гром и грозы

      Со стороны могло казаться, по крайней мере, со стороны всего остального мира, что Вальц был из тех самых учёных ВГМ, которые так рвались помогать людям. В конце концов, это благодаря его исследованиям и разработкам мир не стал одним из романов в жанре постапокалиптики. Как же сильно рвались после эти ушлёпки из его начальства сделать вид, что всячески поддерживали все его проекты, касающиеся вакцины жуткого вируса. Правда, видели это только те, кому им после пришлось вылизывать ботинки. То есть, Вальц и его команда.       Точно так же только ВГМ видело, какими на самом деле были исследования этого человека, как они гармонично вписывались в представление об этой организации для всех, кто знал, за что работников ВГМ можно называть ублюдками. Типы из начальства иногда припоминали об этом Вальцу, чтобы он не наглел слишком сильно и не требовал сверх нужды. Впрочем, ему не нужно было объяснять, как работает эта система. Устранить они его не могут — мир сразу взбунтуется, мол, куда делся тот классный дядька в белом халате, который чуть ли не в буквальном смысле спас наш мир. Так что остаётся лишь с благодарностью высылать ему всё нужное для новых проектов, новых исследований.       В основном всё, что присылало ВГМ нужно было лишь для одного человека. Часть других учёных, работавших с Вальцем, была вольна делать, что хочет, в то время как их негласный лидер занимался с близкими и доверенными друзьями своей драгоценной дочерью. Для неё он теперь не жалел ничего, ни высоких технологий, ни новейших, нередко в единичном экземпляре разработанных прототипов, ни преданности своих людей, ни даже собственного сына, который, он был уверен, мог помочь ему вылечить Мию.       В конце концов, он её старший брат. Должно же быть что-то, что так отличается в их биологии, что-то, что губит его дочь, но каким-то образом не задело мальчика.       Иногда Вальцу приходилось заново убеждать Эйдена, что он просто хочет помочь его сестре и ему невыносимо самому причинять боль собственному ребёнку. Как и другим детям, которых здесь держат. За несколько лет он мастерски научился объяснять мальчику, что так надо, Эйди, всё будет хорошо, родной, ты же любишь свою сестрёнку? Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь из детей заболел так же, как она и мучался без лекарства?       Поэтому, когда его отец, положив руку ему на плечо, уводил из комнаты, где по углам разбрелись тощие, зашуганные, с потерянными лицами, дети, у Эйдена словно клинило в голове словосочетание «так надо».       Его отец не понимал, почему у мальчика иногда начинает недоставать воспоминаний из детства и это нередко начинало пугать. Он подозревал, что сознание Эйдена просто нашло максимально рациональный способ не допускать разрушающего эффекта в психике ребёнка и блокировало всё, что попадало под категорию нежелательное. Иначе он не мог объяснить становящийся почти стеклянным взгляд парнишки, когда в вену снова вводилась игла, а конечности прижимали к больничной койке в локтях и коленях, чтобы он не мешал работе ведущего учёного.       Иногда он даже забывал, что нездоров только один его ребёнок, потому что Эйден почти постоянно ходил бледный, с таким же потерянным выражением лица, как и те дети за дверью, ждущие своей очереди на особые процедуры.       Это не изменили ни короткие прогулки рядом с центром, ни книги, которые Вальц по возможности приносил и ему, и Мие, ни даже несколько лет, которые пролетели, казалось, за несколько месяцев. Возможно, потому что какие-никакие продвижения в работе проходили слишком медленно.       Ситуацию усугубил пожар, который случился из-за нерасторопности одного из учёных. Он остался один в лаборатории ночью, чтобы доработать проект, пренебрегая ясностью ума ввиду отсутствия сна. Тогда Вальц, получивший свою дозу паранойи из-за слишком близкого расположения пожара к результатам исследований, нанял усиленную охрану. Он даже выделил некоторые время на то, чтобы лично убедиться в том, что это будут не ребята из разряда «сила есть — ума не надо», а внимательные, желательно верные люди, которые не задают лишних вопросов. Ему не нужно было, чтобы какой-нибудь цепной пёс из ВГМ снова проникся симпатией к бедным и несчастным и решил сменить тылы.       