От общего к частному

Арсений не особенно верит в любовь с первого взгляда, разве что в симпатию или желание потрахаться, а вот со взаимной неприязнью с первого слова сталкивается лично. Едва только зайдя в квартиру, Шастун с порога корчит непонятную мину и озадаченно спрашивает: — Ты чё, из этих? Брови Арсения подлетают вверх так, что глазные патчи съезжают по лицу вниз, приходится ловить. Хотя вообще-то на нём увлажняющая маска, только-только начавшая подсыхать, и любые поползновения мимики сейчас неуместны. — Из каких? — отзывается Арсений. Губами он шевелит едва-едва, так что приходится передавать всю свою презрительность исключительно голосом. Но — спасибо театральному училищу и ещё семи годам актёрства сверху, — удаётся это на славу. Антон многозначительно хмыкает, небрежно бросает рюкзак в прихожей и снимает кроссовки, безжалостно сминая задники. Это ещё ладно, Арсению глубоко плевать на чужую обувь, но свои кроссовки он сбрасывает с ноги так, что они встают поперёк прохода. — Ну, показывай хоромы, — требует Шастун, улыбаясь от уха до уха. Эта улыбка врезается Арсению в память и с тех пор снится в кошмарах — наглая, самоуверенная, полная чувства собственного превосходства. Если бы не отчаянная, близкая к катастрофе жизненная ситуация, Арсений бы никогда не согласился делить с Антоном квартиру. Но предыдущий сосед съехал — Серёжа вдруг решил остепениться и перебрался жить к своей девушке, — а скромной театральной зарплаты не хватало на то, чтобы покрывать расходы на двушку в неплохом районе недалеко от метро. Можно было, конечно, переехать, но это бы означало необходимость понизить собственный уровень комфорта, а к таким жертвам Арсений был не готов. Антон даже был не единственным кандидатом, но, к сожалению, остальные либо слились сами, либо были безжалостно слиты Арсением: он не собирался жить в одной квартире с торчком или сектанткой, уже больно он был далёк как от наркотиков, так и от религии. Шастун пришёл в числе последних, когда сроки по оплате аренды уже поджимали, и у Арсения просто не оставалось другого выхода. Тогда, в самом начале, он ещё наивно думал, что первое впечатление обманчиво, что они подружатся. Антон был младше на восемь лет и ещё только учился на третьем курсе, но такая мелочь, как разница в возрасте, Арсения никогда не смущала. Раньше. Оказалось, что они не сходились буквально во всём. Арсений слишком громко слушал музыку, Антон слишком громко орал за компьютером, покрывая благим матом и противников, и союзников, и ещё непременно обещая сделать что-то непристойное с матерями и тех, и других. Арсений ненавидел мыть за собой посуду сразу же, Антон разбрасывал по всей квартире носки, умудряясь оставлять их даже, блядь, на балконе. Арсений следил за фигурой и питанием, а Антон не видел ничего страшного в том, чтобы сожрать последние овощи в холодильнике, даже если покупал их не сам. И если бы всё дело было исключительно в бытовых мелочах, это бы ещё можно было пережить. Но нет, даже в спокойные дни, когда все носки были убраны, посуда помыта, а Арсений имел счастье бодро жевать свой салат, один только вид Шастуна вызывал злобный зубной скрежет. Послушав стенания Арсения, Серёжа многозначительно хмыкнул и вполне себе резонно спросил, мол, если всё так плохо, нахрена ты продолжаешь жрать кактус, выгони его или сам съедь. И вот тут-то была загвоздка. Где-то спустя месяца три прохладного нейтралитета, перемежающегося вспышками презрения и раздражения, Арсений вдруг понимает: ему это нравится. Не то чтобы устраивает, но, скорее, всё происходящее вызывает у него здоровый азарт, когда постебать ближнего своего с утра заряжает на весь день. Их с Шастуном насмешки друг над другом временами были даже забавными, особенно когда начиналась война за самое оригинальное оскорбление или они вдруг в течение недели устраивали друг другу пакости: ну там, поменяют соль с сахаром или измажут лицо ночью зубной пастой. Наверное, дело было в том, что с любыми подколами и насмешками они никогда не переходили ту самую невидимую грань, за которой — уже перебор. Арсений и сам не лез, когда чувствовал, что настроение Антона к этому, мягко говоря, не располагает. И Шастун каким-то непостижимым образом улавливал, когда от Арсения лучше отстать с шутками и пранками. Удивительно, как некоторые люди в жизни Арсения делали ему больно, даже не пытаясь, а Антон, искренне желающий насолить