Я больше не вижу смысла жить без чжицзи

      Напротив Чжоу Цзышу настороженно замерла Лю Цяньцяо, облаченная в траурное белое ханьфу. В руках девушка все еще сжимала желтые бумажки, которые в одиночестве жгла перед закрытыми дверями сарая несколько ударов сердца назад.       Даже когда Пронзающие иглы дождя попали прямо в грудь лао Вэня, в добавок к уже имеющимся повреждениям, даже когда шиди упал с высокого обрыва, даже когда все вокруг твердили, что его чжицзи больше нет, какая-то крохотная часть Цзышу отчаянно отказывалась в это верить, утверждая, что все с шебутным чжицзи в порядке и он просто где-то прячется. Эти мысли были сладкими как мед и жгли сердце не хуже огня. Даже гвозди на время утихли, будто знали, что сейчас никакие телесные страдания не сравнятся со стылым и жгучим ощущением невосполнимой утраты.       — Лю Цяньцяо! — Ранить ни в чем не повинную девушку не хотелось, но в нынешнем душевном раздрае Цзышу было абсолютно плевать, против кого поднимать меч. Призрак Красавицы встала прямо напротив двери, загораживая проем своим телом. Что-то в душе Цзышу отчаянно сопротивлялось, буквально умоляя уйти и не смотреть, но здравый рассудок и железная воля пригвоздили мужчину к месту, лишь пальцы крепче сжались на рукояти верного гибкого клинка. — Вэнь Кэсин внутри?       — Проник убийца! Сообщник из долины призраков! — Девушка испуганно обернулась на звук, и мужчина понял, что времени у него практически не осталось. Несколько ловких, почти незаметных для глаза движений опытного мастера, и девушка врезалась спиной в деревянные створки, которые тут же распахнулись под небольшим давлением.       Дева Лю беспомощно обернулась, понимая, что безоружной против меча не выстоит, и Цзышу послушно перевел взгляд на тело, лежащее на длинном столе в глубине помещения. Несколько свечей слабо освещали профиль — и в тот момент, когда усталый мозг опознал любимые, будто намертво вырезанные в памяти черты, мир лорда Чжоу замер и осыпался хрустальным звоном, разом обрывая все звуки и забирая все краски.       Вбивая в себя семь гвоздей на три осени, Цзышу знал, что рано или поздно наступит момент, когда все чувства притупятся и исчезнут совсем, но то, что происходило с ним сейчас, было в тысячу раз хуже и страшнее — ханьфу Цяньцяо по-прежнему было траурно-белым, солома отливала мягкой желтизной, а длинные, красивые волосы Кэсина оставались насыщенно-каштановыми. Краски не исчезли, просто Цзышу резко перестал их замечать, они стали больше не нужны. Та самая упорная и въедливая часть души замолчала, осеклась на полуслове, сквозь покрасневшие от волнения и страхов глаза Цзышу глядя на тело того, кто еще вчера был смыслом его жизни.       Рука с зажатым в ней Байи опустилась, а глаза сами собой начали наполняться едкими, болезненными слезами. Красоту и изящество Вэнь Кэсина не смогла перебить даже смерть — разгладившиеся черты лица манили свежестью и покоем, волосы даже на вид казались гладкими и мягкими, и от всей замершей в вечности фигуры главы Долины призраков веяло спокойствием и усталым равнодушием, так не свойственным мужчине при жизни.       «Шиди, лао Вэнь, я не справился, я опять не справился…». В голове мужчины, как бабочки в бумажном фонарике, бились одни и те же мысли, не находя выхода.       В отчаянии Цзышу сделал слабый шаг вперед, желая своими руками ощутить холодность кожи и тяжесть безвольных рук.       — Убийца здесь! Идите все сюда! — Раздался за спиной крик одного из бесполезных и глупых солдат Чжао Цзина.       — А-Сян! Быстрее беги! — Знакомый голос Цао Вэйнина вывел мужчину из кокона отчуждения, напомнив, что у его шиди осталась маленькая сестра, которую нужно во что бы то ни стало защитить.       — А-Сян? — По милому личику Цяньцяо пробежала тень тревоги, и девушка тревожно заозиралась, одними глазами умоляя Чжоу Цзышу помочь.       «Я должен помешать Чжао Цзину показывать его тело на потеху толпе. Я должен хотя бы так его защитить». Решение нашлось быстро — одно движение холодной стали, и мимо Цяньцяо пролетела тарелка с пылающими угольями, в которой девушка еще недавно жгла замену жертвенным деньгам.       Красавица отшатнулась, прикрывшись рукавами, хотя Цзышу постарался зашвырнуть посудину как можно аккуратнее, чтобы не зацепить служанку. Горящие уголья упали на солому, в обилии разложенную в сарае, и она мигом вспыхнула, вместе с этим выжигая что-то важное и бесконечно нужное в груди главы школы Четырех сезонов.       Цзышу позволил себе лишь один взгляд на тело шиди, окруженное жадными языками разгорающегося пламени, а затем развернулся и прыгнул в ночь, на ходу применяя цингун.       Тупая боль в груди, которая не проходила с момента, как он увидел падение Кэсина в пропасть, сменилась пустотой, глубокой и молчаливой, наполненной горечью сожалений и ядом несказанных слов. На Чэнлина Цзышу не злился, прекрасно понимая, что мальчик имел все основания ненавидеть и презирать своего шишу, вот только видеть ученика сейчас было бы слишком тяжело, как и ловить любой отголосок воспоминаний о недолгих счастливых временах, проведенных в семейном тепле и любви.       Сейчас мужчину вели холодный расчет и твердое осознание того, что если он не убережет А-Сян и ее глупого жениха — ее не менее глупый старший брат сожрет его на том свете.       Он встретил их на полпути из поместья, дети бежали по лесной тропке пригнув головы и держась за руки, как нашкодившие пятилетки. Заметив мужчину, А-Сян замерла, а затем бросилась к нему, остановившись буквально в двух шагах.       — Чахоточник, где мой Хозяин? Хватит притворяться, разве ты не мог помочь Хозяину? — Голос малышки звенел от волнения, тревоги и едва сдерживаемых слез. За ее левым плечом застыл Вэйнин, переводя полный сочувствия и непонимания взгляд с А-Сян на Цзышу и обратно. — Разве нет? Нет. Чжоу Сю. Чжоу Сю, где мой Хозяин?       Глаза девушки наполнились слезами, а в голосе щедро зазвучали нотки гнева.       — Ты просил меня остаться дома, ты сказал, что поможешь ему. Где мой Хозяин? — Не сдерживая больше слез, А-Сян бросилась к нему, начав изо всей силы колотить его прямо по вбитым в тело гвоздям. Боль прошила старые раны, но Цзышу в кои-то веки было абсолютно на это плевать, он просто позволил девушке выместить на нем свой гнев, чувствуя, как каждое сказанное ею слово затягивается на горле струнами тоски, вины и сожаления. — Где мой Хозяин? Скажи!       Мужчина даже успел немного пожалеть, когда мягкий и добрый Цао Вэйнин оттащил от него слабо сопротивляющуюся девушку. Удары прекратились, но удавка из оголтелого чувства вины затянулась еще сильнее, стоило Гу Сян продолжить его обвинять:       — Мой Хозяин сильный и смелый, он не может умереть! Скажи мне, где мой Хозяин!       — Чжоу-сюн, что случилось? — Вмешался жених А-Сян, продолжая придерживать хрупкие плечи избранницы. В его голосе тоже была неподдельная тревога и страх, но Цзышу продолжил пялиться ничего не выражающим взглядом в землю под их ногами. — Прибыв в город Байлу, мы услышали, что Хозяин Долины призраков убит. Это правда?       Заставить себя посмотреть в глаза А-Сян было сложнее, чем когда-то, годы назад, глядя в лицо Хэйлянь И, соврать о смерти Цзин Бэйюаня. Но трусом Цзышу никогда не был, как и слабаком.       — Ты его искал? Он…. Где он? Скажи мне!       — Я не смог его спасти. Только зажечь огонь, чтобы…. — Сердце билось в горле, но мужчина пересилил себя и продолжил смотреть в полные разочарования, непонимания и нежелания верить в происходящее глаза испуганной А-Сян.       — Я не верю! Ты врешь мне. Я найду Хозяина! — Гу Сян отшатнулась от жениха, сделав несколько быстрых, импульсивных шагов в сторону, но силы покинули девушку, и она бы упала, не подхвати ее верный Вэйнин.       — А-Сян! — Парень сжал потерявшую сознание возлюбленную в объятиях, удерживая ее на ногах, и повернулся к Цзышу: — Чжоу-сюн!       — Седьмой лорд и Великий шаман не пришли с вами?       — А-Сян переживала, и мы ушли первыми, — растерянно отозвался Цао Вэйнин, бережно придерживая невесту. — Они все еще в пути.       — Хорошо. Вэйнин, забери А-Сян и уходите. Если на центральных равнинах для вас не найдется места, вы можете вернуться с Седьмым лордом в Южный Синьцзян. Заберите туда моих учеников. — Даже в таком подавленном и разбитом состоянии Чжоу Цзышу в первую очередь оставался учителем двух десятков остолопов, а уже потом человеком, потерявшим самое дорогое, что вообще можно в жизни получить. — Седьмой лорд сможет позаботиться о вас.       С этими словами Цзышу отвернулся, в последний раз с сожалением взглянув на замершую посреди тропинки пару.       — Чжоу-сюн, а что насчет тебя? Чжоу-сюн! — Он не обернулся на зов Вэйнина, зная, что каким бы наивным и глупым мальчишка ни был — он точно позаботится об А-Сян лучше него самого.       Только сейчас, после смерти Кэсина, Цзышу понял, что значит настоящее одиночество. Когда он лишился родителей, рядом был любимый и заботливый учитель — Цинь Хуайчжан. После его смерти прибавилось хлопот с Тяньчуан, но всегда оставались верные и преданные шиди, о которых нужно было заботиться и защищать.       Но даже после ухода Цзюсяо Цзышу не чувствовал себя таким опустошенным и сломанным, потому что шиди хоть и был бесконечно дорог, все же не ощущался как часть самого себя. Сейчас же из груди хозяина «Четырех сезонов» будто вытащили сердце, еще живое и бьющееся, пронзили острым кинжалом прямо у него на глазах, а потом засунули обратно, бережно закрыв грудную клетку. В глазах двоилось от перенапряжения и боли из-за гвоздей, но Цзышу упрямо продолжил бежать по кронам деревьев в неизвестность, применяя цингун и надеясь, что острый и сильный ветер в лицо хоть немного притупит злое пламя потери внутри.       Наутро, охрипнув от бесполезных криков в небо, мужчина купил несколько кувшинов хорошего вина в городе у подножья горы, прекрасно зная, что не почувствует его вкуса.       Пришел на то место, где они сражались с Кэсином против всего благопристойного Цзянху, и сел на камень, осушая кувшин за кувшином, чтобы притупить боль тела и заглушить хрипы почти умершей под тяжестью вины души.       На ум пришла их первая взрослая встреча и безмятежная, трогательная, в хорошем смысле невинная красота лао Вэня, отраженная в гордо выпрямленной широкой спине и умелых, выверенных движениях опытного бойца, привыкшего хитрить и изворачиваться. Эта же хитринка, притаившаяся в уголках улыбки, когда они сражались на территории клана Зеркального озера и в полуразрушенном храме, уже тогда потихоньку расположила очерствевшее и грубое сердце Цзышу к его маленькому и очаровательному хули-цзину. И сейчас, оставшись один на один со своим горем, Цзышу вспоминал каждый жест, каждое слово его родственной души. Его гибкое, тренированное тело, ловкие руки с красивыми, музыкальными пальцами, нежно обнявшими лезвие Байи, его глупые и очень навязчивые попытки добраться до истинного лица Цзышу, их драка на озере, когда Цзышу все же проиграл, сознательно позволив Кэсину скинуть себя в холодную чистую воду, тем самым лишив маскировки.       Его чжицзи, его маленький А-Янь вырос и стал пугающе опасным и безгранично привлекательным мужчиной, убивающим без колебаний и угрызений совести, полновластным хозяином Долины призраков. Но лао Вэнь всегда, каждую минуту своей жизни после их встречи защищал и развлекал Цзышу, не жалея ни сил, ни слов, ни времени. Возлюбленный мог быть хищным, безжалостным убийцей, а мог со смехом и детским, невинным восторгом протягивать Цзышу купленный на базаре арбуз, громко смеясь и утверждая, что он самый сладкий и вкусный во всем Цзянху.       