Впрочем, те, кого ему прислали, вполне оправдывали ожидания. Тревожность на фоне постоянного недостатка времени и знаний в объекте своего изучения слегка отошла на задний план, когда он заверил себя в том, что его работа и его дети будут в порядке под такой защитой. Систему безопасности сменили, поставив более современную версию. Охрана без какого-либо интереса смотрела на чуть ли не зарёванных детей, которых, кажется, пугал вид военных.       Эйден, который оказался к пожару ближе данных с исследований, испугался не меньше Вальца. Более того, он не сразу понял, что происходит, из-за чего у него остались ожоги на руке. Пусть первостепенным уровнем волнения была Мия, учёный категорически не хотел, чтобы и со вторым его ребёнком случилось что-то плохое. У мальчика чуть не началась паническая атака.       Он так мало улыбался в последнее время, что Вальц, изначально отметивший среди тех, кому ему прислали ВГМ, главного шутника, решил приставить его к мальчику. Он даже невольно удивился, как кто-то вроде него мог достаточно хорошо соблюдать субординацию, чтобы оставаться в строю так долго.       Да, он изучил его досье внимательнее, чем документы, пришедшие на остальных. Потому что сразу подумал о том, сможет ли этот кадр поднять своей болтовнёй настроение Эйдену. Внешность приятная, голос тоже, шутки сносные. Что ещё ребёнку надо?       — Значит я теперь нянькой работать буду? Семь лет спецназа коту под хвост, — недовольно цокнул на это военный, зачёсывая назад короткую шевелюру. Вальц едва заметно прищурил глаза, не отводя взгляд. — Надеюсь хотя бы, что это какой-то очень важный пиздюк.       — Это мой, — тихо процедил сквозь зубы учёный. Повторить за подчинённым последнее слово для пущего эффекта у него просто не повернулся язык. Военный, признавая свою ошибку, поднял руки, отходя на шаг. — И тебе не обязательно с ним разговаривать, ты просто должен его охранять. Но с твоим-то длинным языком сомневаюсь, что ты затыкаешься.       Ладно, возможно, после этого разговора, идея казалась не такой отличной. Но ему нужно было работать. Он проверит, как Эйден завтра, после обеда. Ему нужно продолжать исследования.       Хакон едва ли когда-нибудь в своей жизни имел достаточно дел с больницами или детьми, чтобы чувствовать себя в своей тарелке. Можно было разве благодарить Бога за то, что стены здесь не полностью белые и не нагоняют чёткие ассоциации с дурдомом, и молиться, чтобы мелочь, к которой его отослали, была не слишком раздражающей, как большинство детей по его мнению.       Кто же знал, что ребёнок в понимании нового босса — это подросток лет семнадцати. Даже неловко как-то стало — мальчишка, с неким невероятно грустным, уставшим видом уставился в книгу, сидя на кровати спиной к двери. Хакон не был настолько тихим, чтобы его не услышали, поэтому парень наверняка просто слишком сильно увлёкся и не сразу заметил. Комната выглядела куда более обжитой, чем все остальные. Вдоль стен были книжные шкафчики, пара мягких игрушек, аккуратные плакаты над кроватью. Чёрт, даже гитара в углу была.       Такие «дети» были терпимыми. Они спокойные и просто молча, дежурно тебе улыбаются при встрече, чтобы после закрыться очередной книгой.       Правда, за этим вдруг ударило в голову: если Вальц назвал эту мелочь ребёнком, а по виду комнаты, в ней живут уже несколько лет, то сколько этот «ребёнок» здесь провёл? Он вообще на улицу выходит?       Парень дёрнулся и оглянулся через плечо, видимо, почувствовав чужой взгляд, упиравшийся в шейные позвонки. Бело-мятная, выцветшая майка и мешковатые штаны с завязками. Короткие волосы, пластырь чуть выше локтя и бинт на ладони той же руки. Он не выглядел хилым или больным, просто… бледноватым. Будто был напуган до смерти половину своей жизни или страдал анемией.       Вероятно, это побочный эффект от вечного пребывания в долбанной больнице.       — Вас послал отец? — рассеянно уточнил он, разминая шею и вставая с кровати. Книга осталась на подушке. Мужчина доброжелательно ухмыльнулся.       — Да, малыш, буду теперь бегать за тобой счастливой собачонкой, — он не был уверен, что такие фамильярности были бы позволены с кем-то, кто не являлся несовершеннолетней мелочью, но всё равно протянул руку. — Я Хакон.       Парень так уставился на протянутую ладонь, что её хозяину на долгих несколько секунд показалось, что он попросту не знает этот жест.       — Эйден, — рукопожатие, кажется, влило в парнишку бодрости и он даже улыбнулся в ответ, с интересом рассматривая новое лицо. Очевидно, он выучил всех, кто здесь был, досконально, за столько-то лет. На секунду глянув за спину парня, военный заметил, что на кровати также лежал плеер с наушниками.       — Приятно познакомиться, Эйден.       Вальц был прав. Заткнуться он и правда не мог, хотя честно пытался.       Но этот мальчишка смотрел так, будто перед ним было ёбаное произведение искусства. Это жадное любопытство было до такой степени оживлённым, что не шло ни в какое сравнение с тем грустным сгорбившимся над книгой парнем, которого он впервые увидел. Это отметил даже сам Вальц, когда на следующий день зашёл узнать, как дела у сына и не достаёт ли его Хакон своими дурацкими шутками.       Когда этот большой суровый учёный, увидев своего мальчика таким непривычно бодрым и чуточку повеселевшим, улыбнулся сам, военному подумалось, что ему только что простили всю наглость прошлого разговора.       Не сказать, что парень стал прямо образцом радости и счастья, но, по крайней мере, он не выглядел таким замученным. Будто Хакон пронёс с собой в здание частичку чего-то слишком хорошего и светлого, не вписывающегося абсолютно в здешнюю обстановку.       Поначалу было сложно привыкнуть, но спустя полгода дни полетели, как в перемотке, ускоренные в несколько раз. Он видел, насколько быстро парнишка к нему привязался. С каким огоньком в глазах поднимал взгляд, когда он возвращался от отца после отчёта. Такое отношение даже льстило. Правда, это наводило на мысли о том, что его отец, каким бы умным ни был, уделял своему драгоценному чаду недостаточно любви и заботы. Ведь, стоило задержаться хотя бы на пять минут, то, когда он возвращался к Эйдену, тот смотрел с таким волнением, будто он отсутствовал целый месяц.       Вероятно, что там с психикой у парня, никто узнать не удосужился.       Через пару месяцев спустя их знакомства разговоры перестали быть такими односторонними. Эйден, наслушавшись, решил, что Хакону можно всё-таки доверить своих тараканов в голове. И, на самом деле, его слушать было приятнее, чем остальных из отряда, ноющих только о том, как давно они не лакали хорошего алкоголя и не тискали хорошенькую девчонку.       Мальчишка был пытливым, пусть и казался на первый взгляд недоверчивым и замкнутым. Он больше не боялся рассказывать Хакону о том, как ему хочется, чтобы сестра выздоровела; о том, как хочется погулять с ней снаружи, как его иногда пугают здешние одним своим видом и как сильно давят стены, если смотреть на них слишком долго. Говорил, тихо прося не рассказывать отцу, что чувствует себя ёбаной, — так и сказал, заставив удивиться тому, откуда взялся такой жаргон, — лабораторной крыской, пусть и понимает, что это для дела.       Однажды даже заговорщицким шёпотом поделился, что мечтает как-нибудь посмотреть на шторм в море с берега. Сказал, ему нравится молния во время грозы.       Иногда у него появлялись пластыри и на скулах, создавая лёгкое впечатление того, что этот парнишка с кем-то подрался. О точном происхождении того, что было под пластырями было слишком неуютно задумываться.       Было страшно слышать от этого бледного, взбаламошенного слегка парня о том, что он хочет нормальную жизнь, как у обычных детей. Наиболее жутко это звучало ночью, когда этот мелкий просыпался, жутко дрожа, в холодном поту, и приходилось, немного неуверенно приобнимая его за плечи, убеждать, что это был просто сон, попутно выслушивая сбивчивое ты не понимаешь, ты не знаешь, какого это, мне очень страшно, но отец говорит, что я должен быть сильным, чтобы помогать ему вылечит Мию, я обещал ему, но я просто меня начинают душить эти стены, этот потолок, это постоянное надо, надо, надо, почему у нас всё не может быть, как у обычных людей?       Пусть Хакону не впервой было справляться с кошмарами, даже не со своими, эта лёгкая истерия чувствовалась слишком реально, слишком заразительно. Пришлось рассказать об этом боссу, всё-таки, он явно лучше разбирается, в каких состояниях может пребывать его ребёнок и что с этим делать.       — Кошмары? — но нет, судя по его удивлению, либо он недостаточно хорошо следил за собственным сыном, либо сам Эйден достаточно умело это скрывал. — Вероятно, это из-за исследований, хотя он говорил, что уже привык не обращать внимание на боль…       Хакон на это, как и на последующее бормотание Вальца мог только поджать губы, невольно вспоминая те нередкие случаи, когда приходилось идти вместе с Эйденом на эти вечные обследования и выслушивать вместе с ним «пожалуйста, дай мне руку; будь добр, не вертись, нам надо взять образец; только не кричи слишком громко, ты перепугаешь ребят». Не то чтобы ему это приходилось по душе, особенно учитывая, каким измотанным становился парнишка, когда всё заканчивалось и приходилось чуть ли не ловить его, шатающегося, под руки, чтобы довести до комнаты. Кто его, интересно, после таких незабываемых времяпровождений один на один с иглой и белыми халатами, проводил до комнаты раньше? Отец?       Места от уколов, особенно на линии сгиба локтя, он постоянно рвался расчесать, скорее даже на нервной почве, когда снова сталкивался в коридоре с восьмилетками или когда его взгляд задевал стеллаж с препаратами, задерживаясь на коробке с маленькими ампулами, из которых обычно наполняли шприцы.       Потому-то у него и были постоянно одиночные пластыри на руках, которые меняли разве что слегка своё положение.       Странно, но Эйдена не пугало ни наличие оружия в руках Хакона, ни чёрная, выдающая принадлежность к отряду особых бойцовых псов ВГМ, форма, которой, благо, было несколько комплектов. Такая же чёрная майка, на которую легко налезали все портупеи и ремни, явно была более подходящей для тепличных условий центра исследований. К концу первого месяца вся охрана так или иначе перешла на одежду с короткими рукавами.       Они так сильно выделялись среди этих учёных и работников, — сильные, смотрящиеся донельзя внушительно с загорелой кожей разных оттенков. Эйден едва ли мог отвести глаза, когда Хакон был рядом.       На него так даже его жёны не смотрели. Они смотрели так, как смотрят женщины на привлекательного мужчину — с ехидным интересом, оценивая. Эйден смотрел с таким восторгом, будто ребёнок на щенка, которого ему подарили только вчера.       Ассоциации с собаками слишком сильно въелись в сознание из-за того, как часто таких, как Хакон называли «сучками на побегушках ВГМ», а иногда и похуже.       Одним из самых лучших, умиротворённых мест здесь был спортзал. Удивительно, что кто-то его здесь предусмотрел, но это было однозначно хорошее решение. Не только из-за кучи военных, находящихся в здании, но и из-за Эйдена, который в свободное от помощи отцу и чтения время, ходил туда, чтобы тушка не атрофировалась по частям.       Кажется, мальчишке было только в радость заиметь напарника, без умолку что-то рассказывающего, пока он сам наматывал десятый круг на дорожке. Хакону не раз говорили, что у него достаточно располагающая внешность и голос и он умел этим пользоваться. Вот только обычно он пользовался этим с целью получения выгоды, здесь же максимальной выгодой была щенячья, слабая улыбка этого бледного чуда.       Он достаточно быстро научился угадывать настроение мальца, пусть его состояния не слишком сильно различались. Лёгкое раздражение или нервозность, покорная задумчивость, печальная усталость, иногда неуверенное веселье после чужих шуток. Самым хорошим из этих состояний Хакон привык считать те моменты, когда Эйден читал. Он сам не особо сильно увлекался книгами, однако, многие тихие люди рассказывали, что это отличный способ сбежать от реальности. Особенно, когда никто не мешает.       Он честно не знал, что делать в таких случаях. Прерывать Эйдена разговорами было как-то нетактично, а шило в жопе стоять спокойно на месте не позволяло. В конечном итоге он достал мальчишку своим копошением и ему в руки тоже перекочевала книга со стеллажа. Какой-то зомби апокалипсис. Небольшая такая, но вполне интересная, увлекательная достаточно, чтобы быстро скакать глазами по строчкам и одновременно приглядывать за окружением и пацаном.       Необходимость ходить за ним везде привела к тому, что теперь он держал его, пока блядские учёные, видя перед собой тушку с кровью и кучей важных внутренних органов, продолжали безэмоционально засовывать ему иголки под кожу и практически буквально перемывать косточки. Бедный парнишка…       Хакон всегда подозревал, что на самом деле у него самого сложности с привязанностью к людям, к тем самым людям. Потому что на осознание того, что сынишка Его Святейшества ему даже более чем небезразличен, ушло чуть больше двух лет.       