long forgotten

Громкий, слегка хриплый от бега смех двух пятнадцатилетних парней разливался по берегу моря, эхом звучал в каждой капле набегающих волн. —Оторвались? —Оторвались, Мэтти! Рыжеволосый опустился на песок и облегченно выдохнул. Кель последовал его примеру и, задев плечо приятеля, плюхнулся рядом на прохладный песок. В августовский вечер с моря отдавало прохладой, что приятно касалась кожи и пробиралась куда-то под рёбра, давая полную свободу дыханию. Иссиня-серое небо отражалось во взгляде Келя, в мгновение растворялось и соединялось воедино с аквамариновым оттенком глаз. Наверняка где-то неподалёку шныряет в поисках беглецов Ватари, прекрасно зная, что к полуночи они будут преспокойно спать в своих кроватях, что не дадут ему нервничать. Парни хорошо знали о рамках дозволенного, и хорошо знали директора Вамми, что в свою очередь крупных оплошностей не допустит. Но сейчас ни одному, ни другому не было дела до возможных вариантов последствий. Им вообще не было дела. —Здесь хорошо. —говорит Дживас. Кель слабо кивает. Хорошо. Сколько ещё будет продолжаться эта беззаботная, перекрывающая заливистым смехом дыхание свобода? Быть может, они проживают последние деньки беспрепятственной подростковой жизни? Быть может, именно эта мысль, прошедшая призраком поперёк сознания приставила нож к горлу, заставила таки сказать. —…целых 10 жизней я проебал, ну ты представь! Эй, Меллс, ты меня вообще слушал? Куда ты там уста… —Я, блять, гей. Я сраный педик! ХХАХАХААХ! Слова разнеслись эхом по, казалось бы, всему Винчестеру, прежде чем Мэтт смог наконец понять, что только что произошло. —Ты, бля, че, на солнце перегрелся? И прежде чем рыжеволосый принялся ощупывать лоб друга на наличие жара, что он безусловно собирался сделать, не отводя взгляда от волн, Кель выдал: —В любви тебе признаюсь, идиота кусок. —Заебали твои шутейки, кончай уже. Переведя наконец глаза на весьма обескураженного друга, Мэлло всем своим видом говорил «какие тут могут быть шутки, ебанат». И Мэтт понял, что тот действительно не шутит. Не шутит? Придя в себя, и ощутив что вновь имеет такую превосходную способность как «двигаться» (ого) вынул из кармана помятую, выцветшую по краям фотокарточку и протянул Келю. Тут настал черед Мелло оторопеть. —Ебать.. нет, нет, погоди… —Меллс потряс головой, отказываясь принимать происходящее. Он очень хорошо знал, что это за карточка, она буквально въелась в его память сильнодействующим наркотиком. С фотографии на парня смотрели четыре смеющихся лица, а в углу красовалось почти нечитаемое «Pink floyd». И он знал, что значит этот жест. Мэтт всегда отличался от других детей Вамми, по крайней мере, в глазах Мелло. Всегда недосягаемый, вспыльчивый Кель рядом с ним становился чем-то вроде «Мэтти, милый, прости что задержался, давай играть в приставку и есть твои любимые мятные леденцы!». Отличался своим чудоковатым характером, любовью к компьютерным играм и «Pink floyd». Вот и сейчас он сидел рядом с Келем и тупо протягивал ему клочок папиросной бумаги, и означать это могло только одно: я пидорас.