшего, Венцеля... пока он не стал вести себя странно. Теперь даже стоявшие за него волновались, что управлять им и правда будет невозможно. И лишь отчасти из-за вспыльчивого и тяжелого характера. Проклятие высоких родов, особенно ярко проявлявшееся в членах королевской семьи, в Венцеле стало в зенит. И юноша очень быстро понял выгоду, отдалив от себя всех, кто предлагал помощь и поддержку, взамен взял в окружение тех, кто никак не зависел от родственников при дворе…       Песок ненадолго замер, словно кто-то волшебным образом заморозил воздух, превратив его в чистейший лед, и начал медленно оседать. Ветер стих, рычание пропало. Из ворот выглядывали испуганные люди и несколько стражников.       Ливареш цыкнул зубом, глядя на совершенно невредимого принца, вытряхивавшего пыль из волос.       — К вечеру настой подействует, и он уснет, — прошептал он герцогу. — А зверь внутри обретет свободу и убьет его. Никто никогда не мог контролировать тварь, получившую полную свободу.       — Не знаю, Ливареш. Ни в одной книге нет упоминания, что случится, если зверь сорвется с поводка, — с сомнением поджал губу герцог.       — Ха! — Ливареш зло хмыкнул. — Вы не те книги читали.                     Вечер догорал за высокими шпилями города, а с леса подкрадывалась на мягких лапах ночь. Тянуло прохладой от ручья, кто-то рисковал душой, напевая над клубящейся дневным теплом водой. Табор гудел, семьи собирались у палаток и костров. Табун нехотя возвращался на луг, поближе к стоянке. Особо заигравшихся пришлось стреножить, и они недовольно всхрапывали на людей.       — С тобой все хорошо, Янко? — плечистый крепыш Тишка спрыгнул со спины своей кобылы и с тревогой глянул на младшего сына баро.       Янко бледно улыбнулся, массируя виски.       — Да, просто голова разболелась.       — Да ну? — засмеялся Тишка. — Ишь, какой ты вельможа. Мигрень приключилась, а?       — Иди ты! — в приятеля полетела грязная тряпка и возмущенный всхрап Вихря. — Шевелись лучше, мне еще Дымка походить. Этот дурак Буша ему ноги совсем сбил, придется перековывать.       — Дядька Василь давно ему говорил, — Тишка перелил воду из ведра во второе, старое, мятое и без ручки, подвинул под нос кобыле.       Та задумчиво понюхала, надкусила ржавую кромку, получила по ушам и захлюпала. Янко потрепал Вихря по носу и, оступившись, повис у жеребца на шее.       — Черт, — ругнулся он, хватаясь за голову и зажмуриваясь до цветных пятен. — Что ж такое… больно.       — Янко, ты уверен, что все хорошо? — с тревогой шагнул ближе Тишка. — Ты как простыня весь и глаза бешеные.       — Отстань, Тишка, бывает, — сквозь зубы огрызнулся Янко. — Напекло.       У крайней палатки кто-то громко заскандалил — звуки далеко разносились по сумеркам, заставляя лошадей удивленно стричь ушами. Вихрь пытался зажевать рубаху хозяина, не понимая, но очень тревожась. Из хмари и поднимающегося от теплой земли и воды тумана вышел Дымок. Вороной сердито заржал.       — Ну-ну, успокойся, — Янко через силу выпрямился.       Начавшая сжирать от виска до шеи боль отступила, перед глазами перестало все плясать. Поглубже вдохнув травянистый запах, Янко сплюнул внезапно горькую слюну, сунул в рот травинку и поманил серого.       Тишка понаблюдал за Янко, обнимавшимся с двумя жеребцами, потом махнул рукой. Младший сын баро всегда был странным, но вроде стоит на ногах, улыбается, что-то вредному вороному втолковывает — значит жить будет, а там посмотрим.       Янко в очередной раз яростно потер запястье, на котором до сих пор остались царапины. То ли Буша хватил так, то ли попало что — красные полосы сильно вспухли и зудели. Еще два браслета Янко потом нашел в траве, мимолетом удивившись, какая же Дея глазастая, ему самому-то пришлось буквально наощупь шарить.       Как устроил Вихря и Дымка, Янко стянул шнурок на собранных в хвост волосах пониже, чтоб не давило так на затылок, зевнул и с неохотой побрел домой, предвкушая все прелести совместного ужина. Отец совсем не в духе который день, пьет и ругает. Все ему неугодно. И говорит не так, и смотрит… и жениться не желает, далась отцу эта свадьба. Как будто спихнуть хочет с глаз. Шуко, вон, никакая жена не мешает гулять напропалую. А Янко не хотел… хотя бы потому, что гулять ему негде, не с кем, и в любом случае опасно. А прикрываться женой, хоть той же Деей... низко это.       