С Кэсином никогда не было просто и легко, временами он раздражал до зубовного скрипа, но чем больше времени Чжоу Цзышу с ним проводил, тем легче становилось у мужчины на сердце. Чжицзи всегда можно было подколоть и ущипнуть, и Цзышу знал, что партнер не обидится, лишь весело рассмеется и беззлобно уколет в ответ. Лао Вэнь понимал Чэнлина лучше всех на свете, ворчал, когда нужно было готовить, но послушно обеспечивал их едой, и Цзышу был готов поклясться перед небесами и предками, что никогда не ел ничего вкуснее. Рядом с вечно веселым и неунывающим Кэсином мужчина стал оттаивать душой, вновь исподволь учась смеяться искренне и от души, передразнивать и кривляться, расстраиваться и находить утешение в теплых, знакомых объятиях и все понимающих и прощающих глазах. Рядом с чжицзи было надежно и тепло, и даже гвозди болели не так сильно, будто знали, что одно прикосновение ласковых, бережных рук может прогнать тоску и усмирить любую печаль.       За столь короткое время, проведенное с лао Вэнем, Цзышу расслабился и привык к нему, заново впустил в свое сердце того, кто жил там уже очень, очень давно, учась понимать и принимать нового, изменившегося и покореженного болью и лишениями малыша, который так беззаветно привязался и к самому Цзышу, и к подаренному им щенку. Даже инстинкты воина затихали при одном приближении Кэсина — тело Цзышу лучше его головы знало, что от лао Вэня не стоит ждать зла, что этот человек скорее себе повредит, чем ранит своего шисюна.       С ним было весело играть, весело пить и не менее весело драться, но сердце Цзышу сладко сжималось в груди каждый раз, когда непутевый шиди проявлял о нем заботу — будь то положить кусочек мяса в миску или вернуть разорванному полотну краски и целостность. Рядом с лао Вэнем бывший глава Тяньчуан чувствовал себя тем самым полотном на реставрации под рукой опытного, бережного мастера.       Он ведь слышал, слышал тогда это тихое, уроненное ему в спину уверенное «ты мой чжицзи». Почему, почему он был таким дураком, почему не подбежал к лао Вэню и не сгреб его в объятия, почему не признался тогда, как хорошо ему рядом с этим беспокойным, мятущимся человеком? Почему не назвал его чжицзи в ответ, когда Кэсин был еще жив?       Даже падая в пропасть, раненный и обреченный на смерть, лао Вэнь не отводил от Цзышу взгляда, в котором мешались просьба о прощении и счастье, что в последние секунды жизни мужчина остался рядом с ним.       — Лао Вэнь, на самом деле я всегда знал, чего ты хочешь, — будто про себя произнес Цзишу, пробуя охрипший и севший голос. — Но я так и не сказал этого…       Сожаление острыми гранями ранило и так потрепанную душу, еще больше вгрызаясь в нежную плоть совместных счастливых и не очень воспоминаний.       — Я думал, что смогу изменить тебя. Но я не ожидал, что сам стану тем, кто изменится. — Мимолетная горькая улыбка расцвела на губах мужчины, при мысли об упрямстве и настойчивости любимого человека. — Я знаю, ты хотел, чтобы этот грязный мир был разрушен. Ты хотел, чтобы эти жадные, лицемерные трусы были сожраны своей же жадностью. — В уголках глаз скопились злые, колючие слезы, и Цзышу закричал в пространство, не в силах сдержать океан боли и гнева на небеса, людей и самого глупого, зацикленного на мести шиди, который ушел и бросил его здесь совсем одного. — Ты хотел поджечь этот проклятый мир как поминальный костер для родителей. Раньше я думал, что ты слишком категоричен, что ты ослеплен ненавистью.       Цзышу вновь рассмеялся сквозь слезы, кривя губы в изломанной, болезненной улыбке, отхлебнул вина, все еще не чувствуя ни вкуса, ни запаха.       — Но никто не может понять боли, пока нож не попадет в его сердце. — Кувшин с громким звоном разбился о камни, пущенный меткой рукой вниз. — Ты так старался, а теперь ушел? Ты так долго готовил свой план — разве теперь не хочешь увидеть результат?       Обида, иррациональная, глупая обида, по-новому зажгла уже утихший было огонь чисто, первозданной ярости. «Как ты посмел меня оставить, как посмел бросить одного, подарив это чудесное ощущение чужого плеча и поддержки рядом? Как посмел уйти без меня, глупый, глупый шиди!» — рвалось и плакало сердце Чжоу Цзишу, когда он раскрывал пилюлю шамана и раздевался, готовясь к тому, чтобы вытащить гвозди.       «Сложность твоих ран в том, что как только ты извлечешь гвозди, твоя внутренняя сила хлынет потоком и просто разорвет иссушенные меридианы твоего сердца. Эти пилюли смогут сдержать боль на какое-то время, и ты выдержишь движение внутренней силы…» — сами собой всплыли в голове слова, сказанные У Си совсем недавно. То ли у Великого шамана прорезался дар прорицателя, то ли чувства Цзышу и Кэсина были настолько очевидны другим людям, то ли просто сработала предусмотрительность самого У Си — честно говоря, Цзышу было плевать. Главное, что он сможет продержаться без гвоздей еще какое-то время и успеет отомстить ублюдкам, сломавшим его лао Вэню жизнь.       — «Мир не важен, важен только чжицзи» — вслух процитировал Цзышу «Разные песни» Бао Жуна. — Мой чжицзи мертв, больше ничего не имеет значения.       Сила привычным коконом окружила замершую фигуру, теплом и нежностью касаясь тела хозяина. Решиться вытащить гвозди было легко — куда легче, чем забивать, возможно, потому, что тогда Цзышу невольно жалел свое тело, а сейчас жалеть было уже нечего. Боль была адской, разрывающей на части, и он не сдержал крика, в надежде хоть таким образом немного облегчить неприятные ощущения. Сила полноводным потоком хлынула в освобожденные меридианы, выжигая их, как летнее солнце жжет солому, но Цзышу был даже рад подобной пытке — она напоминала, что все еще не закончилось, что он обязан выжить и отомстить, а после хоть трава не расти.       Когда пилюля У Си подействовала и боль хоть немного отступила, мужчина выдохнул, чувствуя, как вместе с гвоздями ушла и душевная боль, сменившись полнейшим бесчувствием. Воспоминания о голосе, лице и запахе лао Вэня все еще жгли где-то под сердцем, но постепенно мысли о потере сменялись мыслями о мести — последнем, что стоило совершить не только ради справедливости, но и ради самого Кэсина.       

***

      Придя на собрание героев, Чжоу Цзышу знал, что, скорее всего, не уйдет отсюда живым. Он заранее написал и отправил Шэнь Шэню письмо, в котором просил позаботиться о Чэнлине, когда его не станет. Заочно попрощался с У Си и Бэйюанем, наказав приглядывать друг за другом, его новыми учениками и бестолковым мальчишкой из семьи Чжан, А-Сян и кроликом-Вэйнином.       У Цзышу больше не было долгов перед живыми — только перед мертвыми: шиди, учителем да возлюбленным. Поэтому он не колебался ни секунды, вмешавшись в бой и начав изобличать преступления Чжао Цзина.       Глава Чжао оказался неожиданно силен, и Цзышу, как опытный воин не мог не признать в нем достойного и опасного противника. Что ж, тем интереснее будет месть! Однако скорпионье жало, поранившее главу Мо исподтишка, и невинная, мягкая улыбка Се Вана, обращенная к его ифу, стали неожиданностью не только для Чжао Цзина, но и для самого Цзышу.       Выслушав поток брани и гневных обвинений в свою сторону, мужчина улыбнулся и вышел вперед, без страха глядя в глаза врага:       — Поскольку ты выиграл, я, Чжоу Цзышу, глава школы Четырех сезонов, готов принять вызов главы Чжао.       