Соечка

- Ответь мне на один вопрос, Хес – отчего так смертельно хочется спать? Вова сидит на кресле возле раскрытого настежь окна и стойко игнорирует студеные порывы промозглого ветра. Опирается рукой на деревянный подлокотник и прижимает ладонь к бледному лбу. Лицо его – застывшее во времени изваяние из мерцающего мрамора, тоскливое и печальное на вид. Безнадежное. Между плотно сжатых пальцев тлеет тусклый огонек подожженной сигареты. Делает глубокий вдох. Выдох. Вова оборачивает голову к раскрытому окну с явным усилием. Ему в последнее время любые бытовые вещи делать в тягость – не то притворяется безбожно, не то действительно с кровати встать не может до тянущей боли в почках. Наверное, все же второе. Раскрытые руки дрожат и покрываются стаей волчьих мурашек, но Вова продолжает сидеть дальше упрямо и глупо. Только он так умеет и никто другой. - Тебе нужно развеяться, Вов. Семенюк искривляет кончик рта в жалком подобии улыбки – насмешливой и в своем роде даже злой. - Прости, но не вижу резона покидать постель. Слышит подавленный вздох в ответ. Смеется отчего-то счастливо и дрожит от ветра все сильней. Вова выпускает из полураскрытых губ туманные кольца сигаретного дыма. Клубятся полупрозрачные края туманных границ и рассасываются, едва коснувшись потолочного покрытия. Должно быть, это выглядит красиво. Слышится тихий свист сквозняка, пронзающего ледяными колышками до костей. Температура в комнате безнадежно катится вниз. Мрачнеет внезапно. Сгущаются покошенные силуэты теней на выбеленных стенах и танцуют в тусклых огнях напольного торшера. - Я только сейчас понял, что жизнь – это бесконечный сонный паралич. Ощущаешь себя мертвым и одновременно живым, да только пошевелиться не можешь. Не получается. Перед глазами ужасы мрачные показывают. Больно так, хуево. Плакать хочется и вопить, но приходится смотреть дальше. Привыкать. Привыкать. Семенюк крепко сжимает сигарету между мозолистых пальцев и брезгливо стряхивает тлеющий пепел на собственную штанину. Слово вызывает необъяснимую тоску в сердце – оно покрывается колючими шипами и разрывает грудину. Терпкий пепел на языке нещадно щиплет сухое горло короткими когтями. Вова делает глубокий вздох и наполняет легочную ткань серыми хлопьями пепла. Хрипит и кашляет, но продолжает всасывать темнеющий фильтр. - Нам надо бороться, Вов. - Нам? - Нам. Вова снова улыбается и бессмысленно старается справиться с подрагивающими руками – то ли от холода естественного и погодного, то ли от холода, поселившегося изнутри лунного сердечного клапана. Загадка настоящая, но кажется, если приглядеться хорошенько, то лежит на поверхности уклончивый ответ. - Кому нам? Меня лично это никак не волнует. Я свою станцию давно проехал, а вы меня на конечной разбудите. Посплю лучше – это игра не моя, ребята. Не моя. Не хочу. Не буду. Невидимая ладонь студёных порывов ветра кончиками нежных пальцев проносится по раскрытым занавескам. Колышется потихонечку полупрозрачная ткань благородного тюля, и мерцает загадочно отраженный свет далеких фонарных огней. Темнеет на улице, но снежные перышки метут все так же сильно. Загораются первые желтые лампочки в окнах соседних домов. Губанов так сильно устал. Закрывает глаза и мечтает об окончании бесконечного сна. Открывает веки и вздыхает с невыносимым унынием. Он вытягивает перед собой длинные руки с аккуратными пальцами и задумчиво склоняет голову к плечу. Прищуривается. Бледная кожа на тонких запястьях кажется практически прозрачной и неощутимой, словно вязкая дымка утреннего тумана. Голубые вены – быстротечные и извилистые реки, повязанные вокруг сухих мышц и сухожилий атласными лентами. Завораживает. Леша проводит мягкой подушечкой пальца по источенному холодной кровью сосуду, и лицо пронзается