...in bed with the captain’s daughter

      Жестокая качка, кромешная тьма и стихающий отрывисто-лающий смех вдали. Все, что Джим Кормак успел услышать, почувствовать и отчасти увидеть перед тем, как его втолкнули в тесное помещение над трюмом — наверное, потому что был пьян настолько, что мог бы спутать капитана «Четырех маршалов» с кашалотом.       Сдерживая рвотные позывы, он сумел подняться сперва на четвереньки и затем, спустя что-то около получаса — на ноги, отчаянно не державшие его вертикально ни в одном суставе. Вытянув вперед руку — а темно было как в преисподней, — Джим сделал неверный шаг, затем другой, пытаясь сориентироваться. Он отлично помнил, что обычно после таких крепких попоек по всему судну в разных местах можно встретить похрапывающих товарищей, поэтому старался осторожно ступать в темноту впереди себя. Но никакие предосторожности не помогли: первое же препятствие на пути — на расстоянии приблизительно четырех-пяти шагов от двери, по его весьма туманных прикидкам, — сложило его пополам, и на счастье Джима это была жесткая судовая кровать, вероятно — офицерская. Что ж, ему повезло — его не бросили в трюм, плавать в гнилой стоячей воде и собственной блевотине. Устроили, мать их, по-королевски…       Страдальчески всхлипнув и на секунду задумавшись о том, что наутро ему будет весьма и весьма невесело, Джим Кормак немедленно уплыл в черноту бессознательного. Качающееся нутро парусника казалось ему взмахами крыльев ангелов, уносящих его к небесам.

***

      Жажда настигла Джима так не вовремя — перед лицом его колыхались белые, в синеватых прожилках груди в наскоро расшнурованном корсете. Чепец вдовы Моррискет сбился, и с парика на плечи и обнаженную грудь осыпались остатки дешевой пудры. Вид этот был далек от соблазнительного и скорее навевал мысли о пыли, скрипящей на зубах, совершенно отвлекая от утех с вдовушкой.       «Четыре маршала» редко заходил на Ямайку, и миссис Моррискет с радостью принимала бродягу Джима за стаканом-другим золотистого рома, захмелев, охотно задирала цветастые юбки, под которыми, по обычаям жарких стран, вовсе ничего не носила, — и Джиму было все равно, что так же охотно вдовушка была ласкова с дюжиной или около того других морячков, и, как поговаривали злые языки, не всегда порознь.       Она хватала Джима за плечи, не пытаясь обнять, да и сам он не жаждал увядающих губ вдовицы. Чувствуя, что желанной цели он в этот раз не достигнет, он, как и всегда, зажмурился как можно крепче и вызвал в памяти образ мисс Изабеллы, дочери капитана Фитцпатрика. Он видел ее всего несколько раз в своей жизни, всякий раз мельком или на приличном расстоянии. Однажды, правда, она почтила визитом «Четыре маршала» чтобы в честь праздника святого Хьюго самолично передать две корзинки хлебов экипажу, но, к несчастью, именно в этот день Кормак и четверо его друзей были в увольнении на берегу. Как же он потом кусал себе локти!..       Сейчас, во время спешного и бурного соития с вдовой Моррискет, благословенное воспоминание о лилейной шейке и тонкой талии мисс Изабеллы должно было вернуть в его опадающую плоть жажду вторгаться и покорять, потому что, ей-богу, он чувствовал, что еще немного — и унылая скачка на нем вдовы вместе с приступом жажды прикончат бродягу Джима.       Мысли о нежной высокой, налитой груди мисс Изабеллы, прикрытой полупрозрачной, как туман, косынкой, и ее манящей улыбке немного оживили его дружка, по крайней мере, вдова ощутила прилив сил и заохала с удвоенной силой, пытаясь сжать его внутри себя как можно плотнее. Увы, у нее плохо получалось, но одной рукой Джиму удалось дотянуться до оплетенной бутыли, забытой среди стола без пробки. Он немедленно присосался к горлышку, чувствуя, как живительное пойло вливается в пересохшую глотку — и как, обретая былую силу, восстает его «приятель». Вдовица заголосила короткими несвязными выкриками, выгнулась назад, затем подалась вперед, обсыпав серой пыльной пудрой видавший виды морской камзол Джима. Медленно оправляя юбки, она несколько раз отрывисто всхлипнула и, не отступая, опустилась на колени, ухватила в плотный кулачок Джимова дружка, все еще крепкого под парами рома и его мечтаний о розовых губках мисс Изабеллы. Ловкие пальцы в незатейливых перстнях заходили вверх и вниз, размазывая остатки собственных соков вдовицы и смазки Джима, что оставались на узловатом темном стволе, время от времени накрывая морщинистую влажную головку…