ближнему своему, умел в нужный момент отступить и заткнуться. И всё бы, наверное, замечательно, если бы в один прекрасный день Арсений не обнаруживает, что его собственные сны с участием Шастуна постепенно переходят из кошмаров в ту самую категорию, от которых просыпаешься посреди ночи со стояком — спасибо, что не на влажных простынях. И даже причина таких мыслей, пусть и подспудных, ясна. Антону только недавно исполнилось двадцать, у него — полный энергии организм и необходимость эту энергию куда-то выплёскивать. Причём, судя по всему, в школе у противоположного пола Шастун особой популярностью не пользовался, а вот в университете что-то резко изменилось: то ли окружение поспособствовало, то ли Антон с возрастом стал краше, но отбою от женского пола у него не было. И Шастун это активно эксплуатировал. Для Арсения всё очевидно: у Антона наступил тот самый идеальный период, когда неуёмное желание заниматься сексом где угодно, с кем угодно и когда угодно совпадает с собственной привлекательностью. Люди к нему тянутся, ведутся то ли на обаятельную внешность, то ли на бешеную харизму, то ли на всё вместе. Почему среди них оказывается сам Арсений — конечно, вопрос. Может быть, потому что частенько своих пассий Антон водит к ним домой. Старается, конечно, не палиться лишний раз, но Арсений не слепой и уж тем более не глухой и прекрасно слышит сдвоенные стоны за стенкой — женские и мужские. Пару раз он сталкивается с избранницами Антона по пути из ванной, скомканно здоровается и ретируется к себе. Однажды даже наблюдает душещипательную картину: Арсений в то прекрасное воскресное утро сидит на кухне, прихлёбывая кофе, а Шастун вываливается из своей комнаты — помятый, зевающий и почему-то в одних только штанах. При виде его Арсений кривит морду лица, закатывает глаза и советует: — Спрятал бы и не позорился. Антон даже выпадает из полудрёмы, смотрит на него обвиняюще и обиженно. — Ебать, не все тут задроты по части фигуры, уж извини, — огрызается он, наливая себе кипятка в кружку. — Причём тут фигура? — фыркает Арсений. — Ты в зеркало на себя посмотри, у тебя как будто сыпь. Антон вместо похода в ванную разглядывает себя в мутном отражении стеклянного шкафа, а когда замечает хаотичную россыпь засосов по всему телу, то довольно усмехается. — Не завидуй, Арсень Сергеич. — Да было бы чему. — Арсений сёрбает свой кофе особенно громко, специально, чтобы позлить — Антона это бесит. — Тому, что у тебя там не человек, а пылесос с разными насадками? Наверное, если бы девушки Шастуна задерживались у него чуть дольше, чем на одну-две ночи, он бы оскорбился и заступился, а так только усмехается рассеянно. — Ну, сосёт заебись, этого не отнять. Призвав на помощь весь свой актёрский талант, Арсений показушно давит рвотный позыв и, подхватив свою чашку, уходит к себе. И совсем даже не представляет, какое лицо делает Шастун, когда ему отсасывают. Это всё входит в привычную, даже чем-то успокаивающую колею. Арсений совсем чуточку пиздострадает, но с откровениями не лезет — если судить по количеству прошедших через их квартиру женщин, Антон гетеросексуален до мозга костей. Да и шуточки он иногда откалывает на грани фола — Арсений не признавался ему в своей ориентации, но Антон, наверное, уже догадался. А потом и догадываться не приходится: разочаровавшись в жизни и в проклятых натуралах, Арсений приводит мужика домой. Мужик был так себе, Арсений подцепил его в клубе и не рассчитывает ни на что серьёзное, да и вообще — всё это выступление затеяно исключительно ради того, чтобы проверить реакцию Шастуна, потому что спрашивать в лицо было стрёмно, да и не в духе их отношений. Антон с утра сидит на кухне — это, видимо, с недавних пор их общая зона для засады, — и гаденько улыбается. — А я думал, чего у тебя все джинсы с дырками на коленках, а оно вон что… — Завались, — бубнит Арсений. На кухне повисает спокойная, уютная тишина: Антон ковыряется в телефоне, Арсений заваривает кофе и старается не думать о том, что в кровати его ждёт парень, у которого он знает только имя и размер члена. Кофе Арсений заваривает на три порции: себе с сахаром и молоком, без всего Антону, а что наливать в третью буквально высчитывает на «эники-бэники». Оставляет Шастуну его чашку и удаляется с гордым видом, слыша летящее в спину насмешливое: — Мягкой посадки. — Иди в жопу, — отзывается Арсений лениво. Очередная ремарка Шастуна