Книга шрамов

Вот интересно: хоть одна собака на ранних этапах одомашнивания мысленно закатывала глаза и вопила «За что?!», когда её учили командам типа «умри» или «фу»?.. Да, это со мной и происходит. Одомашнивание. Иначе почему я, поджав хвост и спрятав клыки, уже как целую вечность слушаю рассказ своего соседа по стыку миров о том, когда до Его Неприметности снизошла некая особа немного за сорок, принадлежавшая (кто бы мог подумать!) к кругу вышестоящих. Вы не поверите! Её биография – это просто потрясающе! Она жила в провинции, рано вышла замуж, родила троих детей, потом, находясь на грани того, что я называю СЖБ (Сакральной Женской Бедностью), стала пахать денно и нощно – и её ЗАМЕТИЛИ! Если вы думаете, что тут смог полакомиться хотя бы мой феминизм – то нет, вы ошиблись. Я чувствую покалывание в желудке: то отзываются мои демоны желчи. Ну да, о замеченной, как это я забыла. Драматическая пауза, и… Они с мужем переехали! Покорили столицу! Устроили детей в нормальную школу, которая не предполагала многокилометровую дорогу через лес, степь море – выбирайте сами, что больше нравится. Наша героиня стала чихуахуа в руках больших шишек, а за вовремя принесённые подачки ей разрешалось менять одёжки как салфетки – вспотела и выбросила (или наверняка пожертвовала в музей парфюмерии, ведь такие одарённые выделяют исключительно мускус и амбру, а не острый обезьяний пот). Она была на подписаниях петиций, деклараций, соглашений и ещё чёрт знает чего, но самое главное – сидела рядом сVIPейшим из VIPов... – Прямо как ты сейчас со мной! Ну разве не здорово?! Мои лицевые мышцы обещают отомстить мне неестественными морщинами, когда я всё же заставляю их сложиться в кривоватую улыбку: – Рада, что ты рад. – Нет, ты не поняла! – ярится благородный огонь моего собеседника, опускаясь на уровень моего циничного примитивизма, – Она ведь из глубинки! Из крохотной деревушки! А тут бац! И посмотри, какая она образцовая мать – у каждого ребёнка по квартире и машине! А эта шутка про одежду – просто прелесть! Сейчас она, не напрягаясь, зарабатывает в 4 раза больше меня! А как она поставила на место секретаршу, посмевшую подать ей дешёвый чай – ох, уж она-то толк в чаях знает! Я хочу замаскировать это под выдох, но получается как-то наполовину: – Ф-фу… Мой собеседник тут же настораживается: – Что-то попало в горло? – Нет, просто… Скажи мне, то, что она сидела с кем-то рядом, это… – Невероятно! – А… Если этот человек популярен, его можно увидеть по телевизору… – Ага! – И его фото находится в широком доступе. – Верно! – И он тоже когда-то был парнем из деревни. – Несомненно! – То есть она побывала рядом с парнем из деревни, только чуть более приодетым и ухоженным? Пауза. Потом моя логическая ловушка выжимает ласкающий слух возмущённый стон: – Да что у тебя за привычка ставить всё с ног на голову?! – Я ношу имя богини Кали. Она смеётся над всем приходящим. В том числе – над амбициями,– непринуждённо закуриваю я. – Да ты хоть понимаешь, о ком ты… – Не боись, тут меня не арестуют… И мы с тобой живём в свободной стране, если помнишь. Хочу – падаю ниц от восторга, хочу – не падаю. – Ну, если подумать, ничего удивительного, ведь у тебя нет чёткого плана на будущее. Он сейчас что, пробовал меня обидеть? Ладно, так уж и быть, засчитаю это как попытку. – Да, карьерный рост – не моё, – хорошенько затягиваюсь глясарой я. – Неудивительно. Ты меняешь реальную жизнь на эту, – его жест рукой в сторону купола можно истолковать так, будто я воспользовалась талантом осознанных сновидений для того, чтобы открыть лупанарий. – Будешь обвинять меня, когда докажешь, что вирт менее реален, чем наш мир. Лучше не берись, возни много. – Делать мне больше нечего. Какой