***

      Жажда была нестерпимой. Голова раскалывалась, и чудовищно болело и ныло все тело. Будто его прогнали сквозь строй дюймовыми дубинами. Джим попытался сообразить, куда черти занесли его на сей раз — и не смог, потому что напрочь не помнил ничего, кроме перекошенных рож его собутыльников, гавкающего смеха и отчаянной вони дешевого кабака.       Темнота вокруг никаких догадок не сообщала, потому что отправиться на ее исследование было настолько выше его сил, что Джим почел за лучшее не шевелиться — малейшее движение заставляло его почувствовать себя на вершине фок-мачты королевского фрегата: все вокруг кружилось и плыло, веки слиплись, в желудке перекатывались бунтующие волны.       Осторожно ощупав свое импровизированное ложе, Джим обнаружил, что спал на четвереньках — уткнувшись лицом в шерстяное одеяло на узкой корабельной койке. К счастью, он не успел облеваться и не обмочил штаны — значит, не так уж был плох. Преодолев чудовищное противодействие неподатливого тела, не с первой попытки Джим взгромоздился на койку, поразмыслив, что спать в позе черепахи не по-христиански, а если хозяин койки явится, то… уж что-нибудь он придумает, не будь он Джим Кормак…       Жажда одолевала, и голова гудела чугунным колоколом, но хмель все еще крепко держал его в объятиях.

***

      Громоподобный гогот разнесся в очередной раз под потолком «Павлина» — одного из не самых захудалых трактиров Порт-о-Пренса.       — О, нет, храбрый друг, ты бы не управился с ней, — зычно объявил заплетающимся языком Якоб Скрогге, загоревший до черноты скандинав, лучший шкипер трех побережий. — Русалки, приятель, сами горазды поразвлечься с мужиками — да так, что от парня воспоминания не останется.       Конечно, о чем же идти речи в таком приятном во всех отношениях месте, с дрянной выпивкой и душной завесой табачного дыма, такого едкого, что у девиц слезились глаза и стекали по щекам дешевые румяна: и это здорово снижало им доход. Красивых среди них не было и в помине, а в горьком дыму, с черными и сиреневыми пятнами на лице они и вовсе зарабатывали не больше, чем на тарелку риса — скромный ужин. Несмотря на то, что пьяные компании развлекались редкими шлепками по пышным юбкам да распусканьем шнуровок на корсажах — не из желания, а шутки ради, заработок на живом товаре хозяину «Павлина» не грозил. Но он продолжал надеяться, что фривольные разговоры и откровенные платья его девочек расположат тех, кто помоложе, к забавам, и приказал Джемме, одной из позапрошлогоднего, по меркам Порт-о-Пренса — свежего, завоза, отнести за столик, где пировал экипаж «Четырех маршалов», еще пару пузатых, оплетенных лозой бутылей и несколько целых стаканов — взамен тех, которые уже скрипели осколками под каблуками на щербатом полу.       Джим, охваченный энтузиазмом, в пылу спора даже не обратил внимания на спущенную рубашку на аппетитном плече и округлые мягкие руки девицы, поставившие перед ним бутыль и стакан. В любой момент он мог, припади ему охота, пошатываясь, отправиться к девочкам Поллетт — в квартале борделей девки были почище, не такие страшные, но и брали дороже. Однако ему было не до этого. Его нервы щекотали и поднимали плоть рассказы о морских девах, приносящих бродягам вроде Джима неземные наслаждения.       Опасные твари, ангельски прекрасные, способные ублажить самого прихотливого…       — Не мечтай, красавчик, еще никому не удалось стать зятем морскому царю, — проворковала заслушавшаяся Джемма на ухо Робинсону, одноглазому старшине матросов. Тот, окинув ее оценивающим взглядом, задержался на едва прикрытой расшнурованным корсажем и распахнутой рубашкой груди, пребольно ущипнул за призывно алеющий в вырезе сосок и одобрительно хрюкнул:       — Душа моя, какое счастье, что у меня всего один глаз, — довольно его закрыть, чтобы счесть тебя хорошенькой!       Вытащив из кошеля пол-гинеи, он сунул монету девице в ладонь.       — Через четверть часа у входа в кухню. Скажи ему, — он кивнул хозяину «Павлина», наблюдавшему от стойки с двумя бочками, — что ты сегодня занята.       Джим, разочарованный, что увлекательная, пересыпанная солеными шуточками и крепкими выражениями беседа прервалась на такой прозаичной ноте, вернулся к выпивке: стакан перед ним уже начинал двоиться, и слава богу — тем ближе хмельное забытье и, кто знает, короткий счастливый сон с грезами о недосягаемой мисс.