доносится уже через закрытую дверь спальни: — Так там занято! И везде-то ему нужно было оставить за собой последнее слово. Каким-то непостижимым для Арсения образом Антон умудряется затесаться в компанию его друзей. Не в том смысле, что они становятся друзьями, а в смысле: друзья Арсения оказываются подлыми предателями и затаскивают Шастуна в свою тусовку, несмотря на то, что сам Арсений упирается руками и ногами. И вот они с Антоном уже проводят время вместе не только дома, а ещё зачем-то за его пределами. Справедливости ради, на таких вот дружеских посиделках они как раз расходятся в разные стороны, а если и сходятся, то обязательно собачатся по поводу и без, получая от приятелей в насмешку комментарии в духе «вы как будто женаты уже лет десять». Зато, словно в пику этому, неожиданно проводят совместные вечера дома — очень редко и не отставляя при в этом в сторону привычку цапаться каждой репликой. Выбор фильма для совместного просмотра заканчивается скандалом: Антон выбирает либо боевик, либо комедию, но и то, и то всегда лишено смысловой нагрузки, а Арсений — фанат арт-хауса и французских фильмов. В итоге фильмы Антона оказываются тупыми, фильмы Арсения — заумными и нудными. Они вдруг сходятся на советском кино, и на протяжении всего «Служебного романа» на удивление единодушно молчат, уставившись в экран телевизора. Когда Антон вдруг зовёт его в бар, Арсений соглашается, почему-то решив, что речь идёт о встрече в компании. Но никакой компании, кроме, собственно, компании Шастуна явно не планируется: в баре шумно, душно, основной контингент явно не старше двадцати, а ценник на алкоголь такой, что невольно задумываешься, как дорога тебе жизнь. И всё бы ничего, Арсений тоже когда-то был студентом, да и сейчас, в бытность актёром, зарабатывал не то чтобы золотые горы. Да, пришлось задавить свой снобизм, чтобы притронуться к местным коктейлям, а вместо одного выпить аж три — настолько сильно они были разбавлены — но после этого даже музыка начинает казаться уже не такой дурацкой. Арсений уходит в толпу, наслаждаясь танцами и, в общем-то, вполне себе неплохо проводит время, вот только когда возвращается к барной стойке, видит Шастуна в компании двух девиц. И внутренняя чуйка подсказывает Арсению, что за половые связи с любой из них грозит лишение свободы на срок от восьми до пятнадцати лет. Сперва он думает не вмешиваться — Антон большой мальчик, наверное, сам знает, куда не стоит лезть. Но пока Арсений заказывает у бармена очередной дешёвый коктейль, краем уха он прислушивается к разговору и понимает: девицы явно настроены решительно, а долбоёб-Шастун от перспективы секса втроём уже совсем поплыл. Ясно, нихуя Антон не знает. — Девочки, вы его простите, — елейным голоском произносит Арсений, придвигаясь ближе и по-хозяйки обхватывая Шастуна вокруг талии, — он вечно забывает сказать про то, что мы с ним — геи. Надавал вам тут ложных надежд, да, сладкий? Ни с одним из своих парней — долгоиграющих или не очень, — Арсений так не общался, но, заметив перекошенное лицо Антона, подбавляет в голос сахара, улыбку растягивает от уха до уха и соблазнительно выпячивает вбок одно бедро, чтобы жопа казалась больше. — Ты чё несёшь? — нервно и зло шипит Шастун, пытаясь вырваться из его хватки, но Арсений держит крепко. — Ну, пупсик, ладно тебе, — сюсюкает Арсений и кладёт голову на Антоново плечо. Шастун хватает ртом воздух и явно пытается сначала перестать охуевать, а потом оправдаться, но подкатывающим и слегка пьяненьким девицам такого придурошного шоу хватает с головой — они переглядываются, пожимают плечами и отчаливают в толпу. Вот и молодцы, такие юные, а уже такие мудрые. Едва они только исчезают среди танцующих, Арсений отстраняется и перестаёт натягивать на лицо выражение влюблённого дебила. — И что это, блядь, было? — спрашивает Антон уже почему-то не зло, а скорее обречённо. — Это месть за что-то? За то, что я твой йогурт сожрал? — Ты сожрал мой йогурт?! — А, не за это. — Шастун даже имеет совесть выглядеть слегка виноватым. — А за что тогда? Уже распалённый Арсений пихает ему в руки услужливо поданную барменом бутылку пива и бурчит: — За всё хорошее. Они обе — несовершеннолетние, ты понятия не имеешь, кто они и каких последствий ждать. Попробуй иногда головой думать, а не членом, окей? Вопреки ожиданиям Арсения Шастун не продолжает гневно пыхтеть, а расплывается в улыбке. — Ой, а что