изящный уход от проблемы. Но ведь меня одомашнивают, один раз показала зубы – и довольно. А то второй раз могут и дубинкой огреть. (Странно. И давно я разучилась давать сдачи?..) – Серьёзно. Тебе уже пора выработать план по жизни. – Мне вполне нравится просто жить, радуясь каждому дню. – Но ведь это... – К чему надеяться и строить воздушные замки, если это может рассыпаться? А потом вот такое лицо, – я оттягиваю нижние веки, – Фрустрация, депрессия, «как же так-то» и «за что»… Нет, правда. О чём можно мечтать в реальном мире? Земли исследованы, замки покорены, драконы убиты, принцессы спасены. – Семья, дети. – Всё оборудование у меня на борту и работает в штатном режиме, – хмыкаю я, снова замечая, что он замер и сделал тишину ощутимой, – Не переживай, если у меня и есть измышления на этот счёт, то ты в них не участвуешь… И к чертям твою карьеру и амбиции, вместе с богатством и бирюльками в гроб всё равно не положат! – Не чертыхайся. – Не будь таким суеверным. Я не раз бывал в Дисе, и знаешь, порой черти гораздо милее людей. – Как ты только можешь с таким пренебрежением относиться к своей религии, – он встаёт и спускается на три ступеньки вниз, вглядываясь куда-то вдаль. – К моей религии? Не-не-не, я её не выбирала, и уж конечно, не придумывала! – Спорить с тобой бесполезно. – А то, – я потягиваюсь и словно бы невзначай замечаю, – Представляешь, как здорово я могла бы тебя натренировать? – Кали. – Чего? – я настораживаюсь, ведь он редко зовёт меня этим именем. – Не начинай. Мы с тобой это уже давно обсудили. Хорошо, что он не поворачивается, а то бы, наверное, не пережил смертельную дозу скептицизма на моём лице. Он что, реально думает, что я хожу сюда послушать его монологи о былом величии и посмотреть на копию места работы в масштабе один к одному? Типа больше мне заняться нечем. Ох, низкие небеса… Вместо ответа я фыркаю. Потом смеюсь. – Я тебе вот что скажу, – напоследок словно бы невзначай замечаю я, – Тот, кто перестал двигаться вперёд, очень скоро становится частью истории. Мы не кораллы, сидящие на одном месте и раз в год выпускающие облака спор в надежде на то, что повезёт хотя бы потомству. – Это ты к чему? – настораживается собеседник, но поздно. Поводок уже у меня в зубах, и я вот-вот его перегрызу. – К тому, что если сидеть на жопе ровно и считать себя самим совершенством только потому, что так думает парочка вышестоящих, но при этом иметь только что-то одно и не желать осваивать новое – можно потерять и то, что уже имеешь. – Да как ты… – Подумай над этим. А я пошла. Я намеренно выхожу со стороны пляжа, чтобы мне в спину не понеслось неозвученное «Да как ты смеешь!». Ага. Как я смею судить само совершенство, благороднейшего из мужей, вознёсших свою недалёкость в ранг феномена, достойного поклонения. Как по мне, уметь что-то одно, может, и необычно, но как-то убого. Как если бы я умела ковыряться в носу пальцем ноги, но при этом бы наотрез отказалась учится ходить и говорить. Я – гений, мне виднее, чёрт подери! Сумеречное море швыряет в меня толстый ломоть холодного бодрящего воздуха. Так-то лучше. А то я могу завестись не на шутку. Но пока я просто казню надетую к случаю одежду, испытывая при этом редкостное удовольствие. Поднимаю руки к низкому небу, ощущая, как дышит моё свободное от оков цивилизации тело. – Над! Над!! – выкатывается искупала мне навстречу Зефир. – Привет-привет. Что такое? – заинтересованно поворачиваюсь к ученику я. – Я был в своей комнате, выглянул в окно и заметил, что к нам движутся какие-то двуногие существа. Они похожи на фурр, но это не мои сородичи! – Камнепад как-нибудь реагирует? – задаю контрольный вопрос я. – В том-то и дело! Дрыхнет на солнышке, как груда нестиранных носков, и