Книга шрамов

Ещё немного – и эти чудища меня догонят. Я осторожно пробираюсь через жилистые заросли Железного леса, стараясь дышать через нос и выслеживать сухие сучья, которые готовы хрустнуть от малейшего неосторожного движения. А вот мои преследователи не церемонятся. – Чёрт! – взвизгиваю я, отскакивая от кувалдоподобной головы и на лету превращаясь в ужасного волка. Однако я тут одна, а они работают в группе. Так что мне почти сразу же приходится уворачиваться от ещё одного почти что взрослого выпеска для того, чтобы на меня навалилось ещё две туши, по моим соображениям, возникшие вообще неизвестно откуда! – Кх… фу… Фу, я сказала!! – стоит мне открыть рот, как туда сразу попадает слюна довольных зверят, каждый из которых уже на порядок крупнее земного мастиффа. Благо, они не изволят облокачиваться на меня своими копытищами, которые – ясное дело – в жизни не моются, не говоря уже о маникюре. Один хам стоит сзади, нежно покусывая мою пятку, да так аккуратно, что я начинаю смеяться, потому что становится щекотно. На самом деле у анамнестических эндрюсархов маленькие зубы, так что, если не включать мощные жевательные мышцы, твой партнёр по игре в итоге сможет уйти, по-прежнему укомплектованный всеми конечностями. – Слушай, ты… мамаша! – я нашариваю маленький камешек и бросаю его в сторону старшей собади, взирающей на своих отпрысков с явной гордостью, – Убери их от меня! Да, так она меня и послушалась. Ага. Вона как я разбежалась. Приходится ждать, пока им надоест. Как и всякие хищники, способны днями преследовать одну и ту же добычу, собади очень тяжело переключают свое внимание. Правда, я несъедобная (согласно запрету их матери), а вот промелькнувший кенгуровый кролик – очень даже. Младший выпесок оживлённо хрюкает, а я обретаю свободу как по мановению волшебной палочки. – Вот спасибо, что помогла, – ворчу я, тыча пальцем во внешний череп своей хищной знакомой. Собадь лениво потягивается, поигрывая лоснящимися боками. Кажется, ещё совсем недавно она была при смерти, с четырьмя беспомощными детенышами в норе и такая голодная, что пришла рыться в помоях близ кабака Волчьей Шкуры, неожиданно встретив не менее измотанную и вдрызг пьяную меня. – Весёленькая тогда была ночка, а? – усмехаюсь я, идя за ней по дорожке из сломанных ветвей, оставленной её щеночками. Вместо ответа собадь вываливает язык, издавая что-то вроде «Мыкых». Выглядит она очень даже дружелюбно, и, думаю, наша встреча не оставила у неё ни одной отрицательной эмоции. По ходу, всё было настолько хорошо, что однажды она просто выследила меня, когда я направлялась на фестиваль марского пива, от которого потом мерещатся фантасмагорические существа. Славная традиция, правда, пива я тогда не попила, но зато нашла ещё одну подругу, которая – ни много ни мало – решила познакомить меня со своими щенками. И вот – сегодня Зефир обретается в жилище матери, а я решила проведать эту бронированную семейку. Щенки заметно подросли, и их мех уже не пушится, а это значит, что очень скоро они смогут поучаствовать в охоте на сферобыка наряду со взрослыми. Уверена, это будет один из самых запоминающихся дней в их жизни. Кроме того, с этого дня выпески станут полноценными членами стаи, материнской гордостью, и так далее, и тому подобное, со всеми подходящими к случаю почётными регалиями. Сама охота длится днями, и хороша по части наблюдений за стратегией измора, но меня всегда изумляло зрелище того, как стая собадей разрывает пространство. Они находят стык миров и выстраиваются клином, остриём которого является самая мощная особь, а потом пихают её что есть силы, тычась в бока и подмышки, подпирают сзади, по полной используя сородича как таран. Такой таран всегда коротколапый, с коренастой шеей, и, по сравнению с