это, ты обо мне заботишься, что ли? Арсе-е-ени-и-ий. Когда Антон приобнимает его за плечо одной рукой и притягивает к себе, Арсений зажмуривается и старается дышать ртом — от парфюма Шастуна ему могло окончательно сорвать крышу. Но не выдерживает, одну ладонь кладёт на его грудь, мягко поглаживает через тонкую футболку. И добавляет издевательски: — Конечно, ты ж у меня недоразвитый, за тобой глаз да глаз. — Придурок, — беззлобно хмыкает Антон. — Ты вообще-то мне обломал групповушку, не стыдно? Идея всё-таки его проучить приходит Арсению в голову моментально и поджигает так быстро, что он даже не успевает вовремя прикусить язык, как уже говорит: — Хочешь, устрою? Антон замирает с недонесённой до рта бутылкой, переводит на него озадаченный взгляд и вопросительно поднимает брови. — Э-э… в смысле… мы с тобой не то чтобы… Даже в откровенно дерьмовом освещении бара видно, как щёки Антона краснеют — Арсений пару секунд умиляется прежде, чем понимает, о чём Шастун подумал. Он фыркает, сам отворачивается, потому что теперь уже его очередь краснеть — богатая фантазия подкидывает картинки, в которых они с Антоном в постели зажимают разгорячённое податливое тело между собой. — Губу закатай, — с нужным градусом презрения отвечает Арсений. — Просто у меня есть друзья, Лёша с Мариной, они любят такие эксперименты, периодически зовут к себе гостей. Вообще-то Арсений почти на сто процентов уверен, что Антон откажется, ещё и высмеет тут же. Потому что одно дело подцепить двух молоденьких нетрезвых девушек в клубе и провести ночь так, что едва ли вспомнишь её наутро, и совсем другое — подойти к такому делу с чувством, толком и расстановкой. Но Антон всё-таки делает глоток пива, перекладывает руку на плече Арсения поудобнее и вдруг спрашивает: — И тебя звали? Отнекиваться смысла нет, вопрос явно больше риторический. — Звали, — не отрицает Арсений. — И я даже сходил. — Я думал, ты только по мужикам, — удивлённо хмыкает Шастун. — В большей степени, но не исключительно. Между ними повисает долгая задумчивая тишина — относительная, конечно, гул бара и громкую музыку никто не отменял. Арсений не торопит, потому что изначально призванная прищучить и щёлкнуть по носу шутка явно вышла из-под контроля. Он уже по задумчивому лицу Антона понимает, куда всё идёт, поэтому не удивляется, когда слышит финальное: — А давай. Контакты Марины с поясняющим комментарием ей самой Арсений скидывает в этот же вечер, пока ещё на кураже и не передумал ни он сам, ни Шастун. Но после этого благополучно обо всём забывает — уже буквально на следующее утро, когда окунается обратно в бытовую и рабочую рутину. И очень зря, потому что, когда он возвращается домой в следующую пятницу и слышит из комнаты Антона — которая как бы гостиная, — сразу несколько голосов, сперва думает учинять скандал. Несмотря на всю грызню, у них с Шастуном было непреложное правило: больше одного гостя обговаривается заранее хотя бы в форме предупреждения. В комнату Антона Арсений вваливается чуть ли не с ноги, готовый предъявлять претензии и совершенно не смущённый тем, что может опозорить Шастуна перед его друзьями. Но замирает уже на пороге, когда видит сидящих на диване Лёшу с Мариной — те приветливо ему улыбаются, Марина даже поднимается на ноги, чтобы приобнять и оставить поцелуй на щеке, Лёша ограничивается пожатием руки. Антон сидит тут же в кресле напротив, и, судя по банкету из закусок и выпивки на столе, они тут собрались явно не для праздных разговоров. — Присоединишься? — как бы между прочим интересуется Марина, кивая на диван рядом с собой. Арсений переводит вопросительный взгляд на Шастуна, ожидая шквал возмущений, но тот только пожимает плечами. В итоге Марина даже не слушает возражений, утягивает за руку поближе к себе и тут же подползает под бок, протягивает бокал с шампанским — что-то совсем лёгкое, просто чтобы отпустить гложущие нервы. Арсений прекрасно помнил их политику не спать по пьяни. А ещё помнил, как приятно было прижимать к себе хрупкую девичью фигурку и целовать Лёшу над её плечом. От воспоминаний о том, как она отсасывала Арсению, а Лёша осторожно, но уверенно брал его сзади, бросает в дрожь. Чёрт бы побрал этих бисексуалов-экспериментаторов. Арсений честно старается отрешиться от воспоминаний, в конце концов, у них тут сегодня встреча с Шастуном, а его просто позвали выпить и перекусить за дружеской беседой. Но разговор