Острые углы

Спок — это острые углы. Которые он не пытается сглаживать. Это начинается с его лица, с тонких косых бровей, похожих на дробные черты, и заострённых ушей. И весь он худой, угловатый, с идеально ровной, как прямая линия, спиной — когда стоит за капитанским креслом, и выступающими под униформой лопатками — когда склоняется над сканером. Слова его не мягче. Вулканцы всегда говорят правду, как они её видят. Говорят вежливо и корректно — и подчас получается изощрённое хамство. Ненамеренное, хотя судить о намерениях вулканцев со стороны довольно сложно. В конце концов, быть может, это всё один большой розыгрыш планетарного масштаба: однажды жители Вулкана нашли идеальный способ бесить всех вокруг с каменным лицом и смеяться про себя, и им ни-че-го за это не было. Боунсу это бы понравилось. С человеческой точки зрения, логичнее предположить это, а не полный отказ от эмоций. Кирка это всё веселит. Сначала раздражало, конечно, что его — капитана, между прочим! — называют довольно прямо эмоциональным идиотом. Потом, после долгих монологов Боунсу — явно слишком трезвому для таких разговоров, — решил для себя, что быть человеком — не обидно. Перестал злиться (если он эмоциональный идиот, значит, он ещё жив, и это определённо хорошо) и стал за Споком наблюдать — и о! это дало ему куда больше, чем пустое раздражение. Кирк для себя однажды решает, что не хочет быть логичным, потому что логично — это предсказуемо и скучно. Но Спок, логичный, как геометрия, делает его жизнь совершенно непредсказуемой и безумно интересной. Смотреть, как на его прямолинейность реагируют другие, к ней не привыкшие, забавно вдвойне, даже если это грозит межпланетным скандалом. Честность в дипломатии — непозволительная роскошь, но Спок тактичен до зубовного скрежета и мастерски не обращает внимания на то, как медленно закипают все вокруг. С таким первым помощником Кирк рад дипломатическим миссиям, хотя, говоря вообще, застревать на неизвестных планетах с ядовитой атмосферой и враждебно настроенными аборигенами куда интереснее. На таких планетах Спок, конечно, тоже незаменим. Потому что он сильнее, выносливее, всегда вооружён трикодером и логикой, и быть в пяти минутах от смерти рядом с ним как-то спокойнее. Умирать вместе с ним хуже, чем всё-таки не умирать вовсе, но лучше, чем в полном одиночестве. В перспективе, однажды, Кирку хотелось бы умереть со Споком рядом. Так было бы нестрашно, куда менее неприятно, и есть в том, чтобы это на разные лады представлять, что-то интимное. Интимность — само слово — вызывает почему-то ассоциации с будуаром, тяжёлыми пологами и пошлым сиреневым светом. Это с вулканцами мало сочетается, хотя опять же, кто же знает… Кирк позволяет себе довести мысль до её логичного абсурдного конца, хихикает, не сдержавшись, и безмолвно снова награждается званием эмоционального идиота. На «Энтепрайзе» все к Споку более-менее привычны, во всяком случае, на мостике. Другие члены команды часто пугаются, злятся и смущаются, когда встречают его в коридорах. (Речь сейчас не про Боунса, то, что он злится и смущается, никак не противоречит тому, что он к Споку намертво привык — и даже это подтверждает). Как-то раз Кирк подслушивает жалобу молодого лейтенанта, у которого наконец-то дело дошло до поцелуев с любимой девушкой, но мимо проходил мистер Спок, посмотрел на них, как на подопытных жаб, и целоваться несчастному лейтенанту теперь больше вообще не хочется. Кирк знает этот взгляд, Кирк обожает этот взгляд, а лейтенанта ему искренне жаль. Влюблённых, целующихся в коридорах парочек Спок спугнул много. Кирк задумывается, мог ли Спок сам целоваться с кем-нибудь в коридоре; так как он не знает, кого представить в качестве партнёра, представляет его с самим собой. Получается интересно и до любопытного правдоподобно. Вывод у всего этого один — у Кирка слишком много свободного времени и ему нужно какое-то хобби, кроме как думать про Спока.