***

      Она улыбалась. Зеленые глаза, чуть приподнятые к вискам, искрились золотистыми отблесками, казалось, отражающимися от щек и высокого лба. Сладкая, манящая улыбка, нежные губы звали прикоснуться к ним — но как он посмеет?..       Ласковые пальчики крепко сжимали его член, восставший, будто мачта королевской шхуны. О, мисс Изабелла, видимо, знала толк в таких забавах, потому что ее руки творили чудеса, и Джим чуть не захлебнулся от желания. Она изящно, как виноградину с блюда угощений, отправила в нежный ротик горящую неистовым желанием головку «приятеля». От щекочущего прикосновения языка, порхавшего во рту мисс Изабеллы, Джим едва не кончил фонтаном тут же, но что-то его удержало.       — Эй, постой, красавчик, зачем же так быстро, — голос Джеммы, откуда бы он ни взялся, разрушил иллюзию до основания.       Разлепив непослушные веки, Джим обнаружил, что сидит на половине бочонка, прислонившись к закопченной задней стене кухни «Павлина», и над ним в поте лица трудится Джемма, растрепанная и с разодранной на втором плече рубашкой. Получалось у нее не так чтобы слишком хорошо: Робинсон, пристроившийся к подмахивавшей девке сзади, основательно мешал утехам, да и Джим оказался тороплив.       — Не волнуйся, парнишка, — хохотнул одноглазый Роб, по-свойски прихватывая Джемму за обнажившуюся полоску спины над чуть расплывшейся талией, — она получила сполна за нас обоих.       — Да он едва ли жив, этот твой парнишка! — возмущенная, запыхавшаяся Джемма обернулась на Робинсона, указывая взглядом на никак не желающего поддаваться ее обаянию джимова «дружка». Но Роб лишь вновь звонко шлепнул ее по пышному заду, подгоняя шевелиться на все потраченные монеты.       Джим, чувствуя, что его мутит и не желая облажаться перед дамой, пусть и стоящей на четвереньках в грязи, пошатываясь, встал на ноги.       Он медленно шел вдоль едва освещенной улицы, тут и там окликаемый из окон заведений такого же порядка, как и «Павлин»: никудышное пойло, девицы, пьяная ругань. Под утро — поножовщина, и хорошо если вернешься на «Четыре маршала» живым. В конце улицы, где вовсе не было огней, где она обрывалась вместе с берегом и иногда после отлива находили раздувшиеся посеревшие трупы, на узкой полоске пляжа, Джим Кормак упал лицом во влажный песок, давясь пополам скрипящими проклятиями и недосягаемыми, мучительно-сладкими грезами.

***

      Трепещущий, неверный огонек свечи едва освещал узкую полоску на полу, изножье кровати и — совсем невесомо — ложился бликами на плечи и живот незнакомки. Джим, справляясь с головокружением, пытался разглядеть, кто же вторгся в его временные владения и, узнавая, покрывался испариной от своего прозрения.       В таком слабом, что казался зеленоватым, свете единственной свечи, перед его кроватью, стояла мисс Фитцпатрик, такой, какой родила ее мать и задумал Господь — совершенно нагой и обольстительной. Она не была напугана или возмущена, и Джим решил, что фортуна улыбается ему неведомым доселе образом.       В мгновение ока все остатки хмеля слетели с бедняги Джима. Он, должно быть, ошибся каютой… Постойте-ка, это не он ошибся, это пройдохи Скрогге и Робинсон сыграли одну из своих дурацких шуточек. Только вот черт их надоумил засунуть его бессознательное тело в капитанские покои. Он все еще был слишком пьян, чтобы задаваться более сложными вопросами, и сделал некое неопределенное движение, чтобы освободить незаконно занятую кровать и, быть может, поприветствовать хозяйку этого ложа.       Но мисс Изабелла, истинный ангел, видимо, понимая его состояние, приблизившись, положила ему на лоб нежную маленькую ладонь, жестом указывая остаться. И он похолодел еще раз: не в силах поверить своему счастью.       Бедняга Джим решил, что волей провидения ему удастся выпутаться из этой передряги невредимым. Все так же ласково улыбаясь, Изабелла Фитцпатрик наклонилась над ним, приникая к потрескавшимся, с засохшими корками слюны в уголках, издающими ужасный запах губам своим неземным, благословенным поцелуем, исполненным нежного зова и страсти.

