Книга шрамов

Каньон, названный в честь обитающих здесь в изобилии хорхоев, также именуемых червями-огнеплюйками, расположен на стыке сухостойной степи и пустыни. Если сложить два и два, можно сделать выводы о здешних перепадах температур. Так что сейчас хорошо быть жителем хорая. Пока мы направляемся к палаткам гонщиков и наспех возведённым укрытиям для ездовых птиц, Зеф успевает вывалить язык, явно страдая от дефицита потовых желёз. Бедняжечка мой. Я без особых проблем набираю первую крейсерскую скорость и практически не реагирую на незначительные раздражители вроде «Вам сюда нельзя!» и «Где Ваш билет?». Только у самого порога палатки мне приходится продемонстрировать свою шикарную гриву мононоке – и вот тут наступают долгожданные покой и тишина. – Айк, – отвлекаю старого знакомого я, заглядывая внутрь и явно портя чей-то момент самолюбования. Лицо гонщика надо видеть, ибо такой смены выражения, должно быть, не случалось за всю его жизнь. Раздражение, удивление с ноткой страха, недоумение, и, наконец, отрепетированная улыбка «а-ля мачо»: – Ты, что ли, Хо? Надо же. Я думал, ты умерла. – Какое совпадение. Я тоже думала, что ты умер, Айк, – мои глаза испытующе прищуриваются. – Как-то ты иначе выглядишь… Сменила стиль одежды? И не зови меня Айком, я теперь гонщик с отличным псевдонимом… Ух ты, этот пацан с тобой? Неужто фурр мужского пола? – Как видишь, – я выставляю перед восторженной моськой ученика препятствие в виде собственной ноги. На лице Айлурио появляется картинное возмущение: – Сначала ты нудела относительно нашего спорта, теперь не пускаешь ко мне фанатов? – Я в ответе за этого фаната, – поясняю я, несмотря на возмущенное гудение ученика, – Зеф, помни, что ты мне обещал. Сходи, поищи Кевина, думаю, он уже здесь. Фурр бурчит что-то себе под нос, но всё же уходит. – Какой послушный мальчик. Что же ты грымза такая, изведёшь же ребёнка своими правилами, – золотистый блондин наигранно фыркает, натягивая перчатки. – Мой ученик не должен слепнуть из-за фанатизма, – отрезаю я, расправляя плечи в знак уверенности. – Ой-ой-ой, Холли-Холли, а как же Кодекс? Если малыш хочет восхищаться мной, – (если бы я могла, я бы прямо сейчас инкрустировала его лицо осколками зеркала, в которое этот отброс смотрится!), – Ты не имеешь права ему мешать. – Не имею, однако он должен знать все альтернативы. А там он сам сделает выбор. Я знаю, он не ошибётся, если включит голову. – Пахнет от тебя скверно, – Айлурио подходит вплотную, заглядывая мне в глаза, – Ты поэтому не носишь одежду, а? После того, как ты вошла, в палатке аж потемнело. Кожа белая, но тебе не скрыть того, что внутри. Оно разъедает тебя, хоть и медленно. День за днём, ночь за ночью… Если приглядеться, черви уже пляшут возле твоих зрачков… Ай! – Убери. Руки, – я делаю болевой приём на его запястье. – Ты умираешь, грёбаная правдолюбка! – шипит мне в ответ Айлурио, скрипя зубами, – Пусти мою руку, ты! – Если ты хотя бы попытаешься сказать что-то из этого моему ученику, клянусь своей сущностью, я похороню тебя там, где никто не найдёт. – Я отыскал Кевина, Над! А… что здесь происходит? – в палатку заныривает любопытная мордашка Зефира. – Всё отлично, – тут же выдает голливудскую улыбку гонщик на келенкенах, пряча за спину пострадавшую от стычки со мной руку, – Так, поболтали чуток, вспомнили былое… Обсудили необходимость покупки билета, – болотно-зелёные глаза блондина останавливаются на моём лице, наверняка мечтая о моём быстром и при этом максимально болезненном устранении. – Билет нужен, чтобы оседлать