Столько же понадобилось отморозкам из команды здешних учёных, чтобы намутить новый проёб. То ли повседневность усыпляла их бдительность, то ли тут и правда работала просто кучка ушлёпков недоучек.       Вот поэтому в бою всё казалось проще. Ты видишь нож, летящий в сторону твоих рёбер — понимаешь. Видишь, как в тебя направляют дуло пистолета — понимаешь. Когда Эйдена на одном из этих ебучих испытаний огнём, водой и прочей ебаниной, начало трясти, как в припадке, что с ним происходит, не понял никто. Все, на секунду замерев в паникушном изумлении, засуетились, как муравьи вокруг упавшего листика. Эйден, вырвав руку из кожаного ремня с корнем, кого-то нехило пихнул, наводя ещё больше суеты и паники. Хакону пришлось снова самому держать его за плечи, прикрикивая на что-то беспомощно блеющих про себя белых халатов, судорожно передающих друг другу какие-то бумажки, инструменты, ампулы.       Эйден дёргался всё сильнее, глаза закатывались, голова была запрокинута так, что было ясно видно каждое движение кадыка. Один из учёных, оказавшихся слишком близко, вколол ему что-то в плечо, чуть выше ладони Хакона. Парень, сильно задрожав, за несколько секунд полностью расслабился, приоткрывая глаза и расширенными зрачками расфокусированно шаря вокруг. Взгляд не остановился ни на испуганно переговаривающихся учёных, наперебой обвиняюще перебрасывающихся «передоз», ни на Хаконе, отчаянно машущем ему перед лицом ладонью.       Они сказали, что парнишка будет немного не в себе после этого препарата и спровадили как можно быстрее. Мальчик едва понимал, что происходит, пока Хакон, подняв мальчишку на руки, нёс его до комнаты, не в силах прогнать ощущение того, что в таком, практически бессознательном состоянии сынишка босса кажется тревожно милым. Он слышал его мягкий полуобморочный шёпот и внутри что-то невольно тянуло, словно продолжительным волнением, но только мыслью «так быть не должно».       Неужели Вальц правда не видит, что в попытках спасти своего второго ребёнка ломает этого?       Эйден тогда впервые, максимально честно, пусть и хер пойми чем накачанный, признался, выбирая максимально подходящие под ситуацию слова:       — Я же не птичка в клетке сидеть. Я хочу т-туда, — он свалился, по-другому и не сказать, с чужих рук на кровать, дыша глубоко, но как-то рвано и всё ещё с плывущим взглядом. Если они ещё так переборщат с дозировками, у парня поедет крыша. — Я не хочу на поводке… — парень, слегка поморщившись, вяло мотнул головой. — Не хочу ошейник.       А Хакон даже не мог, да и не знал, что ответить, потому что Эйден этого может и не запомнить. Да и потому что нет ответа на такие слова.       Тогда он впервые остался с Эйденом в комнате на всю ночь, хотя спрашивал раньше, не будет ли, в случае чего, он против, если «его личная сторожевая останется на коврике у кровати». Оказалось, нет.       Парень изредка вздрагивал и тихо, бессильно скулил почти час, пока мужчина, оставив оружие возле кровати и понимая, каких люлей может получить за такое своевольство, сел у изголовья, пододвинув парня так, чтобы тот смог положить голову ему на колени. Волосы у Эйдена были хоть и короткие, но всё равно приятные на ощупь.       Он понятия не имел, почему так поступил. Может, наслушался баек о том, что некоторым это помогает уснуть. Может, на этот поступок повлияла личная симпатия. Хакон был без понятия. Он запретил себе думать, просто взял и сделал.       Эйден как-то несогласно ёрзал, хватаясь то за колени мужчины, то за край кровати, поэтому пришлось с тяжёлым вздохом отвлекать его ещё и занимательными историями. Через минут десять парнишка спал без задних ног, всё ещё изредка дёргаясь, как от спазмов.       В каком же бешенстве был Вальц на следующий день. Мало того, что кто-то эдакий нерасторопный, вколол не ту дозу, так ещё и седативные, которые были использованы, чтобы перебить эффект изначального препарата, были слишком сильные и Эйдену суждено было ходить пришибленным ещё как минимум сутки. Чистота проводимых исследований имела риск нарушиться, поэтому, страшно наорав на тех самых несчастных провинившихся, он дал своему сыну формально три выходных. Мальчишка мог делать в это время практически всё, что ему захочется. Полностью свободного дня от каких бы то ни было притязаний на свою биособственность раньше у него никогда не было.       