практически сразу же делится на два: Антон с Лёшей обсуждают футбол, Марина рассказывает про грядущую фотосессию, а Арсений никогда не мог пройти мимо такой темы. Посреди диалога Марина вдруг склоняется ближе и с улыбкой на ярко-красных от помады губах спрашивает: — Нравится он тебе? Глупо тут делать круглые глаза и пытаться отрицать — Арсений и сам уже себя поймал на том, что поглядывает в сторону Антона и тщетно пытается не представлять, как тот выглядит без одежды, какой на вкус будет кожа между его ключицами, как в ладонь приятной тяжестью ляжет его член. — Так заметно? — понизив голос, с невесёлой усмешкой отзывается Арсений. Марина слегка наклоняет голову в знак согласия, а затем вдруг поднимается на ноги, отставляет в сторону уже опустевший бокал и кокетливо поправляет задравшееся короткое платье. — Мальчики, как насчёт слегка изменить планы на вечер? — интересуется она, изящной походкой от бедра обходя журнальный столик и опускаясь на подлокотник кресла рядом с Антоном. — Сообразим на четверых? Правила все знают, а мне будет как-то неудобно тут развлекаться, оставив Арсения в одиночестве. Кажется, никто тут не выглядит удивлённым, кроме, собственно, самого Арсения. Лёша с Мариной переглядываются и молча обмениваются информацией — они настолько давно в крепких доверительных отношениях, что уже научились понимать друг друга без слов так, что остаётся только завидовать. Арсений встречается взглядом с Антоном, и тот, хотя явно нервничает, не возмущается, не спорит и даже не выглядит сомневающимся. Остаётся только кивнуть, сглатывая по сухому горлу собственный комок нервов. Миндальная связь Лёши и Марины срабатывает, как швейцарские часы, — пока она приобнимает Шастуна и плавно стекает к нему на колени, Лёша прижимает к себе Арсения и утягивает в глубокий, влажный поцелуй. Целоваться с ним до дрожи приятно — сказываются солидный опыт и практика как в целом, так и с Арсением в частности. Не проходит и минуты, как Лёша затаскивает его к себе на колени, уверенно оглаживает руками спину, чуть царапая лопатки, выдыхает в рот горячо и рвано. Арсений вскидывает голову, подставляя под чужие губы шею, думает прикрыть глаза, но напарывается на взгляд Антона. Марина на его фоне кажется совсем крохотной и хрупкой, а потому совершенно не закрывает Шастуну обзор. И почему-то из всего происходящего вокруг Антон решает смотреть на Арсения. Пока Марина плавно и грациозно съезжает на пол между его разведённых ног — даже Арсений любуется её пластичностью и уверенностью в собственной сексуальности, — Антон облизывает пересохшие губы, одну руку вплетает в распущенные волосы девушки, а взгляд не отводит — всё такой же тяжёлый, густой и помутневший от возбуждения. Арсений сам прикрывает глаза, потому что происходящее кажется ему нечестным по отношению к их гостям — другой мужчина его целует и прижимает к себе, а он, как влюблённый дебил, смотрит на Шастуна и чуть ли не исходит слюной. Сообразив, что слишком долго бездействует, Арсений решает последовать примеру Марины — сам спускается ниже, хоть и не так изящно, укладывается на диване, заставляя Лёшу лечь спиной на подлокотник. Где-то сбоку раздаётся характерный взвизг молнии и сразу следом — приглушённый, будто стеснительный стон Антона. Арсений зажмуривается и вслепую пытается снять с Лёши джинсы. Тот едва слышно хмыкает понятливо, помогает расстегнуть ремень, приспускает штаны ниже бедёр. Его полувставший член в руке ощущается приятной знакомой тяжестью, и Арсений не медлит, тут же опускает голову, дразняще лижет головку языком и наслаждается долгим хриплым выдохом где-то сверху. В гейском сексе Арсений не первый год, а к минету у него в принципе лежит душа, так что своему делу он отдаётся с искренним удовольствием — то поддразнивает лёгкими движениями, то опускается ниже, берёт глубже, пускает горлом вибрации. Лёша обнимает его ладонью за шею, слегка подталкивая, — тоже знает, чего хочет, и не стесняется об этом просить, — и Арсений насаживается резче и быстрее. Рядом слышны характерные хлюпающие звуки, тяжёлое сбитое дыхание, Марина тонко и одобрительно стонет, и ведомый любопытством Арсений открывает глаза и смотрит в её сторону — неудобно, но на какие только жертвы не пойдешь. Немного обидно, что ни одной обнажённой части тела Антона до сих пор не видно, хотя не понять, что у них там происходит, невозможно — он откидывает голову на спинку