демона движения или занять сидячее место. Однако никто не может запретить мне смотреть гонку с высоты птичьего полёта, – я показываю на внутреннюю сторону правой руки, на появившиеся почки перьев. – Что ж, такое и правда не запрещено. Но зрелищность уже не та, – Айлурио снова прилипает к зеркалу, своим задом практически вежливо намекая, чтобы его оставили в покое. – Я как-нибудь переживу. – Кали, может, я могу отдать тебе свой билет? – внезапно предлагает Зеф. – Какое бескорыстие! – гонщик тут же отлипает от своего чисто выбритого подбородка и изображает восхищение, – Малыш, дай-ка этот билет мне, и я сделаю так, что у тебя будет VIP-место. Ты ведь в первый раз на гонке, да ещё и проявляешь такое великодушие. – Мистер Айлурио… – Нет-нет-нет, не желаю слышать никаких отговорок! – звезда забега уже деловито роется в тумбочке под зеркалом, – А где твой друг? У нас есть прелестный двухместный демон движения, быстрый как ветер. – Над… – ученик нерешительно оглядывается на меня. – Соглашайся, если хочешь. Просто помни, о чём мы договаривались, – я выжимаю из себя ободряющую улыбку. – Я помню. – Пусть всё будет ясно, как ясны твои глаза, – я приветственно киваю зашедшему следом за другом Кевину, – Встретимся после гонки. Здесь красивые места, прогуляемся. – Хорошо. До встречи, – ученик уже не глядит на меня, ибо Айлурио, как истинный змей-соблазнитель, выуживает из тайника вожделенные билеты. Единственное, чем я могу несколько уменьшить свое огорчение, это быстрая трансформация, которая заставляет кожу вопить от многочисленных прорезывающихся перьев. Так мне и надо. Будь я матерью или нормальным наставником – надавала бы парню оплеух, или прочла бы лекцию, или сделала бы ещё что-то из разряда «яжематьмневидней», но проблема в том, что я не могу так поступить. Я как та маленькая девочка, которой всё её детство запрещали даже думать о старинной вазе, стоящей в буфете. Став женщиной и заведя собственного ребёнка, более ничем не сдерживаемая, она отдала реликвию в руки молодому поколению, присовокупив к вожделенному предмету молоток. Так уж устроены все сдерживающие устройства этого мира и мира за его пределами: чем туже их стягиваешь, тем больше становятся желание и неистовство. Иногда вазу нужно разбить, чтобы понять, была ли это пустышка, не стоящая выеденного яйца, или же раритет, потеря которого станет трагедией для Вселенной. Кто знает. Да и вообще: может, это как раз я не понимаю Айлурио и его тонких отношений с выбранным призванием. Я взлетаю, ловя поток тёплого воздуха, призрачно пахнущего нагретым песком. Тут хоть об дорогу бейся. Мой ученик сегодня должен сам сделать выбор, усвоить урок или же остаться в блаженном неведении относительно происходящего. Зефа и Кевина тем временем с величайшим пиететом подводят к месту лёжки демонов движения. С высоты моего полёта видно, как мальчишки седлают одного из самых крупных существ. Все пожиратели энергии близ гоночной зоны приручены до такой степени, что даже отращивают на спинах специальные выемки для зрителей, изъявивших желание наблюдать гонку «из первых рук». Владельцы более дешёвых билетов тем временем рассаживаются вблизи разлома, на каменных скамейках никто не разберёт насколько древнего времени высекания. Грумы выводят из временных стойл доверенных им птиц, перебинтовывая гоночным животным ноги и приглаживая рассыпавшиеся перья. Некоторые гонщики являются владельцами фороракосов. Серые родственники журавлей с явно видимыми атавистическими, почти что игрушечными крылышками сбиваются в привычные для