знать об охране ничего не желает, лентяй и бездельник! – Хм. Это неспроста... Откуда, говоришь, они движутся? – Да вон же. Я направляю взгляд туда, куда он указывает, и ветер доносит до нас успокаивающий запах каких-то сладостей, молока и нагретого солнцем меха. – Ну, и кто это?! – Зеф пушится на всякий случай, будто собирается идти в бой по первому же сигналу. – Бояться нечего, это ниу. Возможно ты знаешь их под названием Наивные. Фурр отрицательно трясёт головой. – Что ж, какие твои годы, – дружелюбно улыбаюсь ученику я, – Пойдём, познакомишься с ними поближе. Они и мухи не обидят. Приняв решение, мы прокладываем курс навстречу группе из девяти изящных созданий, которые идут по пляжу, смеясь и подпрыгивая. Вся их жизнь – один бесконечный праздник. – Дратути-дратути! – безжалостно искажает приветствие ближайшая к нам ниу, покрытая светло-рыжей шёрсткой. Её подруга розовой масти присаживается на корточки, чтобы познакомиться с Зефиром: – Какой белый! Словно кусочек сахара! – Поди сюда, Сахарок, дай я тебя потискаю! – Мальчик-фурр, ну надо же! – А где?.. – вдруг спрашивает меня светло-серая самочка с длинной чёлкой, обнюхивая протянутые для приветствия руки. – Вы Голем ищете? – догадывается Зеф, стоически уворачиваясь от любопытных прикосновений. – Да! Мы в прошлый раз здорово поиграли! – говорит рыжая, сопровождая свою речь оживленными кивками, – Где она? Она выйдет поиграть? О, спроси-спроси-спроси! Я пробую связаться с сестрой по нашему внутреннему каналу связи, но на той стороне меня встречает гнетущая тишина. И сомневаться не приходится в том, что это ответ «нет». С чего бы то? – Боюсь, – я оглядываюсь на свои владения, – Она не хочет играть… Вы понимаете? – Она грустит? К чему грустить, когда жизнь так коротка? – терракотовая самка вздёргивает плоский, словно у белки-летяги, хвост, который принимается переливаться всеми цветами радуги, – Не правда ли, сёстры? Пусть выходит, мы весело проведём время! – К сожалению, её сегодня не будет, – только и могу неловко развести руками я, – Но, быть может, мой ученик составит вам компанию? – Отличная идея! – длинные, похожие на кроличьи, ушки сразу взлетают над причёсками, – Айда на пляж, играть с морем! – Кали, можно? – косится на меня Зефир. – Конечно же, – киваю я, – Я буду неподалёку. – Ты не хочешь с нами? – Веселитесь. Мне надо кое-что обдумать, а после – посмотрим. Когда весёлая делегация исчезает где-то в районе вековой рощи, я закуриваю глясару, снова взывая к сестре. Может, она понимает, что происходит с нашим соседом? Или дело в чём-то другом? Но в чём..? «ГОЛЕМ» – вызываю я чуточку погромче, и мне в ответ несётся потревоженный ментальный шум: «Что?» «Ниу пришли» – отвечаю я, избегая упоминания того, что уже, вообще-то, говорила ей об этом. «А. Пусть Зефир с ними поиграет» «Да ну? Ты теперь слишком взрослая для этого, что ли?» Связь обрывается. Я только и могу, что почесать затылок. Зефир что, обрызгал свои базовые подростковые феромоны в такой концентрации, что у нас решил подрасти ещё один ребёнок? Я взываю к ментальной связи и чую, что Голем возится в своей обители, перебирая вверенные ей рукописи носителя. Странно. Хотя… Неужели она ждёт возвращения Твари Углов? Как и я? Мысли-то одни на двоих, наверное, ей грустно одной, раз я занимаюсь обучением Зефира, вот и вдохновилась. С Элем она тоже ладит, но ведь Эль не говорит… А вот ниу говорят, но она вместо этого устраивает королеву драмы и вот так занудно, по-взрослому, прибирается в своей бочке. Деловая-то, вы подумайте. Пусть посидит одна, раз так хочет, мне пока хватает одного ребёнка. Ничего об этом не знающий трёхкровка и его новые подруги располагаются со всеми удобствами на подходе к прибрежной