кресла, открывая вид на бледную шею, а макушка Марины между его ног двигается ритмично и быстро. Окольцованные пальцы, запутавшиеся в её волосах, выглядят так по-блядски соблазнительно, что Арсений сам не удерживается от стона, больше похожего на скулёж. Лёша — святой человек — явно понимает, что к чему, двигается чуть вбок, чтобы обзор был лучше, и одобрительно негромко произносит: — Боже, какой у тебя рот, Арс. Антон, привлечённый этим, опускает голову. С его взглядом Арсений сталкивается резко, чувствует рассыпающиеся вдоль позвоночника искры. А затем приноравливается двигаться с Мариной синхронно, с той же скоростью и той же глубиной, и так легко уже сделать вид, что в руке член не Лёши, а Антона. От этой фантазии мажет похлеще, чем от алкоголя, и Арсений показательно поднимает голову, пошло открывает рот, кладёт налитую кровью головку на язык. Взгляд Антона прикован к этому зрелищу неотрывно, он выдаёт глухой хриплый стон — этот звук ударяет в подкорку мозга, оседает жгучим возбуждением в низу живота, и Арсений нетерпеливо лезет свободной рукой себе в штаны. Властным уверенным движением Лёша заставляет его подняться выше, пересесть к нему на колени и за шею прижимает ближе к себе, чтобы на ухо горячо прошептать: — Хочешь поменяться? На всякий случай Арсений встречается с ним взглядом и понимает — речь не о смене позиций, а о смене партнёров. Усилием воли он заставляет себя не смотреть в сторону Антона в этот момент, вместо этого прижимается вплотную, удачно обхватывая оба члена ладонью, и отвечает также шёпотом: — Он будет против. Лёша касается губами его щеки, опускается к линии челюсти, мягко толкается бёдрами в кольцо пальцев, и кожей Арсений чувствует его улыбку. — Уверен? Одна из ладоней Лёши опускается на его задницу, сжимает ощутимо, на грани болезненности, второй он за шею опускает голову Арсения, заставляет посмотреть на себя. — Он с тебя глаз не сводит. А ты с него. У Арсения достаточно совести, чтобы ощутить укол вины. — Прости, — шепчет он и в качестве извинений плотнее сжимает пальцы, надавливает указательным под уздечкой и невесомо прикасается губами в поцелуе. Лёша понимающе улыбается — светло и весело, такая улыбка, казалось бы, должна не сочетаться с их сегодняшним мероприятием, но почему-то сочетается. Нервная пружина, которую Арсений ощущал с самого начала, потихоньку отпускает. Он бросает быстрый взгляд в сторону Антона — тот прикрыл глаза, мягко поглаживая Марину по волосам, то ли не осмеливаясь насадить глубже, то ли просто в этом не нуждаясь. — Иди, — не столько произносит, сколько губами по коже выписывает Лёша и для эффектности и эффективности даёт шлепка по заднице. Арсений стекает с его коленей с виноватой улыбкой, опускается на пол и подползает ближе к креслу. Любой шорох заглушается звуками влажного минета и приглушёнными стонами Шастуна. Всё ещё слегка робея, Арсений касается плеча Марины, мягко оглаживает до запястья, и девушка отрывается от процесса, поворачивает к нему голову с хитрым и понимающим выражением на лице, продолжая плавные движения рукой. Когда она наклоняет голову, подзывая к себе, Арсений пристраивается сбоку, обнимает её за талию, невесомо проходясь пальцами по рёбрам, и, не отрывая взгляда от лица Антона, который так и не открыл глаза, ладонью обхватывает его член ниже тонкой девичьей руки. В течение нескольких синхронных движений вверх-вниз практически ничего не меняется, и Арсений пользуется возможностью привыкнуть. Не то чтобы он никогда до этого не видел Шастуна голым, но принципиально не разглядывал, зная, что этим будет только себя дразнить. А сейчас мысль о том, что вот она — голубая во всех смыслах мечта Арсения — прямо перед ним, не укладывается в голове. Зато в голову укладывается кое-что другое. Марина убирает руку, ободряюще гладит его по бедру, и Арсений наклоняется ниже. Каждая секунда растягивается в вечность: вот он, ощупывая пальцами выступающие венки, касается губами головки, вот Антон открывает глаза — те распахиваются шире, когда он замечает между своих ног уже не Марину, — вот Арсений на мгновение тушуется и уже почти отстраняется, но Антон кладёт ладонь на его затылок и облизывает пересохшие губы. Выдержать его взгляд после этого уже невозможно — Шастун как будто смотрит в самую душу, — и Арсений с сдавленным стоном берёт его член в рот. Хочется похвастаться и выебнуться, поэтому он сразу опускается