***

      По совести сказать, он не один раз воображал себе, как овладевает Изабеллой Фитцпатрик: нежно и медленно или наоборот, быстро, неистово, вызывая у нее стоны и крики. Что ей было бы больше по душе? Штиль и нежность или ураганная страсть? Не мог знать наверняка, но частенько предавался мечтам и так, и эдак.       Сейчас же он был растерян — потому что никогда, и в самых смелых фантазиях не представлял, что хоть что-нибудь из его снов, от которых он порой просыпался в облитых семенем штанах, сбудется. Но, как бы там ни было, нужно было ловить этот попутный ветер, и Джим Кормак как умел ласково обнял мисс Изабеллу. Она не противилась, хотя, с его точки зрения, барышням ее происхождения полагалось быть толику осторожнее, поломаться хотя бы для виду.       Эта, видимо, играть не собиралась. Вполне доверчиво дала себя обнять со всех сторон, и Джим, ошалев от собственной наглости, припал поцелуем к ложбинке меж грудей девушки. О, как долго он грезил об этом напиваясь в кабаках, объезжая вдов, жен и девиц в карибских портах — потому что берега Британии он покинул настолько юным, что еще и не думал ни о чем таком. О, как мечтал прикоснуться к нежным холмам, увенчанным невинными сосками и увидеть, как в ответ на его прикосновения распахнутся ее глаза и стон сорвется с губ. Ни с вдовой Моррискет, ни с кем из портовых шлюх он не испытывал такого мучительного желания — что ныли не только яйца, но все тело, и, не разбирая, что хорошо и что плохо, набросился на нее, разведя в стороны стройные бедра. Чувствуя, как мягкое, непривычное к такому тело принимает в себя его напряженный член, Джим подавился слюной: юная мисс Фитцпатрик была готова к нему, хоть и попружинилась в самом начале, извиваясь и гримасничая. Но потом она, как и прочие, застонала, закатывая глаза, и Кормак рассудил, что дама останется довольна, если они с приятелем потрудятся на славу, поэтому не терял времени, вгоняя дружка как можно глубже и не обращая внимания на невнятные полустоны-полувсхлипы, слетавшие с губ девушки.       Он привык, что женщины знали, что им нужно от него, но не ожидал, что с благородной леди все будет так же. Однако, не умея по-другому, он со рвением и страстью дуболома вдалбливался в нежные складки. О, тело мисс Изабеллы сводило с ума… Хоть она и казалась наивной, но ее несмелые поцелуи кружили голову почище лучшего рома.       Наверняка теперь Джиму придется на ней жениться — ну и пусть, размышлял он в лихорадке страсти, вторгаясь в запретные глубины горячо и бешено, был мучительно, до боли в яйцах тверд и мечтал только об одном: чтобы это не оказалось сном.