лесополосе. Ниу с детским восторгом принимаются за поиск ракушек. – Смотрите! Здесь полно тех, что с дырочками! – одна из стайки, покрытая розоватой шерстью, подбегает к остальным, держа находку в чашечке ладони. – Ничего себе! – Отличная штука! – Молодец! Зеф слышит в их возгласах совершеннейшее отсутствие зависти, и поэтому новые знакомые нравятся ему всё больше. Кали явно многое пропускает, раз предпочитает грустить, а не проводить время в столь весёлой компании. – Покажи нам, где ты это нашёл! – Да! Может быть, на браслетик или ожерелок соберём! Очень скоро представители одной из самых жизнерадостных рас вирта понимают, что нашли настоящую золотую жилу которую, пожалуй, вернее было бы назвать ракушечной. – Интересно а, как образуются такие ровные отверстия. – Это просто, – отвечает рыжей детёныш циветты, – Кали говорит, что так охотится моллюск под названием конус. Удар его ловчего игольчатого языка такой сильный, что образуется то, что вы сейчас видите. – О… Ничего себе! – А ты много знаешь, маленький! Лей-линии на мордочке Зефа начинают светиться от удовольствия: – Да ладно вам… Послушайте, мне крайне неловко, но мы так и не познакомились. Я Зефир, а как зовут всех вас? – Ниу. – Это я понял, а что насчёт имён? Серая начинает хихикать, неловко зажимая мордочку широкой лапкой: – Дело в том, что у нас нет имён. – Ну как же… Ведь ваши родители как-то вас назвали. – Мы не рождены из чрева женщины. Наше появление на свет немного похоже на таковое у твоей наставницы и её реплики. – Так вы… Отпечатки? – Мы – Наивные, – с некоторой торжественностью провозглашает рыжая, расправляя до этого незаметные крылышки размером с ладонь. – Ого! Вы летать умеете? – тут же замечает фурр. – Что? Нет, вовсе нет, – серая расправляет свои придатки, более всего похожие на плавники дельфина, – Они годны только на то, чтобы показывать их. Даже хлопать не выходит. – Зато у нас есть короны, – не упускает случая похвастаться розовая, смахивая причёску назад. По периметру её головы и правда располагаются рожки, образующие кольцо, похожее на знаменитый головной убор. – Ух ты, – от чего-то проникается завистью Зеф, – Выглядит потрясающе! – Девочки, тут ещё есть ракушки… Он снова пришёл, – упавшим к концу фразы голосом произносит серая, показывая в сторону леса. Остальные сразу же приподнимают радужные хвосты, однако незваный гость не покупается на хитрую уловку. В воздухе со свистом проносится сеть, и серая ниу падает, придавленная тяжестью грузил. – Ты что делаешь?! – не раздумывая, вопит Зефир, но выбежавший наперерез дример не даёт фурру прикоснуться к сети. Между пальцев вытянутой руки светится глиф «Сковать»: – Прочь, мальчишка, не ввязывайся не в своё дело! – Что ты собираешься с ней делать?! – Вреда не причиню. Давай, топай своей дорогой, и, если получится, уведи с тобой и это безмозглое стадо! Зефир проводит быстрый подсчёт своих возможностей. Ему не выстоять против этого человека, который, по ходу, сумасшедший. И принимает единственно верное в его ситуации решение… – НАД!!! То есть кличет меня, как оголтелый. – Чего ты орёшь, как придавленный баобабом леопард? – спрашиваю я, добравшись до места событий. – Серую хватил какой-то незнакомый мне дример! Ментальное тело тут же забывает о грядущей стадии глубокого сна: – Что? – Говорю, её схватили! Он угрожал мне глифом, если помешаю! Они пошли туда, в чащу! Пожалуйста, сделай что-нибудь! – О, низкие небеса, на кой черт ему сдалась ниу? – растерянно бормочу я. – Да какая разница?! Надо её спасать! – Да погоди ты, – я едва успеваю перехватить ученика за шиворот, – Как она отреагировала? Сопротивлялась? – Нет, она пошла покорно… Но ведь он же угрожал нам! – Ага, я поняла, – мой взор обращается к