Пройдя между первыми рядами кибиток, стоящих как ограждения, Янко нырнул под развешанное белье, перескочил опрометчиво не убранные после просушки короба и выбрался на центральную «улицу». Пахло жаренным мясом и кашей, из-под телеги подозрительно косился большой мохнатый пес, зажимая в передних лапах кость.       — Янко? — навстречу шагнула стройная девушка; из-под платка выбивались ровные смоляные пряди, длинная яркая юбка была подвернута и заткнута с одной стороны за пояс.       Янко нехотя подошел.       — Где твой брат? — строго спросила девушка, сверля его ледяным взглядом — ростом они были почти равны, не отвернешься.       — Не знаю, Рада, — честно пожал Янко плечами. — С утра не видел.       Боль снова вернулась, внезапно вгрызшись в висок со всей силы. Янко зашипел, вжимая кулак в голову, пытаясь притупить и выдавить засевшую раскаленную иглу.       — Брось врать-то, — фыркнула Рада, с подозрением косясь на болезненно зажмурившегося деверя. — Он с тобой вечно носится, как наседка с яйцом золотым.       Янко чуть не огрызнулся, что со своими яйцами Шуко носится, но новый спазм не дал толком рта открыть. Смог только махнуть и, стараясь не слышать брани в спину, пошатываясь двинулся домой. Воды бы да лечь. От одной мысли об ужине замутило так, что пришлось присесть на корточки и подышать открытым ртом.       Запястье снова зачесалось, раздражая до бешенства. Янко попробовал на ощупь расстегнуть единственный оставшийся на нем браслет, но замок не поддавался, металл соскальзывал, зубрил ноготь.       Рада, поняв, что от этого вечного недоразумения, которое ее муж опекал, как будто он ему не брат, а сын, ничего не добьешься, вернулась к себе.       Янко споткнулся о стоящий на дороге таз, с медным звоном его перевернув. Едва не согнулся от новой вспышки боли.       Из палатки высунулась Донка, молоденькая племянница баро, помогавшая по хозяйству, поскольку Яноро наотрез отказывался брать новую жену. Девушка на пару зим старше Янко, с жутковатым шрамом от случайного удара кнута на щеке и шее, всегда была аккуратна и внимательна. К младшему сыну дядюшки она относилась без трепета, спокойно, но сейчас, увидев бледное и шатающееся создание, вместо обычно бойкого юноши, Донка всплеснула руками и, подхватив его под локоть, потащила внутрь палатки.       — … пил, что ли, э? — девушка принюхалась. — Не пахнет. Тихо-тихо, ноги-то переставляй.       Янко слышал ее совсем смутно, сквозь дурноту. Знакомый до последней проплешины шатер вращался, предметы лезли под ноги, стреляли бликами по глазам, занавески перекрывали такой нужный сейчас воздух. Донка с трудом доволокла Янко до лежанки, сгрузила абы как и нахмурилась, уперев руки в бедра:       — Съел чаво не то?       Янко потряс головой.       — Значит не жрал весь день, — заключила Донка. — Лежи. Скоро ужин. Отец велел быть, у него к тебе разговор.       Янко застонал. Только этого сейчас не хватало. Рука снова зачесалась, он сунул ее под одеяло и завозил по жесткой ткани. Вокруг клубился запах еды, заставляя желудок сжиматься то от голода, то от дурноты. Донка постояла, вздохнула, прикрыв мычащего в подушку Янко чем под руку попало, и вернулась к готовке.       Он то проваливался в дрему, то выныривал, следуя за звуком меняющихся голосов. Заглядывала Рада, снова в поисках Шуко, что-то прошипела в сторону Янко. Треснула ветка, мимо кто-то прошел, а следом пробежал.       Тело горело, жар поднимался волнами, сменяясь ознобом. Иногда отпускало, на самой границе сна, и тогда чудились странные, совсем неуместные звуки: рычание, слова на незнакомом языке и шорох… трение камня о песок, только во много громче. Словно Янко сам маленькая песчинка, и все вокруг движется, постоянно меняется, затягивая в водоворот.       Сколько прошло времени, Янко не помнил. В себя его привел резкий голос отца и ощутимый пинок.       Яноро недовольно хмурился:       — Вставай, — холодно приказал он, уходя к огню.       