остальными, может не принимать участие в охоте. Однако зверю, пробившему путь в охотничьи угодья, оказывается почёт и уважение со стороны всех членов стаи. Его оставляют дежурить у проделанной бреши вместе с малышами и уже одряхлевшими особями, и когда стая возвращается с добычей, «тарану» достаются отборные куски. К сожалению, я так и не выяснила, есть ли у собадей вожаки (на охоте стаю ведут опытные загонщики, которые могут меняться от раза к разу). Однако коротколапых вполне можно назвать идейными вдохновителями. Однажды я смотрела в глаза такому эндрюсарху. По его черепу шла сеть трещин, пока неявных, но готовых стать картой разлива Нила при избытке давления, а один глаз был налит кровью от внутреннего сотрясения, однако зверь скалился ухмылкой идиота, полностью удовлетворённого своей жизнью. Собади не живут поодиночке, и, несмотря на травмы, грозящие ему ранней смертью, «таран» был счастлив. Его коротколапая ублюдочность приносила семье пользу – и семья отвечала любовью и взаимностью. Ничего удивительного, что в моменты использования меркабы я предпочитала держаться подальше от своей дикой знакомой. Вопреки наговорам, собадей практически невозможно назвать тупыми, и я уверена, подруга могла бы на меня обидеться за такой нелестный диагноз. Внезапно она останавливается, издавая мягкое «Фур-рум». Щенки тут же перестают носиться за мелкой добычей и возвращаются к матери, постукивая крепкими копытцами. Их родительница вздёргивает хвост и ведёт свой маленький, но гордый отряд в другую сторону. Крупный выпесок – скорее всего, старший из них – сначала принимается ворчать, злясь из-за упущенного кенгурового кролика, но вскоре, видимо, понимает, куда они направляются, и меняет гнев на милость, точнее на по-детски забавное покряхтывание. – Ути-пути, – я подхожу к нему, почёсывая небольшое ушко, – А по виду такой увесистый и взрослый. Он поворачивается, пробуя лизнуть мою руку. Кто назвал хищников злыми? Они могут проявлять агрессию, когда голодны, или напуганы, или когда им больно, но ведь это правило верно и для людей, разве нет? А уж дети – дети везде, в вирте ли, в реальном мире ли. Мы углубляемся в ту часть леса, которая помнит времена ещё до сожжения силами драконов. Я была тут лишь однажды, среди окаменевших стволов громадных деревьев, выглядящих так, словно ими, как кеглями, несправедливо распорядились в партии боулинга. Я уже вроде говорила о том, что можно обшарить вирт вдоль и поперёк, но так и не найти ни одного скелета. В мире, где само пространство занимается расщеплением трупов на простые информационные составляющие, быть падальщиком – сплошное мучение. Хочешь не хочешь, решишь, что вся Вселенная настроена против тебя. То же касается и останков деревьев, но только не здесь. Стволы не сгорели, а покрылись слоем пепла и окаменели. Лишь кое-где, нащупав «консервы» внутри каменной скорлупы, растут тонконогие поганки. Я знаю, почему это участок Волчьей Шкуры не сгорел дотла. Как бы ни были круты дракона и каким количеством огня бы ни пыхали, они твёрдо понимали очевидную вещь: если создать портал для отступления посреди кольца пламени, образуется сопло такой мощности, что подчистую сожжёт половину противоположного мира. А отступать в объятья пепелища не хочется никому, особенно гордым созданиям вроде волшебных небесных ящеров. Однако осторожность не означает, что созданной бреши хватило сил зажить. – Ух ты! – не могу сдержаться я, когда вижу свечение за одним из стволов. Оттуда дует свежий ветер. Щенки тоже учуяли веяние и начинают повизгивать, бодая мать в бока и шею. Взрослая собадь внезапно оборачивается ко мне. – Давай, подруга, покажи детям класс, – одобрительно машу рукой я. Мать вроде как понимает и подходит к стволу с выражением редкостного