***

      Он пришел в себя, по его собственным ощущениям, под утро. Но ниоткуда не пробивалось ни лучика света, и он решил, что еще может сладко подремать — вечер был тяжелый, а ночь — невероятная.       Но иллюзия не развеялась: пара изящных рук все еще обнимала его, головка мисс Изабеллы покоилась на его плече, разметавшиеся светлые локоны, выпавшие из прически девушки, покрывали всю его грудь, приподнимающуюся от хриплого дыхания. От одного воспоминания о ночных приключениях его член, лежавший прямо под согнутой в коленке ногой мисс Изабеллы, нетерпеливо вздрогнул, желая вновь покорять доселе неведомые глубины.       О том, что теперь будет, Джим Кормак не думал. Старался не думать. Например, о том, как распахнется дверь, и появятся хохочущие, в облаке перегара, Роб и Скрогге, или, того хуже, сам капитан Фитцпатрик. В этом случае, разумеется, Кормаку несдобровать, если вообще быть живу — капитан с него шкуру спустит… Но воспоминания о гибком стане и горячем лоне мисс Изабеллы заставили опасения исчезнуть и только. Теперь он хотел незамедлительно разбудить ее — и успеть еще несколько раз до того, как их покой нарушат.       Свеча на бочонке, приспособленном в качестве стола, почти догорела — мечущийся зеленоватый огонек то и дело грозился угаснуть, и вот он умер совсем — теплая, благословенная тишина, только далекий скрип корпуса и снастей да шум моря — вот здесь, совсем рядом, за обшивкой. Джим положил руку на прохладное бедро мисс Изабеллы, чуть надавив пальцами — удивительная нежность, кожа — как шелк. Она, кажется, пробормотала что-то, пошевелившись.       В темноте он нашел ее губы своими, требовательно и торопливо — он чувствовал, что совсем скоро их время выйдет, и рассвет вторгнется в их единение. Или то будет капитан с мушкетом. Не так уж было важно. Вновь одурев от сладкого аромата ее волос, он попытался уложить ее так, чтобы было удобно войти — под себя, раздвинув как можно шире ноги. Но попытка не удалась: то ли мисс Изабелла была сильнее, чем казалась при беглом взгляде на хрупкую девушку благородного происхождения, то ли незадачливый Джим все еще был во власти алкогольных паров. Она, ловко вывернувшись, как рыба из пальцев, соскочила с кровати и, казалось, растворилась в темноте. Но тут же приникла с другого бока — он только удивился: неужто она так быстро бегает.       Джим не успел попросить зажечь свет: несколько огоньков, тоже слабых, как и догоревшая свеча, померещились ему. Сил повернуть голову не было, и Джим решил, что его мимолетная сбывшаяся мечта зажгла настенный канделябр. В неверном свете мерцающих огоньков она была восхитительно прекрасна, и он хотел ее — тут же, немедленно.       Но, едва поднявшись с кровати, Джим почувствовал, как палуба уходит из-под ног — и, падая, почти не ощутил удара лбом о стертые доски настила.

***

      Руки все еще обнимали его. Ласковый шепот рядом с ухом казался шелестом волн, правда, совсем рядом. Как он очутился у стенки, рядом с бортом, Джим не понимал — должно быть, качка.       Неужели он что-то упустил в беспамятстве?       Он оказался совсем раздетым, видимо, бурное веселье за пределами койки совершенно его распалило, но момента, как он снимал штаны, рубашку и камзол, Джим не помнил. В слабом свете пляшущих огоньков ему показалось, что груда у кровати — это его одежда. Значит, он так торопился насытиться дочерью капитана Фитцпатрика, что сбросил все это без памяти. Что ж…       Он повернулся на спину, и лежал теперь глядя в темные балки палубных перекрытий, служивших потолком каюты. Изабелла, приникшая к его боку, подняла голову и, убедившись, что ее ласка будет принята, вновь устремилась к мачте джимова фрегата. Кормак, уже несколько утомившийся, не возражал: по совести сказать, такая работенка ему была больше по душе, чем командование парусной командой или надзор за разгрузкой трюмов.       Вдова Моррискет, должно быть, опечалится, что Джим Кормак приедет на Ямайку женатым человеком и не почтит ее больше визитом. Джим вовремя отогнал воспоминания о ней, и устремился взглядом и руками к высокой и нежной груди постанывающей Изабеллы, вновь готовящейся оседлать его и сейчас елозящей промежностью вдоль его восстающей плоти.       В неясном мерцающем свете она улыбнулась ему, уже не застенчиво. О, нет, настоящей, широкой улыбкой. О, ее нежные губы так и манили приникнуть поцелуем. Что-то мимолетно-настораживающее промелькнуло и скрылось в сознании. Прикосновения, такие ласковые, такие возбуждающие, дарили ему обещания все большего наслаждения, и Джим прикрыл глаза, отдаваясь на волю своей ночной повелительницы. Со стоном он почувствовал, как она, уже знакомо и так же, как и он, нетерпеливо, опускается лоном на его член, и когда она полностью охватила его, сжав, возликовал, начиная двигаться в ней. Изабелла, прикрыв восхитительные глаза, сиявшие даже в темноте, с едва слышными вскриками двигалась ему в такт.       Он был пьян и не в себе, но не мог сплоховать перед недоступной возлюбленной — и старался проникнуть в нее как можно глубже, исторгая из ее чудесного рта все новые и новые стоны. Она затрепетала, чуть отстранилась, и нечто инородное коснулось его вздыбленной плоти.       Твердое. Как чешуя.       Но тут же мисс Изабелла склонилась к его губам, и бедняга подумал, что ему почудилось. Неторопливый, нежный поцелуй, который так славно предваряет бурный и взрывной финал их великолепной любовной пасторали. Губы, нежные розовые губы, пахнущие заморскими духами, разомкнулись, пропуская шаловливый язычок в его рот, о, тут бы впору сойти с ума, и он только порадовался тому, как плотно она сжала его в своем чреве.       Мягкость поцелуя обволакивала, и он мечтал только, чтобы она не останавливалась и не прекращала его сладкой пытки. Когда Изабелла, наконец, откинулась прочь, выгибаясь в талии назад, запрокинув голову и издавая гортанный крик, который почему-то вызвал непрошеное воспоминание… о чайках?       Плотное кольцо внутри нее стало нестерпимо жечь, он изливался толчками, едва сдерживая собственный крик. Одновременно и с чудовищной ясностью он понял, что не может закричать: его рот заполнен чем-то студенистым. От мысли, что сейчас задохнется, Джим мгновенно протрезвел.       Улыбка Изабеллы все еще была широкой и искренней. Только вот вместо ровных зубок девушки на выданье на него из черноты рта торчали шесть или семь акульих клыков — игривый язычок соблазнительно их облизнул.       Жирная медуза в глотке Джима Кормака зашевелилась, и волосы на его затылке встали дыбом. Сиянье глаз мисс Изабеллы было не метафорическим: свет глубоководных удильщиков мерцал в их глубине, ледяная испарина охватила несчастного: будь он проклят, если выйдет живым из ее объятий.