Янко кое-как подперся локтем. Голова раскалывалась, тело пылало, а руки и ноги казались ледяными и плохо слушались.       У костра расположился Шуко, с улыбкой шептавший что-то жене на ухо. В холодных глазах девушки медленно таял последний лед. Никто не знал как, но старшему брату удавалось всегда выйти сухим из воды, если дело касалось женщин. Любых. Везде. Донка хлопотала у стола, нарезая хлеб.       Янко тяжело сглотнул и уселся на свое место. Баро устроился напротив, с прищуром разглядывая непутевое чадо. Тот как раз неловко взял миску, покосился на содержимое и опустил на колени, не прикоснувшись к ложке.       — Что, уже и еда в моем доме не та? — Яноро мрачно пыхнул трубкой, прикрыв один глаз.       Янко сцепил зубы. Не хватало сил даже огрызнуться, все уходили на попытки удержать скачущий желудок.       — Значит так, — Яноро глубоко затянулся, ткнул чубуком в младшего сына. — Либо ты бросаешь маяться ерундой и начинаешь делать то, что сказано, либо…       Миска скатилась, обжигая густым варевом. Янко даже не почувствовал новой боли. Все затмила пульсация в голове. Словно что-то разрывало изнутри, растаскивало по косточке, стремясь выбраться наружу. В ушах грянул истошный крик…                     Истошный женский крик прокатился эхом по пустому коридору и оборвался бульканьем. Оказавшиеся недалеко два стражника дернулись, хватаясь за оружие. На лестнице затопали сапоги, а в конце этого длинного и прямого, как королевский указ, коридора, со стуком распахнулась дверь, пропуская полуголого Ласло.       Факелы поколебались и замерли, роняя искры. Узкое пространство заполнили люди.       Крик не повторился. Зато вместо него отчетливо послышался низкий рык довольного хищника, поймавшего добычу. Что-то глухо ударило в стену.       Арбалетчики рассыпались полукругом. По дальней лестнице поднялись еще пятеро в полных доспехах, вооруженные тяжелыми алебардами.       — Тебе не кажется, что удивлены здесь только мы? — шепотом спросил Тео, выходя из комнаты в нижней рубахе, но с полным колчаном и опущенным, готовым луком.       Следом за спину Ласло скользнул рыжий, держа на отлете короткий клинок. Пояс с кинжалами он накинул прямо поперек голой груди.       — Фабо, не двигайся, — приказал помощник принца. — Надо понять, что происходит.       Возникшему следующему свидетелю непонятного уже не удивился ни сам Лаци, ни прикрывавшие его Матео и Фабиан. Граф Ливареш, в коротком уплотненном нагруднике, остановился за цепочкой тяжелых стрелков и напряженно замер.       — Что вы тут делаете, граф? — свистящим шепотом спросил Ласло, хмуро глядя на Ливареша и прислушиваясь.       В комнате принца снова тяжело забухало и вдруг начало ломиться в дверь. Во все стороны брызнули деревянные щепки. Толстые, укрепленные железом доски выгнулись, косяк своротило, дверь вырвало с петель и отбросило, накрыв двух стражников, которым и увернуться было некуда.       Фабиан попробовал шагнуть вперед, но Лаци ткнул его локтем. Ответа графа уже не ждали, вглядываясь сквозь оседавшую пыль внутрь комнаты. Сквозь развороченные двери хорошо было видно полную разруху в спальне, поломанную мебель, сорванные занавеси, клочья простыней… и мертвое тело девушки, согревавшей этой ночью постель принца.       Ливареш что-то пробормотал. Ласло не расслышал, а спрашивать стало некогда. Тео вытянул шею, пытаясь увидеть, кто еще живой или не живой остался в комнатах, но его тут же дернули назад. Через порог, стоящий дыбом, вывернутым деревянным нутром, потекло черное и шипящее. Похожее на деготь и песок одновременно, странное — и явно живое.       Сверху под потолком грохнуло, заворчало, послышался удар мягких лап по полу и… в коридор вышла тварь.       Ласло потер глаз, выругался, сплюнул и попытался вспомнить, каким там богам надо молиться, если встретил зверя из пекла.       Тварь переступила. Очертания тела плохо держали форму, они то расползались черно-рыжим песком, то снова сплетались четким абрисом мощного туловища, когтистых широких лап. С морды капала кровь.       