достоинства на морде. Расставляет лапы, чтобы стать устойчивее. И упирается в лежащее под углом бревно, медленно двигая его сантиметр за сантиметром. И рычит на меня, едва я делаю шаг вперёд, предлагая помощь. Некогда, понтуется перед детьми, видите ли. «Дети» тоже не мешают ей показывать силу. Так что мы, как хорошие щенки и подруги, просто ждём. Сначала, пока мои глаза привыкают к свету дня по ту сторону, я не могу понять, что вижу перед собой, но вскоре до меня доходит. Как и во многих переходах, образованных естественным путём, нельзя быть до конца уверенным в том, что пройдёшь по ровненькой. Этот портал выходит мало того что под углом, так ещё и в паре метров от земли, и то, что я вижу, является разнотравьем, его видом сверху под наклоном приблизительно в 45 градусов. Собадь тем временем подаёт своим отпрыскам команду и они, как ни в чём ни бывало, засыпаются в портал с изяществом истуканов с острова Пасхи – так и слышится шмяканье. Впрочем, я сама туда пока что не завалилась, и, вероятно, у меня получится ненамного аккуратнее. Зная, что маленькие животные могут уцелеть при падении с высоты благодаря небольшому весу, я превращаюсь в ящерицу и прячусь в гриве собади. Рыжуха осторожно поворачивается, чтобы вся задняя часть оказалась в проходе, и лишь затем позволяет стволу соскользнуть по её бронированной переносице. Миссия выполнена, и нас ждёт приземление. Бубух! Я принимаю исходный облик, глядя, как непринуждённо моя подруга лижет плечо, щурясь от яркого света. – Это что же у нас такое? – я собираюсь спросить меркабу, которую совсем недавно обновляла при помощи Дирка, но вовремя замечаю ушастые силуэты. Когда щенки, радостно повизгивая, спугивают небольшую стайку изящных животных, мои сомнения развеваются окончательно. Зайцелопы. Эндемики места под названием Золотые Долы. Точно. Вот эта высокая трава, в которую мы приземлились, начала колоситься. Доверяй, но проверяй. Я создаю перочинный ножичек и разрезаю утолщение мясистого стебля. Наружу высовываются светло-жёлтые волоконца, которые всего несколько лун спустя распустятся и будут ронять на землю пыльцу, крупную и обильную, словно конфетти. Не успеваю я растворить нож пространстве, как мимо меня со слоновьим топотом проносится один из щенков. Его открытая пасть пышет жаром: не так-то просто играть в догонялки со столь ловкой и увёртливой добычей. Зайцелопы это не просто ми-ми-ми с копытами. Да, разумеется, ни отбиться, не изувечить хищника у неё не получится, однако неоспоримым козырем этого ушастого травоядного является скорость и манёвренность. Взрослая собадь ни за что не догонит такую добычу. Однако щенки, ещё не утяжелённые раздутым от гормонов внешним черепом, всё ещё в состоянии составить добыче достойную конкуренцию на поприще танца жизни и смерти. Собадь-мать отступает, подбадривающе ворча, и отпрыски занимают выгодные позиции для засады в высокой траве. Я не хочу пропустить ни одной детали, поэтому превращаюсь в некрупного сокола и взмываю в небо, непринуждённо нарезая круги. С моего ракурса открывается прекрасный вид на мелкие старые горы, похожие на гнилые зубы: они не только окантовывают местные долины, но ещё и обозначают границу мира. Щенки сосредотачиваются и очень осторожно начинают подкрадываться к добыче. Их мать, прилёгшая под подобием акации, хочет изобразить равнодушие, покусывая копыта и этим самым счищая набившуюся под них грязь. Однако судорожно взмахивающий хвост выдаёт родительницу вместе с её бронированной головой. Выпески разошлись по полю веером, и теперь веер медленно приближается и постепенно складывается. Приближается и складывается, приближается и… Бу! Благодаря короткой памяти, зайцелопы, конечно, не умирают раньше времени от нервного истощения, но, по моим расчётам, после