***

      Возможно, он кричал. Агония, которая началась с момента рассоединения их слившихся в любовной неге тел, иногда заставляла сознание играть дурные шутки. Только вот большую часть происходящего наблюдал на самом деле.       Первым, что он увидел — как лицо прелестной дочери капитана Фитцпатрика преображается безобразной и болезненной судорогой, как выдвигаются вперед челюсти и исчезает, деформируясь, нос. Как из орбит выскальзывают шарики глаз на небольших стебельках, а с облысевшей костлявой головы валятся к ногам Джима охапки морских водорослей.       На секунду он подумал, что это просто похмельный бред. В самом деле, не может такого с ним происходить. Да, он не был ревностным христианином, на службах бывал не чаще положенного для отпущения грехов, да и на тех был занят не столько мыслями об искуплении, сколько о самих прегрешениях во всех красках и разнообразии. Потом в охваченном паникой сознании промелькнула мысль, что это морок, напущенный ямайскими колдуньями по наущению вдовы Моррискет или какой другой женщины — их у бродяги Кормака водилось в достатке. Но, как бы там ни было, исчадие ада поднялось из морских пучин и теперь встало перед ним, распростертым на полу и не имеющим сил пошевелиться, на коленях.       Нежная грудь, так трепетавшая под его ласками, за несколько мгновений покрылась лоснящейся, отливающей зеленью чешуей. По темноте каюты поплыл устойчивый запах тины.       Она протянула к нему руку, и Кормак, охваченный отвращением, вскочил, отпрянул и тут же согнулся в рвотном порыве, но липкая дрянь в его рту надежно препятствовала обжигающим глотку массам из взбунтовавшегося желудка. Невиданная по силе хватка разогнула его и бросила ничком на доски посреди каюты, так, что он едва не угодил затылком в ножку кровати.       От удара он на мгновение потерял сознание, но быстро пришел в себя и постарался встать: морскому дьяволу он собирался дорого продать свою жизнь. Вонючая, тестообразная медуза наконец вывалилась из его рта и шевелилась, поблескивая на темном дощатом полу прямо перед его лицом.       Несчастный не почувствовал приближающихся шагов — только шорох чешуи позади, да острые когти на затылке. Он вскинулся, намереваясь все-таки встать на ноги, но тут же рухнул обратно на колени: его икры и лодыжки оказались стреножены осьминожьими щупальцами, и сотни маленьких хищных пастей впились в теплую человеческую плоть.       Завращав глазами, он закричал — и в глотку, на место отвратительной медузы, проникло еще одно щупальце, очень гибкое, шершавое, покрытое смесью медузьей слизи и его собственной кровавой слюны. За спиной раздался сладостратный клекот — руки с когтями все еще держали его за плечи. Крупное синеватое щупальце обвилось вокруг бедер Кормака, накрепко притягивая к чудовищу. Крик, превратившийся в сдавленный шепот, кажется, возбуждал эту чужеродную мерзость — она сжимала его тело, ощупывая, как торговки в Кингстоне придирчиво выбирают лучшие куски для воскресного базара.       От ужаса он сжался в комок — из разомкнутых челюстей морской твари вывалился длинный мясистый язык. Облизнув акульи зубы, чудовище провело этим узким, склизким языком от затылка до копчика Джима — и, видимо, осталось удовлетворено. Едкая, раздражающая кожу слюна закапала со спины на ягодицы, и Кормак взвыл — его содомских врат касались щупальца с присосками, мечущиеся в поисках входа, как черви в судке, приготовленные для рыбалки. Он откинулся назад, пытаясь поймать взглядом итог перевоплощения его нежной любовницы; но не сумел ничего толком разглядеть, кроме отливающей морем чешуи, клубков щупалец и сверкающих мертвенным светом глаз — взглядом из бездны, безмолвным, губящим корабли и их экипажи.       Треугольные акульи плавники — на спине и на бедрах, щупальца вместо ног, переливающиеся чешуйки на животе. Там, где был невинный девичий треугольник — двойное сочленение, колыхающееся с каждым движением несчастного Джима Кормака. Всхлипнув носом, он рванулся прочь, но в панике не понимал, куда, и приложился все-таки о ножку кровати — выскользнувший из глотки отросток мгновенно охватил шею, сжал, и свет в глазах Джима померк.