ниже, пропуская в горло, языком давит снизу и выпускает из полуобъятия Марину, чтобы обеими руками схватиться за бёдра Антона. — Боже блядский, Арс. — Низкий от возбуждения голос Шастуна хрипит, посылая дрожь по телу. — Какой же ты… Очень хочется уточнений, но Арсений слишком занят делом. Он поднимает глаза, зная, как пошло сейчас выглядит, показательно заводит член за щеку, вызывая у Антона сдавленный сиплый стон. Тот оглаживает его лицо большим пальцем, прощупывает головку за тонкой кожей и смотрит неотрывно, с таким лихорадочным возбуждением в глазах, что Арсений сам не сдерживает то ли стона, то ли всхлипа. Выпустив член изо рта, он оглаживает его губами до самого основания, надрачивает одной рукой, второй суматошно шарит по телу Антона — ныряет под футболку, с наслаждением касается горячей кожи, зажимает между пальцами сосок, выбивая ещё один сладкий до дрожи стон. Пальцы Антона в его волосах сжимаются чуть сильнее, и сперва Арсений думает, что он подталкивает его вернуться к делу, но затем Шастун хватает его за руку и тянет на себя. — Иди сюда, — сипит он. Арсений с готовностью заползает к нему на колени, упирается ногами в кресло, обхватывает вокруг шеи, и, когда Антон прижимает его к себе за поясницу, прикрывает глаза. В происходящее всё ещё верится с трудом, вот только сегодня утром они цапались по поводу слишком долгих приёмов душа, а сейчас Арсений судорожно пытается не кончить просто от того, что его член зажат между их телами. Он тянется было за поцелуем, но замирает в нерешительности, хотя это, наверное, и глупо, только долбоёб может считать, что сосаться с другим мужиком — это по-гейски, а засовывать член ему в глотку — нет. Но это всё ещё неизведанная территория, ничего подобного они с Антоном не обсуждали, и сейчас даже сквозь дымку возбуждения пробиваются сомнения и робость. Эти чувства Арсению не нравятся, и он выбирает самый дебильный способ от них отрешиться — начать нападать. — Ты что, из этих? — спрашивает он, тяжело дыша. Шастун сперва удивлённо моргает, затем расплывается в смешливой улыбке, ладонями оглаживает его спину и подцепляет рубашку. Горячие и чуть влажные ладони опускаются на поясницу. — Получается, воздушно-капельным передаётся? — усмехается он. — Или ты мне пропаганду задвигал, и это сработало? Арсений вспоминает свои пятнадцать-шестнадцать лет, как мучительно тяжко и страшно было принимать открытие о собственной ориентации, и по-белому завидует: ему бы эту простоту и безмятежность. — Я секс-инструктор из НАТО, — фырчит он, обхватывая шею Антона руками. Шастуновские ладони, выписывающие на его пояснице узоры, творят что-то невероятное — у Арсения эта зона жутко чувствительная, и то, что Антон нашёл её с первой попытки, — какой-то сюр. — Ребята уже ушли, — шёпотом сообщает он. Арсений не оборачивается, верит ему на слово и мысленно делает пометку как-нибудь отблагодарить Лёшу с Мариной бутылкой хорошего вина за понимание и даром потраченный вечер. — У тебя опять групповушка сорвалась, — так же тихо отзывается Арсений. — Так похуй, если честно, — выдыхает Антон и, наконец-то, целует. Губы у него оказываются неожиданно мягкими, но ожидаемо горячими. Поцелуй выходит напористым, они оба слишком возбуждены, чтобы размениваться на нежности и стеснение, и, наверное, для первого раза это странно, но Арсений бы не променял всё происходящее ни на что на свете. — Как ты хочешь? — шепчет он, хаотично покрывая влажными короткими касаниями губ лицо Антона. Оторваться сейчас кажется почти смертельным. — Я… — Шастун осекается, когда Арсений кладёт ладонь на его член — всё ещё твёрдый и чуть мокрый от подсыхающей слюны и смазки. — Тебе виднее. В смысле… я готов к любым экспериментам. Желание подтрунить и слегка поиздеваться оказывается сильнее, и Арсений отстраняется — но руки с члена не убирает — и как можно более серьёзно произносит: — Хочу тебя выебать. Антон явно теряется и растерянно хлопает глазами. — То есть… — То есть в жопу, ты правильно понял. Арсений ждёт воплей ужаса или хотя бы неуверенного бурчания в попытке отбрехаться, но Антон на секунду подвисает, а затем пожимает плечами. — Окей. — В смысле, блядь, окей? — возмущённо переспрашивает Арсений. — В прямом. Почему нет? — Потому что… иди на хуй, вот почему. В этот момент Антон догадывается, что это был неудавшийся пранк, и смеётся, утыкаясь лбом ему в плечо. Арсений ещё недовольно бубнит себе под