прибытия собадей прошло не больше пяти минут… Серьёзно, что ли? Правда забыли?! Точно, действительно забыли. Травоядные прыскают во все стороны, подпрыгивая так, что их длинные уши выворачиваются, показывая нежную розово-белую внутреннюю выстилку. Один из выпесков утробно ворчит, и остальные послушно перестраиваются, готовясь устроить засаду. Маленький длинноногий щенок врывается в гущу травоядных, и одна из зайцелоп всё же выбирает неверное направление. Как и фороракосы, собади убивают быстро, дробя рёбра и позвоночник добычи ударом молотообразной головы. Живьём эти хищники никогда не едят, и тем мне симпатичны. Хотя я не люблю критиковать гастрономические вкусы существ, отличных от меня. Почём мне знать, как вкуснее? Прежде, чем начинается драка за добычу, на сцену выходит неизменно уверенная в себе мамочка-танк. Она перехватывает изящное тело зайцелопы за шею и идёт в местечко поудобнее, чтобы разделить еду между своими отпрысками. Как мне известно, собади не едят ножом и вилочкой, так что я предпочитаю обследовать мир, в котором оказалась. Золотые Долы тёплые и солнечные, напоминают африканскую саванну аккурат после сезона дождей. Кроме пасущихся повсюду зайцелоп я не вижу каких-либо примечательных животных. Из пролома в скалах бьёт маленький родник, наполняя сообразное по габаритам озерцо, в котором плещется рыбка. Я даже вижу птиц, похожих на зимородков. Так, у водоёма пищевая цепь на месте. А как же зайцелопы? Да, разумеется, собади знают дорогу сюда, но всё же заходят только со щенками. Ловить такой прыткую, и, откровенно говоря, диетическую добычу гораздо накладнее, чем спокойно идти за стадом сферобыков и потом от пуза обжираться свежими бифштексами. Что-то не так. Здесь нет хищников. А зайцелопа – это вам не индрикотерий, рожающий одного детёныша после почти что трёх лет ожидания. Мимо меня гарцует матка с выводком из пяти ушастых голов. Мир небольшой, они бы так всё в два счёта скосили. И тут я натыкаюсь на плодоносящий кустарник. Хотя нет, вру, больше это похоже на миниатюрный баобабчик примерно 2,5 м высотой. Пористый толстый ствол цвета грязного костяного порошка, а на ветвях – плоды, красные как маринованные помидоры, складки и морщины в комплекте. Гладенькие или слегка розоватые спрятаны в глубинах ствола – но выглядят они гораздо аппетитнее. Надо же. Если зайцелопы этим питаются, должно быть, они идут на дикие ухищрения, чтобы добыть лакомый кусочек из утробы дерева. Мне охота посмотреть на сам процесс, и я устраиваю засаду на акации. Ствол колючеватый, поэтому я оборачиваюсь леопардом, чтобы оптимально уложить своё тело на этом прокрустовом ложе. И жду. Вот к баобабам подходит одинокая зайцелопа. Она методично срывает красные плоды, утробно чавкая. С моей точки обзора видно, как с губ животного течёт золотистый сок. Ощипав зрелый урожай, лакомка хочет уйти, но нерешительно замирает, косясь на сокровища внутри ствола. Как я уже сказала, те плоды выглядят на редкость аппетитно. И вот она суёт мордочку в один из отсеков. …Мне кажется, или по земле бежит дрожь?.. Дальше всё происходит настолько быстро, что я от неожиданности едва не валюсь с растреклятой акации, а собади на секунду перестают дробить кости своей добычи. Из-под земли выскакивает унизанный шипами корень и бьёт зайцелопу наотмашь. Она верещит от шока и боли, но неведомое мне орудие убийства вонзает в добычу шипы и уже после этого почти что нежно опускает животное на землю, обвивая едва трепещущее тело потуже. Я решаюсь спуститься и обхожу круглом это сляпанный менее чем за минуту натюрморт. Спустя некоторое время делаю выводы по итогам произошедшего. Зайцелопу сгубила собственная жадность. Дерево не возражало против того, чтобы ели его перезрелые плоды, ведь это гарант