***

      Очнулся Джим едва способным пошевелиться — но шевелился, потому что его, как балаганную марионетку, натянутую на руку, тащили на двойной акулий член неумолимые осьминожьи щупальца. Протестуя и сопротивляясь, Джим неистово забился, и тем ускорил проникновение, оказавшись насаженным на восставшее естество монстра. От резкой боли он не сразу понял, что теплое, льющееся по бедрам — его собственная кровь, смешанная со слизью щупалец чудовища. В попытке выбраться из смертельных объятий бедняга метнулся вверх и вперед, и вновь был водворен на место — на сей раз еще глубже и омерзительнее. Кричать было невозможно, горло по-прежнему сдавливал осьминожий захват, и бесстрастные глаза глубоководного удильщика, не меняющие выражения, таращились на несчастного Кормака без всякого сочувствия.       Обессилено хрипя, в последней попытке освободиться, Кормак вцепился в удавку на горле — но та стала только теснее, и он понял, что сейчас потеряет сознание. Возможно, уже навсегда. Существо клекотало на непонятном наречии, острые когти полосовали его бока и спину. Акульи члены ходили внутри его тела взад и вперед, переплетаясь и расходясь, и каждое движение было пыткой, если только это было в принципе возможно. Боль переместилась теперь в живот: внутрь обессиленного тела раз за разом вкачивались, распирая изнутри, галлоны какой-то липкой дряни. Мучения его тем усиливались, что, ускоряясь, его подбрасывало в пульсирующих судорогах, и последнее, что он запомнил: изливающаяся в него и вокруг — то, что не поместилось — клейкая масса полупрозрачных, размером с крупную сливу икрин. Они растекались по полу, колыхаясь и быстро высыхая, но Джим Кормак уже ничего этого не видел.       Милосердное сознание, оборвавшись, обрушило его в беззвучную и беззвездную темноту.