улыбкой. Спокойной и счастливой. Разрастается по внутренностям волна согревающего тепла, и дышать становится легче. Нельзя. - Молчишь, да? Тебе тоже нечего сказать, Хес. - Все, что можно было сказать, уже озвучено. - Да, но не все. - Не все. – соглашается Леша, рассматривая Вову. - Не все. – вторит Вова и рассматривает пустоту. Молчат оба. Снова воет по углам мрачный ветер. На настенном календаре в черную рамку обведено двадцать первое марта. Переплетенная сеть городских улиц переполнена серебряными барханами выпавшего снега. Последнюю неделю метет нещадно и останавливаться не желает. Засыпает колючими хлопьями автомобильные шоссе и искривленные кроны оголенных деревьев с побеленными стволами. Солнца не видно уже давно – оно скрылось за свинцовыми облаками с дымчатыми угольными краями. Леша беспечно болтает длинными ногами над полом и неуверенно ерзает на широком подоконнике. Холодные ладони пронзающего сквозняка ласково пробираются под одежду и оглаживают сгорбленную спину с острым рядом выступающих позвонков. Плавно спускаются пониже и заботливо обхватывают поясницу в крепкое объятье. Тянут назад за собой. Растрепанные пряди каштановых волос робко трепещутся на взмокшем от волнения затылке. Леша заполняет широкую грудину студеным паром и медленно выдыхает в потолок клубящееся кольцо теплого пара. Сердце бьется быстро и смело. Он впивается крепкими пальцами в выступающие края подоконника и сопротивляться более не может – поддается корпусом назад. Ветер шепчет на ухо вещи нежные и любовные. Настоятельно просит расслабить ладони и обрести свободные крылья. Лети, соечка. Заснеженный мир переворачивается перед раскрывшимися глазами, и расплываются в рассеянных бликах тусклые огни далеких квартир. Дыхание сводит от пронзающих игл страха, и желудок сворачивается в тугой узел. Подползает к горлу горечь внутренних соков и сочится сквозь плотно сжатые губы. Леше страшно. Он перемещает вес хрупкого тела в свисающие над полом ноги и с усилием подтягивается на взмокших ладонях. Возвращается обратно в свой хрустальный мир, сжавшийся между четырьмя стенами унылых бетонных плит. Уставшие руки дрожат и покрываются стаей голодных до тепла мурашек. Леша горбится и упирается локтями в острие коленных чашечек. Складывает оледеневшие пальцы с краснеющими подушечками на щеках и закрывает глаза. Дышит теперь размеренно и плавно, ощущая постепенно отпускающий страх. Нельзя. Темнеет. Весенняя метель успокаивается и душа наполняется тихим спокойствием. Снежные перышки плавно стекают с небесного покрывала и, едва уловимые ветряными пальцами касаются поверхности стеклянных окон. Несчастливые проникают во внутрь теплой квартиры. Робко оседают на кончики шоколадных прядей волос и безвольно превращаются в мерцающие огоньками капельки талой воды. Время течет и меняется. А Вова продолжает напоминать застывшее изваяние из мраморного камня – это нескромный памятник собственной персоне, похороненной под слоями гнилостного чернозема жизни. Медленно тлеет сжатый между пальцев короткий ошметок сигареты. Он продолжает потягивать губами остатки горького дыма и кашляет тихо, языком перемешивая кисловатую слюну во рту. - Хес, а Хес. - Да? - Скажи мне, Хес, а каким цветом мои глаза? Леша осторожным движением пододвигает стеклянную вазу к стене, наполненную зябкими кустарниковыми розочками. Нежно проводит кончиком пальца по занесенным снежными хлопьями листьям и растягивает уголок рта в жалком подобии улыбки. Больше ничего в их московской квартире на тридцать первом этаже не расцветет, кроме застоявшейся воды. Он тихо сопит заложенным носом и иногда покашливает в сжавшийся кулак, ощущая разлетающийся по легочным сосудам пепел ядовитой сигареты. - Никаким, Вов. - Совсем Никаким? - Совсем. Вова