них стайки, когда келенкены, одиночки по природе, шагают к месту старта с присущими гордостью и независимостью, держась на достаточном расстоянии друг от друга. Я бросаю краткий взгляд в сторону ученика. Фурр вытянул свою длинную шею, и, оживлённо жестикулируя, указывает на что-то Кевину. Полагаю, я даже знаю, на что именно. В этот момент выводят гоночную птицу Айлурио. Этот келенкен по комплектации больше похож на ходячий валун, и, судя по вмятинам, которые оставляют его лапищи, весит тоже немало. Клюв птицы разрисован, защитные шоры на глазах украшены плюмажем, а в обмотках голеней угадывается ткань изрядной дороговизны. Вроде бы счастливая, откормленная, избалованная роскошью птица, но неужели я одна замечаю, как нервно скашивает она голову, подходя к своему владельцу? Ох, ну разумеется, это вижу только я, грымза и грёбаная правдолюбка, всё ещё недостаточно слепая для обеих миров. Остальные покупаются на роскошные украшения и пустозвонные тряпки. Зеф..? Нет, надежда погасла. Пока ещё ничего не началось, я пробую ненадолго приземлиться на трибуну, но специальный вышибала молча показывает мне карточку с изображением билета, едва я предпринимаю попытку снизиться. Ну и пожалуйста, вообще не хотелось. Хоть колотушкой по голове не стучат за нарушение, и на том спасибо. Стартовая линия выведена на земле белой краской, возле неё ровненько выстраиваются чешуйчатые пары птичьих лап. – Дамы и господа, демоны, люди, аристократы, полукровки, ходящие, ползающие и летающие представители всех мыслимых и немыслимых рас нашего мира! – разносится по образованному естественным путём стадиону из палатки комментаторов, разбитой на самой высокой точке каньона, – Добро пожаловать на одно из самых невероятных зрелищ вирта – несравненную гонку на келенкенах! Зеф оживлённо вострит уши, впитывая каждое слово. Конечно, Над сказала внимательно смотреть на происходящее, отмечать мельчайшие детали, но слушать тоже не помешает. Как ни крути, люди познают большую часть мира через зрение, поэтому, возможно, наказ прозвучал как призыв быть предельно внимательным с использованием всех доступных средств восприятия, а значит… – Вы только гляньте на него. – Развалюха на развалюхе. – Никак, помирать собрался – расшибиться к чертям в каньоне на пару со своей птицей. – Это птица? Серьёзно? Зефир оглядывается на Кевина, но друг, судя по всему, не слышит ничего из этого шёпота. Кажется, гонщики обсуждают человека, пришедшего на старт в последний момент. Это ультхарец изрядного возраста, сухопарый, с кожей, задубевшей от ветра и солнца. Его ездовой фороракос не менее стар, о чём говорят клюв с мелкими щербинами и узловатые суставы на лапах. Когда-то серое оперение выцвело до оттенка серебряного самородка, и, несмотря на годы, птица кажется чуточку волшебной. – Дедуль, может, не надо, а? – Чего ты такой серьёзный, случилось что? – трогает фурра за плечо Киев. – Нет, я просто… Они травят того старика. – Кто? Какого старика?.. А, вон того… – Нехорошо так делать. – Хм, – Кевин с любопытством обозревает едва заметную среди могучих птиц фигуру пожилого наездника, – А разве ты не согласен с правилом Над номер два, касаемо авторитетов? Если он старый, это не значит, что перед ним должны расстилаться. Это ведь спорт. – Я знаю, но… Он ведь им ничего не сделал, ничего не нарушил, просто пришёл на соревнования и не сказал ни единого дурного слова. Гляди, он и сейчас молчит. – Ой, – создатель кошмаров прижимает щепоть из пальцев ко лбу, – Общение с Кали явно не идёт тебе на пользу, ты становишься всё