***

      — Что это с ним? — с отвращением на круглой мордашке поинтересовался юнга, глядя на распростертое по полу тело Джима Кормака, неестественно опухшее, какого-то странного оттенка. Будто… утопленник, не приведи господи.       — Не твоего ума дело, — мрачно ответил Скрогге, отирая от испарины лысую, как колено, голову. — Разморило его, беднягу. Набрался вчера…       На выдающемся вверх холме раздутого живота Джима Кормака проступали синеватые вены. Рот несчастного то и дело раскрывался — но произнести вслух он ничего так и не смог. В кишках, забитых мерзкими яйцами, кажется, уже что-то лопалось и перемещалось.       Выпроводив юнгу взашей, Скрогге поднял упиравшегося Кормака и поставил на четвереньки. Сам уселся на корточки и жарким, зловонным шепотом просипел:       — Ничего, приятель. Сейчас все выйдет. Если не сдохнешь — будешь жить. Дай-ка…       Он потянулся распяленной пятерней к обвисшему, тяжелому животу Джима.       — …я тебе помогу.       Несмотря на то, что несчастный инстинктивно отшатнулся, Скрогге, видимо, не в первый раз, торопливо ощупал натянувшуюся кожу и решительно нажал на подвижный, шевелящийся ком. Кормак взвыл, захрипел, извиваясь, повалился набок, сжимая колени. Однако Скрогге только сильнее навалился, помогая себе обеими руками.       Но было поздно — серо-сизая теплая слизь заструилась из тощего зада, образовывая на полу лужу, в которую, один за другим, плюхались отвратительные полупрозрачные существа, похожие на актиний, окруженные множеством коротких усиков. Заходясь в корчах, Джим почти не чувствовал их — нутро горело адским пламенем, и жесткая, как полено, рука Скрогге грозила вовсе его раздавить вместе с беснующимися внутри чертенятами. Они толкались в кишках и рвались с кровью наружу. Бедняга Кормак, прокусывая губы и язык насквозь, старался не орать громко, да и сил не было: тело, дергавшееся в судорогах, словно и не принадлежало ему больше.       — А, может, и не будешь, — бесстрастно оценил старший шкипер побелевшие глаза и сжатые в смертной гримасе челюсти Джима.       — Какого дьявола?.. — заорал Скрогге в сторону двери, уловив сквозь джимову возню невнятный шум. В несколько шагов он ловко преодолел расстояние до нее и широко распахнул наружу, отвесив звонкую оплеуху зазевавшемуся юнге. — Кликни-ка сюда Роба, да поживее, помет чаячий…        Потерев затылок и шмыгнув носом юнга мгновенно испарился. На сей раз, прищурившись, Скрогге какое-то время стоял у раскрытой двери — на всякий случай.        Наконец, убедившись, что малец-таки решил выполнить команду, Скрогге вернулся к несчастному приятелю. Отшвырнув ногой к стене комок шевелящейся слизи, попавшийся по пути, шкипер наклонился к хрипящему и задыхающемуся Джиму Кормаку.       — Здорово она тебя отделала, парень. Немногие выживают после такого.        Надсадный кашель — кровь Джима хлынула горлом, он успел прошептать что-то невразумительное, только одному ему понятное. Может быть, это было нежное имя, прекрасное имя — Изабелла.        Скрогге, конечно, ничего не разобрал.       — И капеллана давай сюда, — бросил он, отирая руки о подобранную где-то рубашку ввалившемуся в каюту запыхавшемуся юнге.

***

      Капитан Фитцпатрик окинул безразличным взглядом завернутое в саван тело. Капеллан закончил молитву и отошел к той части команды, которая была освобождена от вахты и сопровождала церемонию. Энгус Кавендиш и Рей Мак-Квин, два самых рослых матроса из палубной команды, подняли тело за ноги и за плечи и со всем возможным почтением к покойнику положили на доску, привантовав скользящим узлом за лодыжки.       Тишина, охватившая собравшихся, нарушалась только криками чаек, там, на невыразимой высоте. Капеллан продолжал шевелить губами — беззвучно, и матрос, стоявший рядом, перекрестился. Он знал эту молитву: защита от злых духов. Все на корабле уже знали, что Кормак помер от того, что во хмелю увидел самого морского дьявола.       Покойник на узкой доске уже парил над глубинами, и считанные мгновения отделяли его от бездны. Здоровяк Энгус, мрачно потирая рука об руку, потянул за конец — и развязавшийся узел освободил тело. Еще мгновение — и оно, переворачиваясь в воздухе, с едва слышным всплеском скрылось в волнах позади быстро идущего на северо-запад фрегата «Четыре маршала».       Смерив непроницаемым взглядом собравшихся, капитан Фитцпатрик некоторое время молчал. Потом жестом распустил команду обратно по местам, развернулся на каблуках и отправился в рубку.       Необходимо заказать капеллану еще пару-тройку проповедей о вреде пьянства в увольнениях.