молчит и неспешно обдумывает сказанное. - Так не бывает, Хес. - Иногда бывает. - Не бывает. – Семенюк остается упористыми бараном даже с ослепшими глазами. – у всего есть цвет. Не лукавь, пенсия. Ой не лукавь мне, старичок. Истлевший бычок сигареты пролетает короткую траекторию от ладоней Вовы до вычищенного до хруста коврика. Теряется безнадежно между длинных ворсинок и подает сигнал о местонахождении неприятным ароматом гари. Слабой и практически неощутимой. Вова втягивает короткую шею в подрагивающие плечи и сопит. Знобит и холодит снежный воздух заканчивающегося марта – свежий и морозный. Отметка ртутного градусника плавно перетекает за голубоватую десятку прямиком вниз по прозрачному столбику. - Ты не хочешь знать ответ на собственный вопрос. - Не хочу, но я уже спросил. – пухлые губы растягиваются в улыбке, обнажая ровный ряд зубов. – Делать нечего, Хес. Отвечай честно и правдиво. Губанов крайне неохотно переводит взгляд в затянутые туманным бельмом глаза. Обнимает длинными руками свои худые коленца и поджимает ноги к едва вздымающейся груди. Ощущает липкие пальцы невыносимой усталости. Хочется спать – погрузиться в холодные пучины несуществующих снов и забыться на пару коротких часов. Жизнь Леши – бесконечный круговорот траурной скорби. Горькая чаша оказывается бездонной, но об этом никто не предупреждал. - А ты же представлять еще умеешь? - Не так много времени прошло, Хес. – Вова смеется даже. – Могу. Губанов отрывисто кивает самому себе и обхватывает сухими губами пластиковый корпус электронной сигареты. Приятно щиплет горло и остается на кончике языка охлаждающее послевкусие ледниковой мяты. Леша задумывается: вспоминает содержимое прочитанных книжек, структурирует плавные литературные описания и формирует собственное. - Тогда ты наверняка можешь представить озеро. Голубое бескрайнее озеро, которое летом красивое пиздец. Водичка синяя плещется, волнуется на ветру и солнечными зайчиками играется. – Леша ощущает, как по щекам расползается пунцовый румянец смущения. Он замолкает практически после каждого слова и говорит с трудом. Стесняется. – И зимой оно замерзло. Вот если поглядеть на озеро сверху, то получится такая картина: полупрозрачный лед, слегка заметенный снежком, а под ним чернеет толща воды. Вова молчит. Он выглядит все так же – спокойно и равнодушно. Медленно достает из глубоких карманов спальных шорт пачку сигарет. Хмурит раздраженно толстые брови и небрежно сминает ладонью опустевшую пачку. Кидает по направлению к окну. Ком бумаги падает, едва коснувшись подоконника – это уже вторая упаковка за прошедший день, но Леша не собирается вмешиваться в процесс. Слышится тихий скрежет пластиковой зажигалки. Посреди темноты загорается тусклый огонек последней сигареты, и уродливые тени пугливо забиваются по пропахшим табаком углам. - Красиво сказал, Хес. - Правда? - Правда. Какой же я все таки охуенный. Просто чудо-чудесное, верно? Верно. Он откидывает голову назад и сжимает между пальцев табачную палочку. Вдыхает ноздрями приятный дым и растягивает губы в подобии довольной улыбки, ощущая расползающийся по легочной ткани пепел химических соединений. Блаженно смакует оранжевый фильтр и тихо хрипит от горечи, застрявшей посреди горла. - Ах, как же охуенно лежать в российских больницах. – чувственно вскидывает Семенюк. – Раскроили сетчатку и подарили кератит. Охуенно, разве нет? Никакие цветные линзы не нужны. Вова взрывается. Его заливает раскатистой волной истеричного смеха. Он склоняется над холодным полом и быстро смаргивает с потухших глаз соленую пелену выступившей влаги. Ощущает себя отвратительно – жить не хочется, но приходится. Пара прозрачных бусинок катится по гладкой щеке и прячется в округленном подбородке. Вова обхватывает