нуднее и нуднее. Жалко ему… А чарайчера тебе тоже жалко? – Кого? – Ну что, дорогие болельщики, вы готовы?! – Не зевай, держись за наш транспорт, – быстро шепчет приятелю Кевин. – Несите ящик с чарайчером! Среди келенкенов и фороракосов начинается явное волнение, когда изрядной мускулистости кипер ставит неподалеку от стартовой линии чуть шевелящуюся переноску. Зефир замечает возле палаток девочку лет десяти, которая утирает слёзы. – Кев, что происходит? – Чарайчеров выращивают для гонки. Видимо, это его владелица. Девчонки отлично справляются с уходом. По итогам гонки её семья получит приличные деньги. Это традиция. – На счёт «три»! Раз, два… Задвижка с лёгким свистом полированной стали выходит из паза, и на вход в каньон выскакивает маленькая антилопа цвета дикого мёда, покрытая красными пятнышками, похожими на веснушки. Увидев хищников, существо, зовущееся чарайчером, принимается испуганно блеять и пятиться. Когти птиц в нетерпении рыхлят землю, оставляя царапины. – И… СТАРТ!!! Демон движения взъерошивается и одним скоком преодолевает изрядное расстояние, чтобы уравняться с питающей его энергией осатаневшей от жажды крови стаи. Кажущаяся пухлость чарайчера оказывается обманчивой: он стремительно мчится по дну каньона. Комментатор пытается сопровождать события, но даже его харизматичный голос удушается в толпе пыли. Мои трансформировавшиеся глаза, по-птичьи зоркие, видят пятнистую тушку оленька, борющегося за жизнь несмотря на почти очевидную обречённость. Оборачиваюсь к Зефу – с этой высоты я едва ли смогу что-то понять. А сама гонка меня нисколько не привлекает. Пора вспомнить о реальном зрении носителя, так что я заставляю свои зрачки расфокусироваться. И поворачиваю к финишу, уступая ясный взор молодому поколению. Поначалу фороракосы идут первыми, но вскоре преимущество мощи становится очевидным. Один из наездников шлёпает своего гиганта вблизи глаза, и огромный клюв делает выпад в сторону изящного серого соперника. Фороракос сбивается с хода, отскакивает – и остаётся в хвосте. – Ага! Один есть! – вопит со своего места Кевин, – Ты видел, Зеф?! – Но они же тогда проиг… Ого! Фороракосы тоже оказывается не так просты. Они уворачиваются от клювов своих переросших сородичей, умудряясь издавать трубящие звуки явно насмешливого значения. Проход становится всё уже, и вперёд вырывается Айлурио и… старик на не менее старом фороракосе. – А ну сдвинься! – погонщик келенкена резко дёргает удила, но лишь умудряется удариться о стену каньона. «Тёмная лошадка» забега держится со своей птицей как одно целое, и, наклонившись, пропускает тычок. – Ну, держись!! Проход расширяется, места становится больше, фороракосы рвутся вперёд, и тут Айлурио резко притормаживает – и двое гонщиков разбиваются о круп его келенкена как волны о скалу. Сама элитная птица нервно отводит ногу от клюва сородича, чтобы уберечься от удара. – Лури, ты бы вон на том старпёре сосредоточился… Эй, ты чего?! Ошизел совсем?! – Подрезал, – тихо шепчет Зефир, уловив едва заметное движение фаворита. – Чего ты там бормочешь? – Он подрезал! – фурр переходит на крик, чтобы его услышал сидящий впереди товарищ. – Кто? – Айлурио! – Ну и что, это ведь спорт. Смотри на всё незамутненным взглядом. А раньше казалось, что это легче лёгкого! Всё Кали со своей правотой и пресловутой теорией заговора, или как это вообще назвать. Уж не обманывают ли глаза? Нос циветты, одной из самых больших любителей запаха в мире, послушно включает рецепторы, легко прорвавшись через пылевую завесу. Масса тел. Страх