◊◊◊

Когда третий год пятилетней миссии подходит к концу, их приглашают на базу Звёздного Флота, чтобы дать интервью нескольким изданиям. Всем, по словам журналистов, интересно, как жить вдали от родной планеты, не скучают ли они и какими корабельными сплетнями могут поделиться. По большей части, Кирк отшучивается — сплетничает он только с командным составом, а скучать им некогда, слишком много мест остаётся, куда не ступала нога человека. Почему-то Кирку кажется, что честный ответ — нет, мол, не скучаю и домой не хочу — может кого-то обидеть. Ожидается, что все хотят удовлетворить своё любопытство и однажды вернуться на Землю — или любую колонизированную терраформную планету. Обустроить дом, завести семью, спокойно встретить старость. Иначе это чудак и бродяга, а не почётный офицер Звёздного Флота. О семье Кирк как-то не думает. Негласно известно всем, кому должно быть, что главная женщина в его жизни — «Энтерпрайз». У неё есть всё, что ему нужно: варп-двигатель, иллюминатор над кроватью с видом на межзвёздную пустоту и по-своему родная команда. Сложно представить: жить от Боунса дальше, чем в нескольких палубах, и разминуться со Споком на несколько планет. Или лишиться мостика как места совместных киновечеров старых фильмов (это долгие скучные перелёты, и они обязаны быть на своих местах, и им решительно нечего делать, и перед ними большой экран, и никто не против Джима Джармуша, так что…). Даже думать страшно. Любопытство Кирка заканчивается там, где кончается вселенная, и расширяются они прямо пропорционально друг другу. Галактика огромна, многообразна и прекрасна; галактика полна планет, похожих на Землю, и совсем других, странных, изменчивых, совершенно удивительных, она полна загадок и ответов на неожиданные вопросы (кто бы мог подумать, что они найдут древнегреческого бога, например). Космос завораживает; Земля — и это, наверное, несколько непатриотично — может только предложить бюрократическую карьеру и замкнутость пространства. Кажется, он и правда чудак и бродяга. Спок на своих интервью честен, как и всегда, почти до неприличия, и это среди прочего приводит к появлению желтушной статьи о том, как первый помощник раскрывает всякие постыдные тайны капитана. Статью эту Кирку показывает Ухура и внимательно, с любопытством наблюдает за его реакцией краем глаза, пока он читает. Кирк от статьи в восторге. Спок не сказал ничего, чего говорить бы не стоило, он, собственно, вообще почти ничего не сказал, но журналисты, когда им нужно, и из молчания умеют сделать выводы. Депривация сна — сама по себе не постыдная тайна, если, как это элегантно было сделано в статье, не связать это с разного рода любовными интригами. Спок — он наверняка приподнял бровь, прежде чем ответить — говорит об этом только то, что романтические отношения на корабле не запрещены, а если у капитана были такого рода взаимодействия с кем бы то ни было, это не относилось ни к ходу пятилетней миссии, ни к этому разговору. Из прозрачных полунамёков автора статьи выходили сразу две вещи: что у Кирка был роман с каждой женщиной, которую он встречал, и что Спок уходит от темы и что-то недоговаривает. Для автора очевидно, что скрывает он свои чувства к капитану — то ли от него самого, то ли от публики. Кирк может наслаждаться этой статьёй, сколько ему хочется: вряд ли её прочитает кто-то, кроме него и скучающей Ухуры, потому что интерес к подобному чтиву люди давно потеряли, и причина его существования — вот за чем на самом деле сокрыта какая-то тайна. Зато наконец-то появляется новая тема для разговора (обсуждения заедающего диспенсера, который всю еду выдаёт с привкусом овсянки, уже поднадоели). — Мистер Спок, — Кирк улыбается губами, глазами, всем телом и разве что табличку с надписью «Шутка» не поднимает, на всякий случай, — тут пишут интереснейшие вещи о ваших чувствах. Хотите почитать? Спок не очень хочет, судя по его виду, но читает внимательно. По мере чтения поднимает сначала одну бровь всё выше, следом за ней, с некоторым опозданием, вторую. — Удивительные логические построения, — заключает он. — Вы правы, капитан, здесь крайне интересные выводы. — Вы с ними согласны? — Спок серьёзнее учителя математики; Кирк смотрит на него своими смеющимися глазами и знает, что настроен шутить, хотя ничего в лице, позе и голосе его не выдаёт. Спок наклоняет голову вбок. — Капитан, наблюдение за отношениями между членами экипажа никогда не входили ни в мои служебные обязанности, ни в сферу моих личных интересов. У меня также никогда не было склонности скрывать мои эмоциональные состояния, так как с любыми возможными чувствами я достаточно хорошо справляюсь сам. — Даже если это были бы чувства ко мне? — Кирк стреляет глазами так пошло, что на это не повелось бы даже его отражение. — Я нашёл бы более простой способ выразить любой вид привязанности, — вдумчиво отвечает Спок. — И, вероятно, запросил бы перевод на другой корабль. Ухура тихо фыркает за их спинами. — Что ж, — вздыхает Кирк, — если бы я пытался сейчас флиртовать, то получил бы самый жёсткий отказ в своей жизни. — Тогда надеюсь, что вы не пытались этого делать, так как мне не хотелось бы задеть ваши чувства, сэр, которые людям свойственно контролировать не так строго. Теперь вместе с Ухурой фыркает Сулу; оба смотрят в свои консоли и выглядят жутко профессионально. Кирк — ещё раз эмоциональный идиот — вздыхает снова. Перелёт до следующего места назначения будет длиться минимум сутки, на душе по-домашнему спокойно, через пару часов предстоит ужин с привкусом овсянки.