Плавным прыжком тварь переместилась — стоящие ближе всех стражники, те самые двое, что подошли первыми, мешками повалились на пол. Один лишился головы, второй фонтаном крови оросил стену и зверя. Тварь довольно оскалила крупные, похожие на львиные, но куда острее, клыки и облизнулась. На замерших людей уставились сапфирово-синие глаза.       Фабо нервно дернул рукой, закрывая Лаци и с тревогой слушая тихое, едва уловимое рычание от него тоже. Не только в принце спала сила, но об этом предпочитали не говорить лишний раз. И если сейчас Венцель не возьмет под контроль свое когтистое продолжение, возможно, Лаци тоже придется бороться с распоясавшимся хищником. А если сами твари сцепятся, то мертвых будет куда больше.       Тео держал лук опущенным, стоя за плечом Ласло, и не сводил со зверя глаз.       — Если он нападет… — шепнул рыжий Фабиан, осторожно вытягивая второй кинжал.       — Если он нападет, я успею только рыкнуть, — огрызнулся Лаци. — Моя сила не станет воевать с ним. Не дергайтесь, и не вздумай стрелять, Тео. Стрелы ему как комариный укус. А вот наши головы на место не прирастают.       — А жаль, — хмыкнул Фабо, и у Ласло дернулась в нервной ухмылке щека.       — И как его остановить? — спросил Матео.       — Нам — никак, — Лаци обернулся на Ливареша; тот не смотрел на зверя, а напряженно высматривал что-то в спальне.       Бездыханное тело принца? Ласло очень надеялся, что графа ждет глубокое разочарование, но ужасно волновался, так как Ливареш слыл если не серым кардиналом двора, то фигурой влиятельной и предпочитал проворачивать все тихо, под прикрытием ночи и руками кого-нибудь другого. Он стоял за старым королем, поглядывая то на старшего наследника, то на младшего, выбирая, кто слабее. И если граф в доспехе и без следов сна появился на королевской половине в тот момент, когда зверь получил свободу, Лаци был готов спорить на собственную тварь, которая сейчас ворочалась и недовольно рычала в сторону людей, что Ливареш основательно приложил руку к происходящему.       — Если его высочество мертв… — Фабиан шипел на ухо, намекая на то, что они и так прекрасно знали.       Они вчетвером разбирали старые записи о том, когда магия еще только пришла в этот мир. Ее называли проклятием и по сей день, но научились жить рядом с теми, кто ею обладал.       — Где принц? — громко спросил Ливареш, и тварь шагнула ближе, заинтересованно поводя окровавленной мордой.       Нападать она больше не спешила, только брезгливо облизывалась.                     Боль перестала грызть, теперь она жгла. Янко ничего не видел, все стало темным, только обступали бледные тени. Они разевали бесплотные рты, тянули руки. Где-то на краю того, что раньше было его телом, зудели царапины. Пекло, мешало, хотелось избавиться от узкой полоски металла, но никак не выходило.       А потом голову затопил торжествующий грохот-рык.       — Смотрите, глаза! — вскрикнула Рада.       Глаза Янко были широко распахнуты, от жгучей черноты не осталось следа — все затянуто молочным бельмом, словно у слепца.       Он содрогался уже даже не в ознобе, а в припадке. Одеяло, в которое его закутал Шуко, пытаясь то ли согреть, то ли связать им, полетело прочь, Янко лихорадочно царапал запястье, раздирая кожу в кровь.       Шуко схватил брата за плечи, потом за руку, не давая себя калечить. В голове роились сотни мыслей, он встряхивал воспоминания прошедшего дня как перину, выискивая единственную колючку, которая…       — Браслет!       Яноро подцепил браслет, дернул, но упрямое украшение только ехидно зазвенело подвесами, скользя по мокрой и липкой от крови и пота коже. Рада, подчиняясь жесту мужа, перехватила юношу поперек груди, чтобы не бился в припадке головой. Донка одними губами шептала молитву, прижимая руки к груди.       — Если с браслетом кто-то говорил… — Шуко выразительно покосился на бледного отца.       — Но он всегда был невосприимчив к заговорам, — возразил Яноро на недосказанный вопрос. — Я проверял.       Шуко глянул на отца, как на сумасшедшего. Янко вскрикнул, попытался вывернуться. Рада навалилась изо всех сил, беззвучно поминая нехорошим словом вечные проблемы от младшего брата мужа.       — А если на магии? — Шуко тоже попытался содрать проклятый браслет, но тот упорно отказывался поддаваться даже кончику лезвия. — Если он так же… как мама…       Яноро заскрипел зубами. Он и старший сын слишком хорошо помнили, в отличие от маленького Янко, как ушла Зора. Жена баро, пусть и не отличалась крепким здоровьем, начала чахнуть по совершенно непонятным причинам, а когда разобрались… стало хуже. Потому что догадаться, что молодая женщина попросту не переносит магию, что ни один заговор и настой не поможет… впрочем, раньше всех это поняла одна из хлопотавших. И промолчала. Взамен на старую обиду сделала так, что Зоре не смог помочь уже никто. Единственное, что спасло потом женщину от расправы — побег из табора.       — Никто не посмеет! — отрезал баро. — Никто в таборе не ослушается моего слова, а запрет я не снимал.       — А если не в таборе? — вдруг вмешалась Рада, заработав злой взгляд.       Но Шуко согласно закивал:       — В городе всегда есть знахарка. Там твое слово ничего не значит. Если кто из девчонок, которых он отбрил и не заметил, решился на… Дея!       Донка вдруг звонко ойкнула, но никто не услышал, потому что Янко в очередной раз выгнулся и захрипел. Изо рта пузырями пошла белая пена пополам с желчью.       — Зови, — сквозь зубы сплюнул баро, переворачивая младшего сына на бок и всовывая ему между зубов обухом лезвие ножа.       Оставив отца и женщин — Рада пристально смотрела на Донку, но ничего не говорила, — Шуко высунулся наружу и звонко свистнул. Один из его ребят, таких же молодых и крепких, тут же подскочил, сонно почесывая живот, удивленно выслушал, но кивнул и скрылся между палатками.       Кто-то громко заговорил рядом, тявкнула собака. Голоса становились громче и вдруг затихли. Шуко ждал, нетерпеливо притоптывая.       Из темноты соткалась фигура давешнего помощника, держащего за тонкую руку насмерть перепуганную девчонку. Следом шла встревоженная Вайолка, непонимающая, переживающая за дочь. За ее спиной мрачно возвышался Василь, ее второй муж и приемный отец Деи.       — Что стряслось? — хмуро спросил кузнец, складывая ручищи на широкой груди.       — Дея ходила в город? — спросил Шуко, глядя на сжавшуюся в комок девочку.       — Насколько я знаю, нет, — Василь посмотрел на жену, а вот Вайолка внимательно глядела на дочь.       — Говори, — строго велела она, и девочка совсем сникла.       Из палатки послышался стон, а затем вой. Вой зверя, которого терзает невыносимая боль.                     Сознание уплывало, но никак не темнело. Янко видел тени людей, чувствовал их запах — страха, боли. Запах свежей крови, от которого желудок сжимался, выдавливая все содержимое наверх, хотя его толком и не было.       Янко задыхался. Руку словно жарили на медленном огне. И все время кто-то рычал и звал. Не по имени, но Янко точно знал, что звали именно его. Тянуло, словно невидимое существо дергало нить, неразрывно их связывающую.                     — Где Венцель? — повторил Ливареш, двигаясь медленно, держа меч наготове.       Стоило ему подойти на десять шагов, как зверь оскалился и зарычал.       — Сохрани нас господь! — вдруг прошептал ни во что не верящий рыжий.       Ласло отшатнулся, отступил, утаскивая за собой Матео. Зверь внутри него издал слабое шипение, не решаясь противостоять тому, кто много сильнее. Фабиан развернулся, прикрывая обоих.       Из комнаты, пошатываясь и цепляясь за стены, вышел принц. В широко распахнутых глазах Венцеля клубилось молочное марево. Из носа и рта текла кровь. Но он был жив и стоял на ногах.       На изорванной в клочья сорочке пузырилась слизь. Упершись рукой в стену, Венцель содрал остатки рубашки. Ткань тут же почернела, скукожилась, изошла темной жижей.       Тварь, обернувшись, ощерилась на хозяина. Очертания изменились, на миг показали хлещущий мощный хвост и тут же осыпались, оставляя лишь перетекающий черным песком контур тела.       — Назад! — хрипло приказал принц.       Тео плавно отвел руку, натягивая тетиву. Зверь тут же припал на передние лапы и глухо заворчал. Венцель закашлялся, сплевывая кровь.       — Назад! — повторил он твердо, чуть громче, пытаясь выпрямиться.       В коридор влетела пятерка тяжелых арбалетчиков. Они синхронно встали на колено, вскинули заряженное тяжелыми болтами оружие. Ласло переместился, закрывая собой обзор.       — Прочь! — крикнул Ливареш. — Огонь!       — Нет!       Тео встал спиной к стене, готовый стрелять в любую сторону.       Тварь зарычала громче.       Венцель болезненно зажмурился, с размаху ударил в остатки деревянного косяка, изо всех сил стараясь удержать контроль.       — Вы сделаете только хуже, — быстро заговорил Ласло, обращаясь больше к арбалетчикам, чем к обезумевшему графу. — Тварь без хозяина к утру сожрет весь замок.       Мужчины замерли, переглянулись. Кто-то хмурился; один снял палец со спускового крючка.       У Ливареша дернулась щека. Он вырвал арбалет у ближайшего воина, перекинул на руку и выстрелил, практически не целясь, в неподвижную мишень.       В принца.                     Дея сжалась, панически пытаясь высвободить руку из крепкой ладони. У Василя задергались желваки.       — Ходила к кому-то? — снова спросил Шуко, теряя терпение.       — Я... всего лишь… — по щекам Деи покатились крупные слезы, она вздрогнула всем телом, когда Янко снова завыл. — Я хотела, чтобы он смотрел на меня…       Вайолка закатила глаза и совсем по-мужски ругнулась. Держащий девочку мужчина криво ухмыльнулся, но тут же снова нахмурился — боли в новом вое было еще больше. Она чувствовалась даже так, на расстоянии. С краю табора заскулила собака. Испуганно заржали лошади.       — Это потому ты побрякушку ту прятала? — снова вмешалась Вайолка. — Знала, что дурь в голове у девки, но что настолько!       — Что на браслете? — спросил Василь.       Девочка в ужасе зажала рот и только тряслась. Шуко замахнулся, но одумался, присел на корточки, взял ледяные ладони девочки в свои, глядя на нее как можно спокойнее и ласковей, хотя и вертелось много чего на языке.       — Дея, вдруг его еще можно спасти. Что ты делала с браслетом?       — Приворот, — едва слышно выдавила Дея и зарыдала. — На м… магии. Обычными не получалось…       — Ждите здесь, — Шуко схватил девочку и поволок в палатку.       Яноро, держащий на коленях голову Янко, нахмурился, обдал Дею ледяной злостью.       — Пусть попробует снять браслет, — сказал Шуко, краем уха улавливая недовольный разговор Василя и Вайолки. Оба пытались пройти следом в палатку баро за дочерью, но их не пустили.       Донка старательно отворачивалась от девочки. Она сидела теперь рядом с Радой, держа таз с холодной водой. Жена Шуко обтирала Янко рот. Слюна уже стала розовой.       Дея подошла, через силу передвигая ноги, с ужасом разглядывая Янко. Тот больше не метался, только слабо вздрагивал. Слепые глаза были широко распахнуты, природную смуглость кожи сменила восковая бледность. Под прицелом взглядов девочка наклонилась, но колени подкосились, и она рухнула рядом с лежанкой.       С браслетом ничего не вышло. Сколько бы Дея ни пыталась, сначала неловко, потом зло, с отчаянной настойчивостью дергая застежку, серебряная полоска держалась, как живая.       Вайолка все же ворвалась, тяжело дыша, готовая защищать своего ребенка. Баро только махнул устало. Женщина замерла, увидев Янко. Рада молча покачала головой.       Янко заскрипел зубами, мучительно выгнулся, отталкивая Дею от себя. Его заколотило, как на повозке, мчавшейся по ухабам. Изо рта снова пошла кровавая пена.       — Ему хуже, — Рада глянула на мужа. — От Деи ему становится хуже. Браслет все равно не снять… уводи ее!       Шуко оскалился, понимая, что Рада права — и они снова в тупике. Яноро переложил голову сына на подушку, подошел к трясущейся девочке, навис грозно.       — Кто делал приворот? — зло спросил он, сжимая рукоять кинжала на поясе.       Дея в ужасе засучила ногами, пытаясь отползти под защиту бледной как смерть матери, замотала головой.       — Кто?! — повысил голос баро.       — Я не знаю имени, — залепетала девочка. — Мне сказали, она помогает... живет в городе. Я не знала, что так получится. Я не хотела! Простите! Я только…       Шуко с отцом переглянулись. Совпадение? Или кто-то намеренно отправил девочку к неизвестной женщине, и может ли она быть… Янко застонал глуше, тише.                     