чарайчера. Чуть дальше, отсеивая неявный запах озона от демонов движения. Чуть чётче, через гущу ездоков. Только первого. И этот первый полон задора. И ярости. А птица под ним – охотничьего азарта, и… Страха? Белые уши вздёргиваются от неожиданности. Огромная животина – а боится того, кого может прикончить ударом клюва? Она не злится на сородичей, не терзается голодом – да она даже этого оленька ловить не хочет! В чём же… – Я не позволю какому-то прощелыге обойти меня! – Айлурио словно вонзает пятки в бока келенкена, и его птица, издав вопль, снова бросается вперёд, распихивая сородичей. Она бежит странным, нехарактерным для столь массивного животного зигзагом, расчищая себе пространство. Старик на фороракосе уже равняется с чарайчером, и Айлурио скрежещет зубами, ещё прибавляя скорости. Позади них одна из птиц спотыкается об рытвину, оставленную когтями келенкена, но чемпион не останавливается ни на секунду. – Он хочет взять его живьём! – восторженно восклицает Кевин, когда старик одной рукой одергивает своего скакуна, а другой тянется к оленю, словно собираясь подхватить его поперек туловища. Айлурио пришпоривает своего келенкена ещё раз. Финиш близко. Под рев трибун элитная птица вытягивает шею, а Айлурио, выставив ногу, внезапно пытается выпихнуть старика из седла. Ультхарец не теряется. Поводья в его руках похожи на высокоточный инструмент, которым можно вымерять миллиметры изгибов. – Я тебе не позволю! – надменный чемпион растерял былое величие, и его красивое лицо приобретает демонический искал, когда соперник подныривает у него под ногой и снова устремляется к заветной цели. Зефа впитывает частицу чужого страха. На бок келенкена обрушивается яростный удар, и хищник снова ускоряется. Айлурио выхватывает что-то блестящее и маленькое. Зеф отказывается верить своим глазам, так что снова спрашивает нос. И нос находит ответ: эльфийский нож. Хваленый чемпион хочет обрезать подпруги! Если соперник вылетит из седла, это неважно, добрался он до финиша или нет. – Не надо, не надо! – скороговоркой шепчет Зефир, поняв, что кто-то готов сделать всё, если и не во имя победы, то во избежание позорного поражения. Мелькание лезвия. Сильно широкий замах. Слишком хорошо прыгающий для своего возраста фороракос. Шлепок чемпиона, верещание пойманного чарайчера – и долгожданный финиш. Рёв толпы фанатов разбивается о запылившуюся грудь старика с чарайчером под мышкой. Победитель спешивается. Зверёк в его руках затихает, поджимая передние копытца. Мужчина идёт через кордон и вдруг протягивает оленька той самой девочке, абсолютно молча. Морщинистое лицо трогает лёгкая улыбка, когда хозяйка вцепляется в своего почти что потерянного питомца. Трибуны заходятся от восторга, трещат рукоплестаниями. – Что ж, победитель принял решение, наш «заяц» остаётся жить и будет отцом следующего поколения! Поприветствуем сегодняшнего победителя – Вельодора Бруа! Ура славному гонщику!! – Ох ну ничего ж себе, – только сейчас выдыхает Кевин, слезая с демона движения, – Дедуля-то крут… Зеф? – Он жульничал! Мальчик с недоумением оборачивается к лучшему другу: – А? – Айлурио! Он хотел перерезать подпруги! Он… он… – Зефир не успевает и глазом моргнуть, как на него направляются взгляды болельщиков. – Господин Бруа? – Господин Бруа, это правда? Старик бросает взгляд в сторону отряхивающегося спортсмена и кладёт руку фуррру на плечо: – Нет, малыш, тебе показалось. – Но… – Кодекс, – мягко напоминаю ученику я, шепнув заветное слово ему на ухо, – Ты молодец. Смотрел чётко. Так, как надо. – Но я видел