тлеющий фильтр сигареты и на выдохе ощущает долгожданную легкость. Облегчение и короткое дыхание свободы от чувств. Душа рвется на мелкие куски, и его тошнит от самого себя. Он жалкий. Жалкий. Жалкий. Жизнь Вовы – это бесконечный цикл из курения и крепкого сна. Пустой и выжженный круг, словно его глаза. Семенюк перестал выходить на связь со своим окружением и вместо разговоров предпочитает сутками проводить под пуховым одеялом. Слушает далекий разговор телевизора и специально притворяется спящим – не хочет общаться и контактировать даже с некогда любимым Лешей. Желудок требует калорийной и жирной пищи из ресторанов быстрого питания. Он перестает стесняться и выкуривает сигаретные пачки прямиком в постели, выжигая на простынях пепельные пятнышки. После настойчивых уговоров с угрозой изъятия табака неохотно плетется в душевую кабину. Периодически чистит зубы и позволяет себе дойти до холодильника. Вова говорит Леше, что все это не имеет абсолютно никакого смысла. Леша говорит самому себе, что иногда Вову ненавидит. Он жалкий. Жалкий. Жалкий. Ноет. Спит. Ест. Курит. Ноет. Спит. Ест. Курит. Ведет себя отвратительно. Вова с недавних времен полюбил говорить ужасные вещи в сторону не только Леши, но и каждого попавшегося под раздачу: сыплет грязными оскорблениями, пассивной агрессией и прямыми угрозами; срывается с катушек по мельчайшим пустякам и криками спорит до осипшего горла. Жить с ним под одной крышей означает верную смерть – неверное подобранное слово и пороховая бочка взрывается, зацепляя алым огнем все вокруг. Вова ужасен, но Леша продолжает с собачьей верностью любить и терпеть. Его тоже можно понять. - Вот ты кому-нибудь нужен, Хес? – невзначай спрашивает Семенюк и медленно прокручивает между пальцев сигарету. - Я не знаю. – на выдохе произносит Леша и ежится от оседающих на затылке снежинок. - Да никому ты не нужен как и я, Хес. Именно поэтому мы вместе, - уголки рта растягиваются в ленивой улыбке. – Но между нами разница есть небольшая: я то всем был нужен до операции, а вот ты никому. Вот оно, наше различие, Хес. Улыбается расслабленно и спокойно. Вова подставляет к сухим губам тлеющий фильтр сигареты. Глубоко втягивает пепельный дым в покалывающую грудину и неспешно выпускает туманистые кольца в сторону окна. Холодеет. Раненым волком воет порыв ветра, и слышится вдалеке переплетающийся шепот древесных крон. Полупрозрачные занавески колышутся тихо. Кончиками нежной ткани осторожно касаются до потемневшего силуэта Вовы, и фигура его кажется практически нереальной – неощутимой и воздушной. Он верно сжимает сигарету с тусклым оранжевым огонечком и не сводит пустого взгляда с лица Леши. От него невозможно оторваться. Невозможно злиться. Его можно понять. Глаза его – это парад потухших карнавальных огней. - И на что же ты смотришь, моя любимая соечка? – тихо шепчет Вова и выпускает из рта облако полупрозрачного дыма. – Любуешься своим никчемным воробушком с обрезанными крылышками, да? Сердце Леши издает протяжный и наполненный тоской стон. Отзывается глухим ударом по реберным костям и царапается изнутри острыми коготками. Разрываются лоскуты нежной кожи, и губанов не сдерживается – стекают по холодным щекам стеклянные капли соленой росы. - Любуюсь, Вов. Любуюсь. Дрожат руки и голос. Семенюк улыбается и стряхивает табачный пепел на пушистый ковер. Пустота внутри глаз завораживает и пленит – зовет за собой сладкими песнями на чувствительное ушко. Уговаривает, обнимает и не дает покоя. Леша готов раствориться внутри бесконечной бездны и утонуть внутри угольной черноты раскроенных зрачков. Он любит Вову. Любит, несмотря на засаленную и грязную одежду, пропахшую сигаретным дымом. Любит, несмотря на ожесточенные споры, вызванные пустяками. Любит, несмотря на