Болт с чавканьем увяз в плече Венцеля. Тот глухо рявкнул, и тварь вторила хозяину, разворачиваясь всем телом. Арбалетчики дали залп, спасая собственные жизни, но зверю они были без надобности. Стрелы прошли сквозь рассыпавшееся черным песком тело, а одну тварь сбила хвостом, вогнала в пол, не давая попасть в принца. Лаци преградил путь дернувшимся стражникам, а Тео плавно вскинул лук, стреляя по ногам арбалетчикам, недвусмысленно намекая, что перезаряжать арбалеты не надо. Фабо закрыл собой лучнику спину, ощетиниваясь кинжалами.       Тварь пробежала по стене и упала на Ливареша, одновременно проступая всей тушей. По лоснящейся шкуре пробегали блики от факелов, словно тварь состояла из постоянно движущихся крохотных частичек. Граф закричал, пытаясь достать зверя мечом. Венцель вдруг мертвенно улыбнулся, покачнувшись.       Лаци, наплевав на людей — те были настолько поражены, оставшись в живых, что все равно не спешили заново ломиться в бой, — бросился к принцу. Зверь внутри заворчал, но не стал рваться.       — Ты…       — Я почти ничего не вижу, — Венцель крепко сжал подставленную руку. — И не чувствую силы. Когда тварь на свободе, она забирает ее с собой.       — Но загнать ее обратно ты сможешь?       Граф орал не переставая — зверь прижимал его к полу, рассматривая словно игрушку, и скалил клыки. Вдруг он повернул морду и рыкнул. Лаци был готов голову заложить, что вопросительно.       Венцель растянул окровавленные губы в звериной ухмылке, показав зубы.       — Взять! — прошептал принц, и тварь, радостно взревев, клацнула челюстями.       Прянув обратно с добычей, она сплюнула голову графа под ноги несколько обалдевшему от такого подарка Лаци и замерла, принюхиваясь, высоко задрав морду. Стоило Фабо двинуть рукой, зверь недовольно дернул ухом, обернулся на него, на Тео и приподнял верхнюю губу, демонстрируя аргумент к тишине. Люди вокруг так и оставались замершими в нелепых позах. И все смотрели на безголовое тело…       Венцель выпрямился; кровь теперь текла и по боку, принц благоразумно не стал выдирать из плеча болт.       — Назад, — так же тихо, но твердо скомандовал он, едва шевеля побелевшими губами.       Тварь заворчала. Уже не так яростно, скорее смиренно. Повела носом, в последний раз принюхиваясь. А затем вспрыгнула на стену, оттуда на потолок и со всего маху врезалась в принца.       Венцель покачнулся, обрушился спиной на уцелевшие остатки косяка. Глаза вновь стали синими и осмысленными, а от твари остались следы когтей и запах свежей крови. В тот же миг все в коридоре согнулись, судорожно кашляя и клонясь к полу, придавленные силой, уже подконтрольной разгневанному человеку. Она прокатилась бурной волной далеко за пределы замка.       — Прочь! — сухо рявкнул принц. — Лаци, пусть твои люди проследят, чтобы ни один язык не болтал о сегодняшней ночи. Уберите мертвых… нет, не графа. Он должен лежать здесь до прихода короля.                     К исходу ночи Янко мог едва слышно стонать. Он бредил, беззвучно что-то шептал, руки беспрестанно двигались, пальцы то стискивали одеяло, то скрючивались, костенея.       Рада ушла к себе собрать травы. Любая попытка напоить Янко чем-то заканчивалась провалом — жидкость просто вытекала обратно, он не закашливался, не давился, просто все отвергал.       Донка сидела у потухшего очага, подобрав ноги и обхватив себя руками. Ее знобило. Яноро не отходил от сына, Шуко устроился сбоку, держа на коленях руку с браслетом, ехидно мерцавшим холодным блеском.       — Если найти ту знахарку… — Шуко кашлянул.       — Не поможет, — Яноро вдруг устало сгорбился и словно постарел на десяток лет. — Такие заклятия, как правило, нерушимы. Да и где ее искать? Пока мы перевернем город, стража похватает… утром, если… если Янко доживет до утра, вы отправитесь утром. Возьмите девчонку, покажет. И найдите того, кто ее надоумил.       Донка громко всхлипнула.       Баро тяжело поднялся.       — Ты что-то знаешь? — свистящим шепотом спросил он, подходя к племяннице.       — Я… я не знала, что так получится!       Мнимую тишину вспорол звук хлесткой пощечины. Яноро занес руку снова, но Шуко перехватил:       — Отец! Не сейчас, — он сел на корточки, крепко взял Донку за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Зачем?       — Я подумала, — Донка сглотнула, — всем будет спокойнее, если Янко женится… или хотя бы его сговорят. Я не знала, что ему будет плохо…       — Что за знахарка, откуда ты о ней узнала? — Шуко с опаской обернулся на отца, прекрасно понимая, что в гневе тот над собой не властен.       Донка вцепилась в волосы, поскуливая от страха и горя.       — Покойная тетка говорила… я не знала, Шуко, клянусь всем, что у меня есть, я не знала.       — Расскаж…       Снаружи, по совершенно ясному до того небу, прокатился гром. Янко вскрикнул, рванулся куда-то и вдруг затих, обмяк. Шуко и Яноро бросились к нему… но Янко дышал, спокойно и тихо, как дышат спящие.       Тренькнуло и зашуршало. Проклятый браслет на глазах рассыпался в труху. Она седым пеплом осела и разлетелась от сквозняка.

***

      Шуко первым ворвался в лавку и огляделся. Знахарка, или кем там была на самом деле та цыганка, собиралась в спешке. Всюду валялись вещи: одежда, тряпки, исписанные странными знаками, пучки трав. Сияли льдинками обломки разбитого хрустального шара.       — Никого нет, — отчитался Майло, чихая в локоть. — Все засыпано полынью. Как будто мы собак собрались вести.       — Мы нет, а вот инквизиторы — вполне, — Шуко ругнулся сквозь зубы и подошел к столу.       На истертой, исцарапанной поверхности лежали три карты рубашками вверх. Шуко подцепил их кончиком ножа, не рискуя прикасаться к чужой колоде. Карты зачастую мстительнее людей.       Башня. Влюбленные… Дьявол.       — Эй, глянь-кось! — позвал молодой цыган, из тех, кого не брали в город, и именно поэтому сейчас они, непремелькавшиеся страже, были особенно полезны.       Шуко двинулся следом. Оказалось, основное помещение лавки соединялось скрытой дверью с еще одной небольшой комнатой, что служила знахарке спальней. На кровати, на светлых, мятых простынях лежал труп. Шуко сразу узнал в иссушенной женщине Малу, ту самую цыганку, что «помогла» его матери и спаслась от смерти только бегством.       — Что ж, — зло сплюнул Шуко прямо на тело, — в этот раз сбежать тебе удалось только от меня.              

      — Куда же вы, мадам Ева, — низко пророкотал герцог, перешагивая порог будуара и давая знак своим людям перекрыть входы и выходы из уютного особняка.       Женщина вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и медленно повернулась к незваному гостю.       — За ошибки надо платить, — хмуро выдохнул герцог. — Но сначала, объясните, что произошло!       Ева вдруг улыбнулась. Так улыбаются обреченному смертнику, когда уже вынесен приговор и занесен топор палача.       — Ошибку совершили мы все. Вы — что посчитали носителя слабым и неспособным вернуть тварь под контроль, а я… я ошиблась, что не заметила привязки.       Женщина развернулась, подошла к кушетке и с достоинством на нее опустилась. Взяв графин со столика, невозмутимо налила себе вина, посмотрела сквозь тонкое стекло на игру красного.       — Вы позвали древнюю магию в этот мир, и ее что-то зацепило, — Ева снова улыбнулась, вздохнула и отпила. — Что-то дало время носителю поймать поводок и сжать его крепче.       Герцог во все глаза смотрел на маленькую женщину в черном платье.       — Вам не убить зверя, не прогнать. Можете попытать счастья и убить хозяина…       Ева вдруг мучительно выгнулась, выронив бокал.       — Не повезло вам, герцог, — просипела она, пытаясь вдохнуть ставший непослушным воздух, и расхохоталась.       Через два удара сердца женщина была мертва. Герцог, побледнев, смотрел на бездыханное тело и кусал губы.                     Янко сидел на берегу ручья, растирая замотанное тряпицей запястье. Слабость, словно он пролежал в лихорадке не ночь, а неделю, неприятно и непривычно холодила. В груди оставалось странное ощущение, как будто через него, через все тело, протягивают веревку. Словно она обвязана на шее скользящей петлей, и когда кто-то невидимый, лишь намеченный смутным и текучим высоким силуэтом, тянет, Янко становится нечем дышать. В ушах еще звучал очень далекий, не похожий ни на что рык.       Дымок и Вихрь наблюдали за хозяином, головами трясли и переглядываясь. Чем бы помочь? А покусаться и потом можно…