не всё? – вопрошает трёхкровка. Я киваю. – А должен? – Тебе необязательно использовать глаза. Ты можешь учуять… Я уверена, что можешь. – Страх? – Да. И то, что за ним. Фурр вытягивается в струнку. Ему достаточно всего пары молекул, чтобы получить полную картину здешнего мира. Где-то там, за стойлами, Айлурио достаёт металлический стек. И избивает своего келенкена, колотя по нежным, едва разбинтованным суставам ног. – Кали, он… Я сжимаю ладонь на плече ученика: – Я знаю. Кодекс. – Но как?! – Его питомец не отвечает на насилие. – Он напуган! – Он – огромная сильная птица. И решение за ним. Когда мы виделись в последний раз, у Айлурио был другой ездовой келенкен. Он меняет их, если появляется опасность. Птицы выбирают сопротивление – и получают свободу. А пока… – Пока я больше не буду ходить на гонки, – бурчит фурр. – Ну во-о-о-от! – не скрывает ни грана возмущения Кевин, принёсший другу хот-дог, – Кали, вечно ты всё портишь! – Такая уж я, – я приопускаю веки, не желая оправдываться. – Эх… Зеф, вот, принёс тебе. Круто погоняли, спасибо что составил мне компанию. Мне пора в мастерскую, – Кевин по-братски стукается с Зефом кулаками, – Меньше слушай эту нуделку. Бывай! – Кому-то бы не помешал подзатыльник, – по-философски изрекаю я, почёсывая нос, – Ну да ничего… Что такое, хот-дог невкусный? – Мне надо пройтись, – отвечает фурр, жуя безо всякого аппетита. – Эй, молодой человек, – мягко окликают моего ученика из-за спины. Зефир оборачивается и немного нервно приподнимает шерсть на загривке: – А… Поздравляю с победой. – Ерунда, – седой гонщик пожимает плечами, – Так, тряхнул стариной, посмотрел уровень современной молодёжи… Ничего особенного. – Ваш фороракос не в стойле? – Зеф осторожно делает шаг в сторону птицы. Та скашивает на него ясный взор левого глаза: правый медленно, но верно захватывает катаракта. – Киччо не отходит от меня с тех времён, когда был птенцом, – господин Бруа ласково проводит пальцами по оперённой шее, – Он моё сокровище и мой лучший друг. Вотуже как три десятилетия мы бродим с ним по миру. – Ого… Можно погладить? Фороракос сам «отвечает» на вопрос, склоняя мощный клюв. – Ты красавец, – с удовольствием касается его Зеф. Гонщик поворачивается ко мне: – Славный парень. Глаз-алмаз. – Несомненно, – киваю в ответ я. – Но с такой внимательностью бывает тяжело жить. – С этим я тоже не буду спорить. – Хм… Мне кажется, или мы знакомы? Откуда-то из другой Вселенной из моих глаз выглядывает Холли, и я отвожу взгляд, привычно улыбаясь: – Думаю, Вам просто показалось… Зефир? – Я решил, что он голоден, – Мой ученик отряхивает руки после скормленного птице хот-дога. Общение со скакуном явно приободрило фурра. – Знаешь, – решаюсь высказаться я после некоторой паузы, – Я думала, что ты попросишь автограф. У Бруа. – Что? А, нет, я передумал. Мне вообще больше не нужны ничьи автографы, – Зеф пинает маленький камушек, пока мы идём вдоль каньона, высматривая червей-огнеплюек. Это маленькие и довольно вредные создания, похожие на раскормленных пиявок, но притом очень занятные с точки зрения своего умения плеваться кислотой. – Ты так расстроен? – Нет, я… У меня синдром… твоей правоты, – ещё один камушек меняет исходную позицию от ловкого удара лапой. – Хорошее название, – усмехаюсь я, хотя мне ничуть не весело, – Айк… То есть Айлурио всегда был таким. Хищник, ловко прячущийся под личиной форменной звезды заездов на келенкенах. – Почему он такой? Кто-то причинил ему боль? Всё, что я могу, это развести руками в собственном бессилии: – Я бы очень хотела