Вряд ли он, правда, мог это по достоинству оценить сейчас, всё ещё с расфокусировавшимся взглядом и шатающийся, как после карусели.       Вальц, отозвав Хакона в сторону, пусть не без тревоги оставляя сына ненадолго одного, отметил, что, пусть язык ему всё ещё хочется временами вырвать, Эйден к нему привык и стал выглядеть не таким убитым. Попросил рассказать, как мальчик спал и, конечно, пришлось вывалить не всё, что на самом деле случилось ночью. Не станешь же ты собственному боссу говорить о том, как его сын уснул у тебя на коленях, пока ты гладил его по волосам.       Вальц просил быть аккуратнее с мальчиком сейчас, пока эффект от препаратов не прошёл, и военный, вспомнив кое-что, о чём думал в последнее время слишком долго и слишком много, решил уточнить:       — Раз уж у него незапланированные каникулы, могу я попросить кое о чём? — учёный, уже собиравшийся уйти по своим важным делам, в ожидании приподнял бровь. — Честно говоря, не могу понять, как вы можете здесь нормально питаться. Здесь совсем нет сладкого, даже сок и тот больше кислый. Вот я и подумал… может, принести парнишке шоколадок? Дети же в любом возрасте их обожают.       Вальц, моргнув несколько раз, смотрел перед собой. Настолько озадаченным и одновременно удивлённым военный его ещё не видел. Он глянул на Хакона вновь, фыркнув и вдруг коротко рассмеявшись про себя.       — Шоколад? Странно слышать такую просьбу от постороннего. Инициатором такой идеи должен был стать я. Это ведь мой… — он осёкся, одобрительно кивая. — Конечно. Я пошлю кого-нибудь за конфетами и за новыми книгами для него.       Он ещё раз, более внимательно осмотрел подчинённого.       — Спасибо, что так тепло к нему относишься. Я опасался, что чрезмерная охрана будет его пугать, — и взгляд, такой проницательный, немигающий, как у долбанного удава. Хакон прекрасно знал, чем сбивать такие жрущие спокойствие приёмы.       — Конечно, босс. Вообще напоминает мне меня чем-то ваш парнишка. Я в его возрасте сладкое коробками ел, хорошее было времечко. Кстати, моя вторая жена работала в кондитерской и мы встретились, когда я…       — Ладно, ладно, всё, вали, — раздражённо прорычал Вальц, понимая, что в такие игры человек перед ним наигрался достаточно.       Эйден был в восторге ровно настолько, насколько может быть в восторге человек, находящийся под препаратом сомнительного действия. Он походил на сонного хиппи, несмотря на восемь часов нормального сна, и даже сначала не понял, что означает «внеплановые трёхдневные каникулы». Возможно, Хакону стоило изъясниться попроще.       Пока Эйден завис, не понимая, что до него хотели донести, он не прерывал зрительного контакта, и Хакон отстранённо думал, что так закопает сам себя заживо. Потому что он теперь точно мог сказать, какого цвета глаза у парнишки. Грозовое мартовское небо. Даже дышать стало сложнее.       — Как ты себя чувствуешь? — вопрос дежурный, но уже переставший считаться формальностью. Это было исключительное волнение за состояние ребёнка. Какого ребёнка, ему уже девятнадцать и ты пускаешь на него слюни, долбоклюй ты эдакий.       Эйден, лениво повернув голову, потёр лоб тыльной стороной ладони, растерянно усмехнувшись.       — В висках щекочет, как будто слабыми разрядами тока. Мысли путаются и спать хочется, но… не хочется, — промямлил он, прикрывая глаза.       — Это должно скоро пройти, не волнуйся, — успокаивающе, но с долей неуверенности улыбнулся ему военный, нервно передёргивая плечами. — Что-нибудь ещё?       — Такое чувство, будто мне постоянно хорошо, — опустив глаза, доверчиво поделился парень. — Это так себя чувствуют люди под наркотиками? Или когда пьют? Как это называется, лёгкая… эйфория?       Отлично, теперь можно приписать ко всему прочему, что его здесь наркотой могут накачать.       Мужчина неловко почесал затылок, позволяя себе малодушное облегчение от того, что он не оказался на месте Эйдена.       — Наверное, малыш. Тебе в любом случае определённо не стоит постоянно быть обдолбанным, чтобы тебе было хорошо, — он счёл нужным сразу предостеречь парнишку от этого. Мало ли, что может взбрести в голову тому, на ком чуть ли не всю жизнь эксперименты ставят.       