для тебя – вечность

В постели холодно. Атсуму натягивает одеяло на голые плечи, вглядываясь сквозь тьму комнаты на балкон. Взгляд мутнеет, голову все еще ведет от алкоголя, сонливость укутывает, но он противится ей. Не сводит глаз с черных кудрей и ссутулившейся фигуры. В худых длинных пальцах зажата сигарета, и ее огонек тлеет, когда бумаги касаются дрожащие губы. Конечно, Атсуму не видит этих деталей. В четвертом часу ночи их не различить, и лишь голые участки молочной кожи Сакусы рябеют в темноте, напоминая о своем присутствии. Но Атсуму не нужно видеть, чтобы знать. Знать, как тот сжимает бледные губы, прикусывая краешек сигареты. Как хмурит брови и щурит глаза, смаргивая нежеланные слезы. Как, восприимчивый к холоду, дрожит всем телом, но не находит в себе сил и желания вернуться за теплой одеждой и стоит там, подпирая перила балкона почти белыми руками, в одной футболке. Как касается дрожащими пальцами предплечий, потирая бледные порезы. Как бросает нечитаемые взгляды черных глаз на Атсуму и, встречаясь с темным золотом, отворачивается. Сакуса возвращается в их постель ближе к рассвету. От него пахнет сильной примесью сигарет и ночной прохлады. Он кутается в одеяло, не раздеваясь, и отворачивается к стене. Позволяет Атсуму прижаться к нему, уткнувшись кончиком носа в шею, проворошить пальцами черные кудри и прошептать на ухо тихое "спокойной ночи". Постель осыпает золотом солнечных лучей и обжигает привычным холодом. Атсуму мнет уставшие суставы и голыми ступнями идет на кухню. Сакуса стоит там, в прежней мятой футболке и шортах, опираясь на подоконник, и осторожно касается губами чашки. Кофе у него горький. Атсуму подходит ближе, и Сакуса смотрит на него рассеянным уставшим взглядом. Ресницы чуть подрагивают, и черные кудри все так же неряшливо падают на лицо. Атсуму смахивает их пальцами, невесомо касаясь бледной щеки, и Сакуса льнет к нему, отвечая на нежность. Кофе у него горький. И губы тоже отдают горечью, но Атсуму любит их и целует бархатисто и нежно, и, кажется, тает в родных объятиях, теряясь в ощущениях, путаясь в мыслях. Но Сакуса медленно отстраняется и улыбается виновато и печально. Он варит Атсуму кофе, обжаривает тосты, и они сидят в утренней тишине. Атсуму – за столом. Сакуса – на подоконнике. Он вновь курит, и выглядит совсем бледным и уставшим, и Атсуму прячет глаза. Допив кофе, он отвозит его на работу и едет в офис. Время без Сакусы не отдает ни горечью, ни сигаретами, ни ночной прохладой. Оно безвкусно. Атсуму: [может, посидим где-нибудь после работы?] Сакуса: [только если дома.] Атсуму: [мы могли бы сходить в кафе] Сакуса: [можешь сходить сам. я подожду дома.] Атсуму: [что насчет набережной?] Сакуса: [нет.] Атсуму: [а если парк?] [там прохладно и практически нет людей] Сакуса: [нет.] Атсуму: [мы могли бы полежать на траве] [там мало освещения и хорошо видно звезды] [вот ты можешь назвать все созвездия?] Сакуса: [нет.] Атсуму: [я покажу тебе] Сакуса: [да что тебе непонятно?! не хочу я никуда идти. я устал.] Ветер шумит в ушах. Атсуму спиной жмется к металлической перегородке на крыше и глубоко дышит, задирая голову к небу. Уже темнеет, мрак неспешно растворяется в бледной голубизне, но остается чистым. Сегодня будет видно звезды. Атсуму опускает голову, прячет лицо в ладонях и беззвучно вопит. Им было семнадцать, когда Сакуса согласился прогуляться с ним ночью. Тогда небо было безоблачным, и они, смущенные и очарованные, вглядывались в мерцающие небесные тела. Атсуму не знал ни одного созвездия, но пообещал выучить их и поделиться с Сакусой. Тот трепетно улыбнулся и прошептал тихое "буду ждать", и, кажется, тогда Атсуму влюбился. Атсуму затягивается, сжимая сигарету безымянным и средним пальцами, и все не поднимает взгляда. В одиночестве смотреть на звезды кажется ему неправильным. Им было восемнадцать, когда они впервые поцеловались. Тогда губы у Сакусы были сладкими, даже приторными, и, отстранившись, он покраснел, впившись потерянным взглядом в парня напротив, после