◊◊◊

Спок — острые углы своего происхождения и двух половинок личности, которые можно друг к другу приладить, как мозаику, но нельзя убрать совсем. Следовать одной и постоянно помнить про другую муторно, но если совсем её подавить, почти уничтожить, будет хуже. Остаётся попытка здорового самосознания — что-то из рекламного буклета дешёвого психолога с дальних краёв галактики. Есть у Спока это человеческое нелогичное, шевелящееся в глубине сознания и занимающее процентов семь в оперативной памяти. Человеческое хочет что-то считать домом, понимать, зачем люди пьянеют, называть капитана Джимом и чуть чаще касаться его разума. То есть: хочет потерять над собой контроль и нарушать чужие личные границы. Логичному, той части, которой Спок отдаёт предпочтение, тоже хочется называть капитана Джимом, хотя это не так уж важно: как его называть. Если уж говорить о нём, то главное, что они на одном корабле, а остальное — вторичные праздные размышления, которые можно отдать человеческому смаковать. И думает Спок о нём ровно столько, сколько должен первый помощник о капитане — примерно целыми днями, даром что столько они и видятся. На самом деле по-настоящему Споку ничего и не хочется, по-настоящему уже всё есть. Есть корабль, и галактика, которую можно бесконечно исследовать, и капитан-Джим, который позволил однажды коснуться своего разума, и это уже слишком большое доверие. Спок позволяет жизни быть такой, какая она есть.

◊◊◊

Кирк умеет говорить: много, красиво и убедительно. Слова хороши, когда нужно склонить кого-то на свою сторону, но некоторые вещи Джим предпочитает молчать — и слушать. В прикосновениях больше честности, и больше откровенности в том, как говорит его имя кто-то, кто этого обычно не делает. Не очень принципиально даже, замечает ли это говорящий; важно, что замечает Кирк. Мысль длится ту долю секунды, что звучит его имя, и, исчезнув тут же в глубинах памяти, что-то немного меняет каждый раз. У привязанности — любого вида — много языков. Кирк вот много болтает и бросается обниматься, Боунс чем больше привязан, тем больше ворчит, кто-то позволяет себе время от времени почувствовать одну эмоцию и улыбнуться. И, возможно, несколько раз спасти его жизнь. Кирка это устраивает. У него впереди два года без Земли, два года ему быть эмоциональным идиотом, а ещё они наконец-то починили этот диспенсер (то есть теперь всё на вкус как морковь, но это точно лучше, чем было).