Хакон едва не откусил себе язык, когда увидел, как заворожённо уставился на него подопечный. Блять, он не хотел подавать ему идеи.       Но в этой светлой головушке появились не совсем такие идеи.       — Малыш… — он подошёл ближе, с чётким намерением в случае чего отговаривать пацана от чего-нибудь опасно глупого и неразумного, но его перехватили за руку, прерывая на первом же слове.       — Я никогда не целовался.       И глаза не отводит ни на секунду. Они такие серовато-холодные, что тянуло всматриваться в каждый миллиметр радужки.       Это было весьма прямолинейное заявление. Хотя, чего ещё ждать от ребёнка, которому вкололи хер пойми какие препараты, от которых зрачки расширенные, как у кота, нажравшегося мяты.       — А под седативками резко захотелось? — отшучиваясь, мужчина старался не обращать внимания на то, как Эйден легонько тянет его за запястье на себя.       — Ага. С тобой хочу.       Волосы на затылке буквально стали дыбом от таких слов, а по спине табуном пошли мурашки. В горле пересохло, сознание в лёгкой панике трещало про то, каких пиздов будет раздавать ему босс, если он сейчас сделает то, чего от него хочет эта ёбаная мелочь. Самым восхитительно волнующим и заставляющим что-то внизу живота неторопливо переворачиваться, было то, что даже уйти он сейчас не мог. Первоначальную задачу защищать никто не отменял.       — Ты этого хочешь просто потому что я единственный, кто постоянно рядом, — дыхание стало громче, пусть его и можно было пока контролировать. За руку тянули всё сильнее. — И твой отец определённо будет не в восторге, если узнает. И мне, и тебе прилетит, малыш.       Эйден перестал улыбаться и расстроенно опустил взгляд. Хакон вздохнул с сомнительным облегчением.       — Ну пожалуйста.       От такого тихого, бессильного шёпота буквально перехватило дыхание, и всё существо взбунтовалось против намеренья не трогать мальчишку. В этом одном, слегка растянутом из-за действия седативного слове было чётко слышно всё. И недостаток физического контакта, и жажда попробовать то, чего в его жизни может никогда и не быть больше, и даже острое, долбанное стремление почувствовать себя нужным, знать, что тебя понимают и ценят.       Если бы это было что-то пошлое, что-то обычное, отказать было бы куда легче. А такому отказывать было даже жестоко.       То, что Эйден и правда ни с кем не целовался, было понятно сразу — нервно поджатые губы это выдавали, такие мягкие, тёплые, с каким-то горьковатым привкусом, похожим на лекарственный порошок. Всё ещё мельком косясь на дверь, Хакон положил руку, за которую всё это время держался Эйден, на его затылок, поглаживая короткие волосы. Парнишка снова подвис.       — Расслабься, — коротко шепнул ему мужчина, возвращаясь к его губам. Через несколько минут они стали выразительно выделяться по сравнению с по обыкновению бледной кожей парнишки. Даже щёки стали ярче, как и глаза, в которых, если слишком засмотреться, можно было заметить пару молний в грозовом оттенке радужек. Решив, что, раз это его первый поцелуй, стоит его сделать максимально запоминающимся, Хакон изворачивался, как умел, и со всей старательностью хотел угодить. Эйден откровенно балдел, впитывая в себя каждое движение. В дополнении к препарату в крови, легко кружившему голову, начинало казаться, что, ещё немного, и он просто отключится.       Ближе всего к этому он был, когда Хакон ласково прикусывал нижнюю губу.       Когда он отстранился, парнишка, прикрыв глаза, тяжело дышал через раз, но, судя по блаженной улыбке, был вполне доволен жизнью. На самом деле ведь, он никогда раньше так не улыбался. И не выглядел настолько живым.       Вернуться бы вместе с ним сейчас в студенческие годы, пойти бы, раскурить что-нибудь лёгкое на двоих и целоваться, пока не застукают за прогулом.       Тревожный трепет от возможности быть пойманными боссом Хакона больше не останавливал. Тем более после того, каким счастливым был мальчик, когда в одиночку сгрыз целую шоколадку, которую притащили им после обеда.       Он начинал понимать, почему Вальц так старался уберечь своих детей. Глядя на этого парнишку, другой мысли, кроме как «защищать и беречь» в голове не появлялось.       