ответить на твой вопрос, но знаешь, беленький, некоторые люди такие просто потому, что… такие. Мы не рождаемся идентичными, одни из нас смелые и напористые и считают, что цель оправдывает средства, что надо бороться до победного, иначе жизнь не имеет смысла… Даже сели есть желание сказать, что такие люди неправы, они слишком часто получают преимущество над другими, а ведь у Природы нет плохих или хороших стратегий. – То есть я сейчас не могу назвать его козлом, натянутым на барабан? – бурчит себе под нос мой ученик. Я даже кашляю от неожиданности: – Где ты взял это выражение? – А, извини, неполное авторское цитирование, – фурр картинно прочищает горло, – «Перед моим взором встаёт она и её неестественно-кукольное лицо, замаринованное тонной макияжа. Что бы она ни делала, в моём представлении она остаётся нелепицей, козой, заживо натянутой на барабан, и, кажется, стервозной именно из-за абсурдности сложившихся обстоятельств. Я не могу придумать для неё достойной казни, так что просто представляю её себе на приёме у гинеколога»… Ну чего ты угораешь? – Ты рылся в моих набросках, – я тру переносицу, стараясь избавиться от выступивших слёз. – Да ведь ты сама их всюду разбрасываешь, мне и рыться не приходится! На этом обрывке спал Эль!.. Что такое гинеколог, кстати? – Ох, не сейчас, – я продолжаю смеяться, и на моём лице зажигается здоровый румянец. – Сейчас. – Ладно. Они кто-то вроде повитух, которые осматривают… в основном не беременных. – Уй, бр-р-р! – фурр изображает чих и отскакивает от меня. И тут ровно из того же места, в которое он собирается приземлиться, высовывается подслеповатая морда хорхоя. – Зеф!! У моего ученика отличная реакция, и он, взвившись, словно шёлковая лента, избегает плевка кислотой. Но забывает о том, что мы идём по краю каньона. Мои движения становятся неловкими и чертовски медленными, будто я пробую бежать в битуме. – Кали!! – Зеф!! – я падаю на колени, заглядывая в расщелину. Фкрр умудрился зацепиться когтями за уступ. Далеко. – Кали! Что делать?! – Смотри на меня! – тут же командую я, – Слушай! Ищи опору для ног и осторожно, очень осторожно начинай подниматься. Не спеши! Страх в голубых глазах захлёстывает меня с головой и выворачивает нутро. Яростно дующий снизу ветер свистит у меня в ушах. Зефовые штаны издают зловещие хлопки, словно готовый раскрыться парашют. – Тяжело! Над, мне страшно! – Заткнись и делай!! – почти что рычу я. Фурр исторгает из своей груди какое-то придавленное поскуливание, и его левая лапа перемещается чуть повыше. – Мне придётся схватить тебя за шиворот, – я трансформирую голову в голову волка. Ветер выдувает слёзы из моих глаз, – Не останавливайся. – Над… – Если я схвачу тебя зубами за руку, то пораню. Что за… Хруп! Секунда – и мой ученик повисает над бездной, беспомощно колотя задними лапами по ненадёжно ровной площадке. – Подтягивайся! – Над!! Я не могу!! Ветер доносит до меня острый мускусный запах насмерть перепуганного тела. В моих глазах загорается мрачная решимость. Камень крошится под белыми пальцами. У меня нет времени предупредить. Нет выбора. В момент, когда жизнь и смерть входят в пике танго, я нарушаю неписанное правило. Я хватаю фурра за руку – и впечатления захлёстывают меня до самого спинного мозга. Это длится долю секунды, и наравне с этим – целую вечность, пока мы падаем назад, на твёрдую землю. Его глаза становятся моими, его шерсть – моей шерстью. Его лей-линии призрачно отражаются на моё теле, глубокие и чувствительные, словно выведенные ножом реки. Его слух и нюх – как же много