колкий холод постоянного игнорирования. Любит, несмотря ни на что. Искренне и по настоящему любит. Вова небрежно откидывает недокуренную сигарету в сторону. Неторопливо облизывает сухие губы с потрескавшимися корочками. Дыхание сбивается и становится глубже. Он выставляет ладони вперед и неуверенно раскрывает их для объятий – озвучивать желания вслух боится и стесняется. Леше слова не нужны. Он плавно спускается с высокого подоконника и касается голыми ступнями ледяного холода. Пронзается тело волной мурашек, и холодно становится до рези в коже. Подкашиваются дрожащие ноги, и сводит судорогой затекшую спину. Леша вытягивает длинные руки в ответ и нежно проводит пальцами по короткой шее. Зарывается горячей ладонью в каштановые волосы на затылке, покрытые нерастопленными снежинками. Они утыкаются лбом в лоб. Молчат. Леша с упоением разглядывает потухшие глаза и видит внутри них остывшее молоко мертвых звезд. Вова с упоением разглядывает пустоту и отчаянно пытается найти сквозь черное полотно проблеск лунного света. - Прости меня. Я веду себя как полнейший подонок, а ты такой красивый, Леша. – слова срываются тихие и едва слышимые. Он проводит пропахшей сигаретами ладонью по родному лицу и улыбается со свежей влагой на глазах. – Красивая моя соечка. Вова тянется слегка вперед и слепо проскальзывает искусанными губами по теплой щеке. Обвивает вокруг длинной шеи крепкие руки и утыкается носом в нежную кожу предплечья. - Я больше не хочу никого любить, Леш. Нет абсолютно никаких сил. – Семенюк продолжает озвучивать свою маленькую и отчаянную искренность. Недосказанность плавно рассасывается. – Я очень устал и просыпаюсь с мыслью о том, что мне снова нужно жить. Тяжело. Очень тяжело, Леш. Я вымотан и не могу двигаться дальше, но приходится. Я иссяк полностью. Голос его похож на натянутую струну – дрожит и грозится порваться. От него так сильно пахнет табаком и грязной постелью, но Леше абсолютно плевать. Он одаривает покрытый холодным потом лоб нежным поцелуем и зарывается ладонью в густые волосы. Улыбается печально и дает чужим ладоням исследовать собственное лицо. Леша тоже не так-то прост. - Забавно получается, Вов. Вчера на тебя смотрят тысячи людей с разных концов мира, а сегодня ты не видишь ничего. – он мурлычет практически и нежно обхватывает ладонью пухлую щеку. Заставляет приподнять голову и вглядывается в немигающие глаза. – А завтра ты оказываешься ненужным никому, кроме меня. - Как и ты. - Как и я. Леша ощущает небывалое спокойствие – знает прекрасно, как сильно болит чужое сердце. Испытывает от этого облегчение, переплетающееся в крепких объятьях с горящим стыдом. - Мы оба никому не нужны. – на выдохе шепчет Семенюк. Голос его срывается от внутренней скорби. – И поэтому все еще вместе. - Да. Леша медленно выпрямляется в полный рост и прижимает трясущегося Вову к собственной груди. Медленно оглаживает ладонями поверхность мягких волос и скидывает с отдельных прядей следы растаявших снежинок в виде прозрачных капель росы. Ощущает касание на своей спине – это Семенюк вжимается в грудь и льнется, словно потерянный и ненужный котенок. Леша улыбается и склоняет голову вниз. Одаривает макушку скромным поцелуем и наслаждается приглушенным хныканьем снизу. Он ощущает себя отвратительно до ядовитой тошноты, но в тоже время чарующе сладко и хорошо. Неопределенный букет ссохшихся в чахлый бутон чувств и эмоций расцветает внутри сердца. - Мы с тобой повязаны, Вов. - Повязаны, Леш. - Но я тебя все равно люблю, Вов. - Я тебя тоже люблю, Леш. Молчат долго и обнимаются. Губанов сквозь время отстраняется неохотно и закрывает чужие глаза ладонью. - Красиво. – шепчет Вова и обхватывает пальцами тонкое запястье. - Что красиво? - Пустота. Наша пустота красивая, Хес.