панораме из явно никуда не собирающихся подружек похищенной, – Итак, что я должна знать об этой ситуации? – Этот человек преследует нас. Он часто говорил с одной из нас, – рыжая машет лапой по направлению к лесу, чтобы я точно удостоверилась, о ком речь, – Она придёт чуть позже. Всё будет в порядке. Зефир обращает ко мне испуганные глаза: – Только не говори мне, что этот парень принуждает её… Самка с розовой шерстью вдруг не к месту громко фыркает: – Это невозможно, маленький. Специфика строения тела. – Как это? Ниу безо всяких церемоний поворачивается к нам задом и наклоняется. Даже при моём отношении к одежде такая выходка выглядела бы верхом эротизма, но когда испуганно захлопнувший лапой глаза Зеф решается посмотреть, он видит лишь цельноскроенный мешок плоти без намёков на малейший изгиб или стык. – Да как же это… – Излишки энергии выводятся через пот, – охотно сообщаю ученику я, – Вернёмся к нашим баранам. Что делает с серой этот человек? – Чаще всего долго разговаривает. Убеждает, иногда кричит. Пару раз он уходил со слезами, наша сестра возвращалась назад и была задумчива, но вскоре это проходило. – Думаю, мне всё понятно, – после рассказа вздыхаю я, – Зеф, лучше оставить тех двоих в покое. – Что?! Ты не пойдёшь ей на выручку?! – Если дело обстоит так, как я думаю, то с моей стороны будет крайне неделикатным вмешаться. – Как ты можешь говорить о нарушении Кодекса, если этот человек сам нарушает его, утащив сетью ту, с кем хочет просто поговорить?! – Парадокс дримера, – негодующе щурюсь от использованного учеником приёма я, – Но вообще-то я разжалована, если ты не забыл. – Над, пожалуйста, сделай что-нибудь. – Эх… Я попробую, но ничего не обещаю. – Годится! Только идём уже!! Местоположение незваного гостя мы с лёгкостью определяем по привязанному к дереву фороракосу, чьё голубовато-серое оперение идеально оттеняется фоном из щербатых и покрытых клочьями мха стволов деревьев. Ухоженная и явно сытая птица методично чистит когти, не обращая на нас внимания, лишь дёргает головой на некоторые особо громкие реплики хозяина. –… одно твоё слово – и я увезу тебя прочь! В любое место из тех, что ты захочешь! Взамен я прошу об одном: вспомни ту, кем ты была! Вспомни своё имя! Согласись жить дальше! Я обещаю быть рядом и помогать всегда и во всём, только вернись ко мне! Мы выходим на поляну не вовремя, но, оказывается, что моего ученика не надо останавливать: он сам замирает от увиденного. Могучий воин стоит в грязи, на коленях, уткнувшись лицом в безвольно обвисшую лапу ниу. Его крепко сжатые зубы скрипят от попытки сдержаться. – Отпусти меня, – бесцветным голосом просят его серая. – Элис! Тебя звали Элис! Мы познакомились в школе дримеров! Вспомни, я умоляю! Посмотри на меня!! – чистильщик вскакивает, хватая самку за хрупкие плечи. – Отпусти… Мне всегда грустно после твоих визитов. – Это потому, что ты силишься вспомнить! – Нет, – с неохотой, но всё же вмешиваюсь в разговор я, – Ей становится грустно от того, что грустишь ты. – Кто звал вас двоих? – спрашивает дример, не оборачиваясь. Его слова падают на наши хребты, словно наточенный топор. – Ты нарушаешь Кодекс. И пробуешь навязать ниу то, что противно её Природе. – Неправда! Элис должна вернуться. – Элис, ты хочешь этого? – оборачиваюсь я к серой. – Я всего лишь ниу, – отвечает она с видом очень покладистого ребёнка, не привыкшего настаивать на своём, – У меня нет имени, и я живу здесь и сейчас. Возвращаться некуда. Человек, бывший когда-то её другом, болезненно закрывает лицо руками. Ниу пятится, изменяя природной гибкости. Её движения неловкие и ломаные, как у истекающего кровью подранка: – До свидания. Я возвращаюсь к своим подругам. – Если не хочешь вспоминать, не