чего вновь улыбнулся, широко и искреннее, и засмеялся, и Атсуму влюбился еще сильнее. Пепел осыпается на брюки. Атсуму смахивает его. Пальцы обжигает фильтром, и он морщится, прикусывая нижнюю губу. На худых руках Сакусы следы от ожогов смотрятся некрасиво, и даже сейчас, не видя красноватой кожи, Атсуму хочется стереть их. Им было двадцать два, когда они переехали в их квартиру. Небольшую, с одной спальней и одной на двоих мягкой кроватью. С широкими окнами и балконом. В их первый вечер совместной жизни они сидели там, под одним пледом, пили из горла вино и заливисто смеялись. Над головами раскидывался пылающий закат. Сакуса жался к нему, поглаживая холодными ладонями широкую спину Атсуму, неустанно целовал его, и тот отвечал ему на нежности, не смея отстраниться. Он трепетно касался губами его губ, пальцами вытирая слезы с щек Сакусы, и улыбался ему. Он знал, что тот плакал от счастья. Теперь он не знает. Не знает, почему Сакуса не спит ночами и курит в одиночестве на балконе. Не знает, почему больше не хочет встречать закат вместе с ним и слушать о созвездиях. Не знает, от чего Сакуса устал. Но Атсуму ощущает, что сам он устал тоже. Когда он возвращается в их квартиру, чувство не отпускает. Он медленно проходит в спальню, и Сакуса сидит там, подобрав ноги под себя, в его руках – открытая бутылка, и взгляд, рассеянный и притомленный, направлен куда-то за него, в беззвучную пустоту. Атсуму опускается рядом с ним, прижимаясь совсем близко, стараясь впитать присутствие Сакусы, ощутить его, но чувствует лишь то, как теряет его. – Меня уволили. Голос охрипший и провинившийся, и Сакуса, срываясь, плачет. Он прячется лицом на груди у Атсуму и трясется всем телом, пока тот обнимает его, путая пальцы в черных кудрях. Сакуса рвано дышит, всхлипывая, и сильнее прижимается к Атсуму. Он поднимает голову, смотрит на него потерянно и обреченно, тянется вперед, и его губы, соленые и горькие, отчаянно жмутся к губам Атсуму. И тот отвечает на его боль. Они засыпают вместе. – Я не понимаю, что со мной не так. Сакуса на балконе, но Атсуму слышит его продрогший голос. Он трет глаза, опуская босые ноги с кровати, и дрожит от холода, но неслышимо ступает наружу. Атсуму обнимает его со спины, путаясь пальцами с трясущимися пальцами Сакусы. – Когда все началось? Атсуму винит себя за то, что не увидел. Не осознал, что Сакуса изменился. – Не знаю, – он дышит отрывисто и тяжело и сильнее сжимает пальцы Атсуму. – Прости. Ветер совсем стих и не треплет черные кудри. Атсуму осторожно отходит в сторону, пальцами касаясь щек Сакусы и поворачивая того к себе. – За что? – За то, что был груб с тобой сегодня. – Все в порядке. Сакуса мотает головой, отворачиваясь. – Нет. Все не в порядке. И я не уверен, будет ли. Он не плачет, но его голос ломается, и Сакуса вновь прижимается к Атсуму. – Почему ты никогда не рассказывал, что тебе плохо? – Я думал, что справлюсь один, – Сакуса ведет плечами. – Но осознал, что не смогу. Я так устал. Хочу, чтобы все закончилось, но не могу оставить тебя. Хочу, чтобы ты был рядом. Пальцами вытирая слезы, Атсуму нежно целует его в висок. – Я рядом. И буду рядом столько, сколько тебе потребуется, и чуточку дольше. Сакуса тихо смеется. – Всего чуточку? – Нет, – Атсуму серьезно вглядывается в его заплаканное лицо. – Для тебя – вечность. У них нет вечности. Но время, отведенное им вселенной, они проведут рядом друг для друга. Ночь темная и тихая, и они сидят на балконе, укутанные одним пледом, греясь в родных объятиях, сцепляя пальцы, боясь не успеть насладиться близостью. Им вновь двадцать два, и они снова влюблены. – Атсуму? Глаза, черные и уставшие, так близко, что Атсуму в них тонет. – Что такое? – Расскажешь мне о созвездиях? Сакуса отводит взгляд, поднимая голову к ночному усыпанному миллиардами звезд небу, черные кудри мягко падают на лицо, губы чуть сжимаются и дрожат, на бледных щеках выступает румянец, а глаза, глубокие и обнадеженные, блестят. И Атсуму готов поклясться. Он влюбляется навсегда.