переноса семян в другое место. Однако одно прикосновение к резервам – и травоядному настал конец. Правда, это вовсе не было убийство в порядке самозащиты. Корень не даёт телу раствориться в пространстве, соответственно, он ловчий. Растения и животные играют в игру, которая строится на осторожности и любопытстве. А ставкой служит ни много ни мало жизнь. Недозрелые плоды нельзя трогать, но они чертовски привлекательны. Так и должно быть, иначе этот необычный хищник не будет получать достаточно питательных веществ для своего процветания. Пользуясь случаем, я делаю несколько набросков. Видимо, я увлеклась, поскольку в мою лопатку внезапно утыкается мокрый нос собади. От подруги пахнет железистым вкусом крови. Увидев, что привлекло моё внимание, мать настораживается. Один из щенков, видимо, предвкушая дармовой десерт, делает шаг в сторону обвитой растением зайцелопы, но мать тут же издает грозный рык. Это «нет» безо всяких обиняков, понятное на всех языках мира. Выпесок хочет огрызнуться, но, бросив взгляд на хвост матери, вспушенный, словно выставочный образец оружейного шомпола, решает не перечить. Каждая собадь – универсальная машина для поглощения мяса всех возможных сортов, поэтому для отказа от столь соблазнительно легкодоступной закуски есть очень веская причина. Согласно моей версии, это связано с тем, что ловчие плети активируются только от покушения на незрелые плоды, и соки, поступающие сейчас в добычу деревца, ядовиты для хищников. Напоследок я принюхиваюсь. Возможно, я права: от зайцелопы тянет чем-то терпким и сладким. Лично я бы пробовать не стала. Но ведь я не собадь-подросток отличающийся навязчивым чувством голода, и при этом вынужденный рисоваться перед своими братьями и сёстрами во имя великого и ужасного стайного доминирования. Старшая из четвероногих конквистадоров ворчит, собирая в кучу свой отряд. Мы уходим, вопреки моим ожиданиям, направляясь не к тому порталу, из которого пришли. Собадь бьёт копытом, и её дети согласно выстраиваются клинышком, переходя на рысь. Неужели она собирается..? Точно. Они с разбегу врезаются в до этого невидимую с моего ракурса межпространственную плёнку, а потом прут вперёд и вперёд, упираясь в землю могучими задними лапами, пока не раздаётся треск. И – ура! – брешь возникает. Мы выходим в районе Железного леса, завершая нашу прогулку. Теперь я понимаю, как моя подруга смогла подоспеть на помощь в ту ночь, когда религионеры облагодетельствовали меня уздой для болтливых женщин. Один из щенков покашливает, наверное, собирается отрыгнуть крупные осколки костей. Я видела такое и раньше, собади часто избавляются от неперевариваемых элементов, которые отчего-то было лень хорошо пережевать гораздо раньше. Но нет: из пасти выпеска выкатывается овальная косточка, чем-то похожая на таковую у авокадо. Я присматриваюсь. Точно, это от того хищного растения. Свезло же родительнице этого семечка, что собади – знатные экспериментаторы по части еды, и проверяют в том числе и содержимое желудка у своей добычи. Ну что ж, раз уж свезло один раз, чего останавливаться на достигнутом, верно? Я видоизменяю свою правую руку, заставляя когти сравнятся с габаритами когтей барсука, чтобы выкопать одно посадочное место. А потом сажаю новое для Железного леса растение. Собадь, которой интересно, что же я такого там делаю, подходит и обнюхивает недавний раскоп, надёжно прихлопнутый моей пяткой. – Люблю удачливых, – зачем-то поясняю животному, – Тост за удачу, подруга. Вместо ответа она относительно мягко бодает меня носом в плечо, и на том мы прощаемся. Мне тоже пора домой, но я бросаю прощальный взгляд на холмик в хвоистой земле. Если повезёт ещё немного, через некоторое время тут будет знатный ориентир в Золотые Долы. Выпьем же за удачу!