хочешь возвращаться, то хотя бы скажи, что не желаешь больше меня видеть, – дример поднимает на неё тёмно-зелёные глаза, подёрнутые дымкой страдания. – Но почему? – с искренним недоумением поворачиваются к нему заострённые кроличьи ушки, – Ты не сделал мне ничего плохого. Тебе почему-то очень грустно, и ты ловишь меня, чтобы рассказать об этом. По ногам её преследователя бежит едва заметная дрожь, и он опускает голову, сдаваясь: – Просто… уходи. Я мельком наблюдаю за Зефиром. Он выглядит не слишком-то счастливым от того, что добился своего и выручил серую. – По тебе не скажешь, что ты не знакома с Кодексом, – также безэмоционально, как и в прошлый раз, обращается ко мне дример. Его взгляд обращен куда-то в пространство, блуждающе сломленный, под стать владельцу. – Это я попросил Кали помочь, – вступается за меня Зефир, – И она была против того, чтобы вмешаться. – Вот как, – несостоявшийся злодей бестолковым движением непослушной пятерни приглаживает волосы, в итоге растрепав их ещё больше, – Может, она будет так любезна и поведает нам о природе ниу? От его вежливости меня изнутри стискивают ледяные когти сострадания. Было бы гораздо лучше, если бы незваный гость обругал нас за вмешательство. – Что ж, – с тяжёлым сердцем соглашаюсь я, – Насколько мне известно, в ниу превращается девочки, которые отказываются взрослеть. Пока я говорю, во мне воскресает один из уроков, преподанных нам Юноном. И рисунок ниу кисти неизвестного художника, с какой-то щемящей японской ноткой в линиях силуэта. Прекрасное существо, недоступное, как элитная гейша... – Тут не при чём травма или плохое обращение. Таких детей любят, заваливают игрушками, сладостями и красивыми нарядами. Родители готовы сутками расчёсывать и заплетать их прекрасные волосы, называя своих детей принцессами. У таких девочек хорошо развито воображение, они часто становятся дримерами или имажинёрами. Им не страшна депрессия, низкая самооценка не касается их ясных глаз, но однажды, – я собираюсь с мыслями и создаю глясару, хотя бы для того, чтобы просто покрутить в пальцах, – Однажды, когда их сверстники готовятся переходить на новый этап, означающий взросление и влюблённость, маленькие принцессы говорят «нет, это уже слишком». В то время, когда я это рассказываю, дример кивает по поводу и без, словно сломанный болванчик, работающий от солнечных батарей. Но никто не может выздороветь, открыть бутыль с лекарством, и, чуть до носа донесётся горький запах, вернуть пробку на место, не сделав ни глотка. – Они застывают в своем развитии. Учатся слышать, но не слушают всех тех, кто говорит, что так нельзя. Если принцесса – то можно всё, даже остаться принцессой навсегда. Можно продолжить покупать пышные платья, говорить сюсюкающим языком и устилать кровать игрушками, чтобы не пустить другого человека. Зеленоглазый, не говоря ни слова, идёт отвязывается фороракоса. Мне кажется, что он уедет, не попрощавшись, однако дример возвращается с верёвкой в безвольно обвисших руках: – Ты закончишь? –… Да, разумеется, – только и могу, что кивнуть я, – Человек исчезает, на его месте появляется специфический Отпечаток – новая ниу. Вирт дарит им короны из затейливо растущих рожек, трогательные мордочки и радужные хвосты. А ещё у них есть абсолютно бесполезные крылья, которые некуда девать и негде использовать – единственное призрачное напоминание о прошлой жизни. Знак утраченного развития. Знак непринятия реальности, в которой можно обзавестись шрамами, но, однако, получить немало много опыта, в том числе приятного и полезного… Но для ниу поздно. Никто не в состоянии вернуть им память: эту информацию они использовали для метаморфозы, её остатки без следа растворились в огромных просторах вирта. Я