нос, а Шастун уже уверенно подхватывает его под бёдра и поднимается на ноги. Заволноваться о том, не надорвёт ли он себе спину, времени нет — как оказывается, далеко Антон и не собирается, только до дивана, на который опрокидывает Арсения. — И вот обязательно было выёбываться? — философски спрашивает он. Арсений поджимает губы и очень хочет продолжить концерт, но вид раскрасневшегося, взхломаченного Антона, который ещё и в этот момент нависает над ним с весьма недвусмысленными намерениями, заставляет прикусить язык. А когда Шастун обхватывает оба их члена одной ладонью, из горла непроизвольно вырывается стон. И вроде бы не так давно на этом же диване то же самое с Арсением делал другой парень. Но, как говорится, есть нюансы. По неловким, плохо выверенным движениям быстро становится понятно, что такие эксперименты у Антона впервые — это почему-то вызывает волну умиления, нежности, а ещё — удовлетворения, что хоть где-то у Арсения есть преимущество. Он помогает своей рукой, запускает пальцы в кольца кудрей и притягивает его голову к себе. Не столько целует, сколько влажно касается языком губ и борется с желанием прикрыть глаза — сейчас хочется смотреть. Антон отвечает ему тем же, не отрывает взгляд, слегка толкается бёдрами вперёд и дышит жарко и рвано. Эта имитация фрикций и собственная фантазия на тему того, как оно могло бы быть, сносит крышу. Арсений больше неосознанно подтягивает выше ноги, закидывает их на поясницу Антону, и тот, поняв замысел, придавливает его к дивану, подаётся вперёд, обхватывает ногу Арсения рукой под коленом, вжимая в себя ещё теснее. Арсений знает, как быстро и сильно Антон умеет трахать, — слышал это за стенкой и уже тогда зажмуривался до боли от мыслей, что ему это никогда не светит. И сейчас от осознания, что всё это возможно, хочется уже наплевать и на меры предосторожности, и на подготовку, и даже на необходимость предварительно всё тщательно обговорить. Быть экспериментом в сексе, после которого Шастун снова вернётся в прежнюю колею, Арсений не собирался — при всей его влюблённости в Антона, себя он всё-таки любил больше. Но как же, блядь, хочется. То, что Антон вот-вот кончит, становится понятно по вымученно изломанным бровям, чуть приоткрытому рту и глухому, короткому стону, а в следующий момент его член в ладони Арсения пульсирует, и между их телами становится влажно и липко. Арсений ещё только подумывает о том, что ему жалко новую футболку, а Антон, неожиданно быстро отошедший от оргазма, ныряет вниз и берёт его член в рот. Это даже минетом назвать сложно — так, жалкая попытка, но сам факт прошивает с головы до пяток, и оргазмом Арсения накрывает резко и неожиданно для него самого, он даже не успевает предупредить. Зажмурившись, он пытается отдышаться, а потом с опаской приоткрывает один глаз и наблюдает, как Антон со сложным выражением на лице замирает — кадык дёргается, когда он сглатывает, а следом Шастун кривит такую мину, что Арсений бессовестно ржёт. — А ты чего ожидал, лимонад «Дюшес»? — спрашивает он сквозь смех. — Нет, бля, я ж свою пробовал, — недовольно бурчит Антон, вытирая уголки губ пальцами — от этого жеста Арсения немножко переёбывает. — Но ты ж не куришь, я думал, у тебя получше будет. — Ты думал о том, какая у меня сперма на вкус? Шастун вдруг приобретает серьёзный вид, что с гнездом на его голове не так-то впечатляет, если честно. — Ага, — признаётся он. — А ещё на месте парочки девушек представлял тебя. И когда слышал, как ты дрочишь в соседней комнате, хотел зайти и помочь. А вчера заходил с утра на кухню, и, пиздец, я тебе клянусь, я с трудом удержался от того, чтобы тебя не засосать. Пары секунд хватает Арсению, чтобы это всё переварить и притянуть Антона к себе за крепким, на этот раз почти целомудренным поцелуем. — То есть у нас это не на один раз? — спрашивает он, старательно гоня из голоса предательски пробивающуюся надежду. — Нет, на два, — отвечает Антон, за что получает лёгкий пинок под зад и со смехом поправляется: — Ну, может, на три. — Шастун, — предупреждающе тянет Арсений. — Ладно-ладно. Антон улыбается легко и безмятежно, когда склоняется за ещё одним поцелуем. И произносит уверенно: — До тех пор, пока не прогонишь. Вспоминая, как подумывал о том, чтобы выселить Антона в самом начале их совместной жизни, Арсений отвечает на поцелуй и приходит к выводу, что первое впечатление — всё-таки самое обманчивое.