происходит кругом! Это больше, чем абсолютная связь, это… – Отпусти!! Я с тупым недоумением ощущаю, как игольчатые зубы вонзаются в плоть моего большого пальца. Задние ноги неловко пинают меня в живот: – Ты меня вытащила! Отпусти!! – Прости, – я с трудом разжимаю пальцы, кажущиеся мне деревянными. Моё сознание снова отскакивает в одно – единственное – тело, беспокойно вертясь там, словно потревоженная собака. Я поднимаю глаза на Зефа. Если я временно вклинилась в его мироощущение, значит, он… Что с ним такое? – Что ты наделала?! Как ты могла?! – мой ученик весь взъерошен, его губы кривятся, выдавая неровный оскал. Белый мех практически пылает от лей-линий, а глаза… – Ты плачешь? – я через силу заставляю свои губы поменять несколько конфигураций, – Я сделала тебе больно? – Ты сделала хуже! Я не позволял… Не позволял!! – Ты мог погиб… – Да лучше бы так!! – Зеф срывается на истеричный визг, трясущимися лапами нашаривая в кармане карточку перехода. Возражать сейчас нет никакого смысла, и я впервые за много лет принимаю защитную позу, хватая себя ладонью за основание локтя другой руки. Наверное, это первый раз, когда я ощущаю свою наготу так отчётливо. Но… у меня ведь не было другого выбора, чтобы спасти его. Почему же я чувствую себя такой виноватой? Я каким-то специфическим образом нарушила Кодекс? Почему я чувствую себя словно Ева, которой сейчас выдадут билет в один конец из Земли Обетованной? Хлопок пространства легонько задевает мой левый висок. Всё, что я сейчас могу – это проводить глазами обугленные клочки использованной карточки перехода. Направление – Бурлеск. Через считанные минуты в наше диковинное уравнение добавится Дюна. Я методично перезагружаюсь, не обращая внимания на возмущённый вопль уставших нейронов, и, достав меркабу, начинаю медленно считать до ста. Один. Два… Сигнал! Два сигнала! Это было так неожиданно, что Вольфрам осела возле своего перегонного куба, схватившись за голову. Два в одном, переплетённые и притом разные, очень чёткие. Более слабый тут же отгородился, но он неинтересен, а второй… М-м-м, почему он так манит? Что в нём такого? Сила. Хорошо запрятанная сила. Невероятная энергия, заточённая в чужом теле. Мононоке. Да, кажется, братец рассказывал о таком. Из раздумий женщину вывел треск: одна из меха-тварей, воспользовавшись паузой, вцепилась ей в ногу. – Эй, знай своё место, – тут же наподдала своей подопечной Вольфрам. Та извернулась, слегка смягчив удар второй ногой, и зарычала. Дрессировка шла полным ходом, поскольку существа всё же смогли построить свои панцири, но вот до ума собак им было очень далеко. Меха-твари пробовали на зуб всё, до чего могли дотянуться, и всё никак не могли освоить правило номер один: не нападать на хозяйку. Постоянные тычки и затрещины, которые Вольфрам отвешивала сначала осторожно, а потом и не жалея сил, забывались чуть ли не на следующий день. В безжизненных визорах глаз отражались лишь алые отблески чего-то, похожего на безумие глубоководных акул, способных сожрать что угодно, даже будучи подвешенными на крюке в рыболовецком судне. Сак по сравнению с ними был эталоном сообразительности. С другой стороны, разве от солдат требуется, чтобы они обдумывали каждый шаг? Посеять панику и смять чужие войска – а дальше их повелительница будет действовать сама. Вольфрам втянула несуществующий запах пойманного сигнала, как если бы шла по следу добычи. Кажется, соблазн испытать свои силы будет сильнее основного плана. Но у каждого воина должен быть достойный соперник, пусть даже и для разогрева.