А вот что творилось в голове у самого парнишки, понять было невозможно. Казалось бы, только-только он спокойно слушал очередные байки Хакона, — что-то про океан и неудачную попытку сёрфить в детстве, — как уже уткнулся носом в чужую шею, хитро улыбаясь. Мужчина подозревал, что он пагубно влияет на мальчика.       Так нежно и ласково его, кажется, никто так за всю жизни не касался. Так щекочуще, на пробу, заставляя почувствовать себя долбанной ланью, теряющейся в свете фар.       Он не мог поверить, не мог признаться до конца самому себе в том, что ему в штаны залез какой-то мальчишка, после трёх-то жён. Впрочем, это были девушки, которые, так или иначе, жили нормально и у них даже хватало совести пилить его в коротких перепалках. А Эйден…       С таким-то детством, в котором у него едва ли была возможность завести себе друга, не то что кого-нибудь ближе? Господи, об этом даже думать неуютно…       Хакон ласково провёл ладонью по коротким, на удивление мягким волосам, прижимая парнишку к себе, позволяя ему лезть руками, куда захочется и неуклюже целовать себя в шею. Пускай. Пускай творит, что хочет. Он потом покажет, как лучше.       Он очень надеялся, что в комнате собственного сына Вальц не ставил камеры, потому что он ведь точно ему оторвёт голову. Он практически слышал это угрожающе-отчитывающее:       «Ты должен был охранять, а вместо этого совратил мне ребёнка!»       Не улучшало ситуацию то, что здесь всё было на магнитных карточках, а доступ полностью ко всем комнатам здесь был как раз у Вальца. Не то чтобы в такие моменты это волновало как-то слишком сильно.       Его всё равно все бывшие почему-то в негласном согласии, на прощание называли эгоистом. Но разве это эгоизм, когда ты просто хочешь, чтобы пропахшее какими-то лекарствами и порошками чудо, запертое в жутковатой больнице, почувствовало себя любимым в самом чувственном смысле этого слова, прочувствовало хотя бы немного эту теплоту человеческого тела, тесно прижатого к твоему собственному? Да в его возрасте подростки только и должны счастливо обжиматься по углам в парках и кормить друг друга клубникой с рук.       Прикосновения были такими поспешными, жадными, неуверенными, парень, кажется, не знал, что ему делать, и пытался коснуться сразу везде. Хакон его понимал и даже не думал останавливать, блаженно улыбаясь про себя и радуясь, что форма достаточно легко снимается.       У мальчишки была кожа такая гладкая и прохладная, что невольно начинали появляться комплексы по поводу своего постоянного боевого раскраска в виде кучи белёсых шрамов по всему телу. Даже на лице и на шее. Но это прошло, стоило увидеть, как заворожённо на них засматривался Эйден. Впрочем, он сам как-то сказал, что Хакон — буквально единственный непостоянный склад информации о том, что происходит за стенами центра, и, очевидно, ему было интересно, что могло оставить такую глубокую царапину или порез на тыльной стороне ладони.       Дрожащие пальцы, мнущие майку на плече, соскользнули, из-за чего Эйден, опирающийся на эту руку, невольно сильнее прижался к чужой груди. Хакон, обнимая парнишку за талию, подтянул его ближе, заставляя полностью забраться к себе на колени.       — Твой отец нас однажды прибьёт, — пробормотал военный, в последнюю очередь думая о том, что там скажет по этому поводу Вальц. — Ну или меня точно.       — Как будто тебя это волнует прямо сейчас, — тёплое дыхание на чувствительном месте шеи приятно будоражило, посылая мурашки по рукам.       — Волнует.       — Врёшь.       Хакон тихо рассмеялся, боясь залезать руками под бледновато-мятную майку, боясь касаться своими руками этой кожи, будто там могли остаться отпечатки. Эйден, будто частично разгадав его мысли, сам взял его ладонь и положил себе на поясницу, не отрываясь от губ. Ему очень нравилось целоваться. Кажется, тот первый раз произвёл на него максимально хорошее впечатление.       Но теперь всех этих нежностей он мог получать, сколько захочет. Его теперь не так сильно пугали стены этой больницы, не так больно было на очередных сеансах игр в доктора. Этот мальчишка был таким сильным и храбрым, что уж такую мелочь, как самые обыкновенные ласки он обязан был получать.       Хакон теперь за этим мог всегда проследить. Лишь бы отец мальчишки потом и правда не оторвал ему голову.