завершаю свой монолог, и на некоторое время поляна отдыхает от человеческой речи. – Ты права. Во всём права, – с расстановкой произносит потерянный для мира дример, – Только ответь мне на последний вопрос, если сможешь. Или ты, дитя, ведь ты пока так похож на ниу. – На какой? – непроизвольно съёживается под его взглядом Зеф. – Что мне делать с тем, что я чувствую? Она жива, весела и здорова, абсолютно свободна – а мне полагается вести себя так, будто она умерла. Забыть начисто. Это нечестно и невероятно жестоко. Будь у меня враг – я бы не пожелал такого и ему! – могучий кулак сжимает верёвку в бессильной ярости, – Так что?! Что мне делать? Ну? Хоть кто-нибудь! Когда я нахожу в себе силы открыт рот, мне кажется, что лучше бы язык мой парализовало, а мысли закостенели: – Она приняла решение. Соответственно, преследуя её, ты нарушаешь Кодекс. Пытаешься запретить жить по своему разумению. Ответом мне служит лишь угрюмое молчание. «Я ждал чего-то более существенного от мононоке»– вдруг проносится в моей голове. Я выпрямляюсь и заглядываю ему в глаза: – Так стать подобным мне! Если не можешь пережить – переродись в своих страданиях, укроти новую форму, и вот потом дай самому себе лучший совет. Таких слов ты ждал от мононоке? Незнакомец трясёт головой словно оглушённый. Прищёлкивает языком, подзывая фороракоса и, оседлав птицу, не оборачиваясь, бурчит «Прощай». Мы расходимся в разные стороны, только для того, чтобы увидеть, что пляж обезлюдел. Ниу, воспользовавшись возможностью, ушли подальше, толком не понимая, от чего. – Смотри, Над, – Зеф аккуратно снимает с прибрежного кустарничка ожерелок с симметрично нанизанными на него ракушками. – Видимо, это такое «спасибо», – нахожу в себе силы улыбнуться я, – Примеришь? Мой ученик растерянно вертит подарок в лапах: – Даже не знаю… После того, что я узнал… – Да ладно. Это вещь была сделана с благими намерениями, не думаю, что тебе что-то мешает её принять, – я пользуюсь паузой, чтобы благополучно закурить. Глясара незамедлительно берётся за столь необходимое мне замораживание разгорячённых мозгов. – Думаю, я усвоил урок, – произносит фурр, складывая ожерелье в карман штанов, – Знаешь… Я некоторое время пробовал не переставать бегать на четвереньках. – В самом деле? – несколько удивляюсь подобному признанию я. – Да… Без обид, но на четвереньках гораздо удобнее, – он складывает руки сзади за спиной, когда мы идем к Шпилю,– И я просто хотел… То есть думал, что, возможно, благодаря постоянным тренировкам моё тело не расстанется со звериной конституцией, и будет здорово носиться на всех четырёх даже взрослом возрасте… Однако в итоге у меня начала болеть шея и плечи. И сегодня я понял, что больше так не буду. – На сегодня я не планировала занятие, но здорово, что сложилось так, как сложилось. – Почему ты улыбаешься так грустно? Тебе жаль того дримера? – Отчасти – да, отчасти… – я задумчиво потираю подбородок большим и указательным пальцами, – Меня не оставляет мысль, а усвоила ли я сама этот урок. – Я в тебе не сомневаюсь, – не раздумывая, оказывает мне поддержку ученик. – Спасибо, но… – Иногда ты чересчур много думаешь, Над. А нужно просто жить и радоваться жизни. – Надо же. Теперь ты меня учишь, – подмигиваю фурру я, – Мне скоро предстоит уйти к носителю. Какие планы? – Наверное, почитаю, поиграю с Камнепадом, а что? – Могу я попросить тебя не трогать Голем? – Конечно. Пусть побудет одна, если того хочет, – в голубых глазах светится понимание той вещи, которую мы даже не можем сформулировать. – Тогда спокойной ночи, – я позволяю плечам стать полупрозрачными, – До скорого. В глубокий сон меня провожает задорное «пока-пока», и, по-моему, от таких проводов бы не отказался и король.