Байи, гибкий и верный, привычным теплом рукояти лег в ладонь, вызвав знакомую дрожь предвкушения. Меч пел, предчувствуя кровь и боль врага, и вместе с ним пели жалкие остатки души Цзышу, радуясь тому, что его еще хватит на последний рывок.       — Кто говорил, что школы Четырех сезонов больше нет? — Вэнь Кэсин, его лао Вэнь, живой и здоровый, облаченный в серо-белые простые одежды, легко вспорхнул на колонну и лениво обмахнулся привычным веером.       Мир Чжоу Цзышу взорвался красками и звуками: сердце, глупое влюбленное сердце, забилось у горла, в носу защипало от счастья, обиды, гнева и щемящей, несвоевременной нежности, кулаки сами собой намертво сцепились на привычной рукояти.       «Живой, живой, демон призрачнозадый…. Живой!».       — Шисюн, оставь этот бой мне! — Лао Вэнь спрыгнул на площадку для боя, выглядя виноватым, но счастливым, окинул Цзышу внимательным взглядом, словно проверяя, все ли в порядке. А Цзышу и слова не мог сказать, с трудом удерживая себя в руках, чтобы не ощупать, не сжать в объятиях, не уткнуться носом в шею, вдыхая такой родной и знакомый запах чжицзи.       Сердце мгновенно узнало и походку, и голос, и манеры любимого человека, и теперь все силы Чжоу Цзышу уходили на то, чтобы остаться на месте и не натворить глупостей, ну или попросту не упасть на разом ослабевшие колени. И все же, сосредоточившись на словах шиди, мужчина не стал мешать, приготовившись слушать и смотреть.       Приведенные слугами Се Вана призраки в один голос заявили, что и знать не знают этого человека, и до Чжао Цзина наконец начало доходить, что предатель оказался куда ближе и роднее, чем он полагал. Цзышу не понаслышке знал, как больно бывает, когда предают самые близкие и дорогие, но Чжао Цзин заслужил кары куда страшнее этой, потому мужчина даже и не подумал сочувствовать.       — Я — ученик школы Четырех сезонов. Мой учитель — Цинь Хуайчжан, мечник Цинь. — Лао Вэнь повернулся к Цзышу, одними глазами умоляя помочь и подыграть. — Это мой шисюн. А вот мои родители…       Лао Вэнь хмыкнул, и, не договорив, повернулся к мужчине, и сказанное родным голосом «А-Сю» заново выбило почву из-под ног Цзышу.       — Одолжи мне свой меч. — Рука Кэсина вытянулась вперед. — Я все объясню позже.       Цзышу молча отдал меч, даже не соприкоснувшись пальцами с шиди, и отошел в сторону, уступая поле боя. Он все еще не мог поверить, что чжицзи жив, сердце замирало в груди каждый раз, когда лао Вэнь скрещивал Байи с мечом Чжао Цзина, но какая-то часть Цзышу была твердо уверена, что даже без привычных нечестных или неблагородных уловок его Кэсин вполне способен победить Чжао Цзина.       Лишив главу Чжао возможности ходить и держать меч, лао Вэнь обернулся и нашел взглядом Цзышу, и мужчина наконец выдохнул, немного улыбаясь — его шиди смог победить, не пачкая руки отнятой жизнью этой мрази. Лишь убедившись, что с возлюбленным все в порядке и он не ранен, лорд Чжоу повернулся к нему спиной, хотя бы так выражая пренебрежение и злость на предательство и ложь.       — А-Сю, я возвращаю тебе меч. Пойдем домой. — И этот невозможный, отвратительный человек протянул ему рукоять меча, глядя виновато, но спокойно. — Пойдем сначала домой, ладно? Я все тебе расскажу, когда мы вернемся домой. Если ты захочешь меня наказать или даже побить — я не буду спорить.       Лао Вэнь сам нашел его руку и вложил в нее теплую от его ладони рукоять Байи. Касания Кэсина, ласковые и полные нежности, жгли кожу огнем, вписать кулаком в прекрасное и самодовольное лицо шиди с каждым ударом сердца хотелось все сильнее и сильнее, но Цзышу пока держался.       «Ты — бывший глава Тяньчуан, ты — учитель и воин, нельзя обижать скорбных разумом, держи себя в руках!».       На жалких остатках самообладания Чжоу Цзышу вытянул вперед руку, с силой похлопав лао Вэня по лицу, заодно проверяя, не маска ли это. Хотелось просто стоять и гладить персиковую, мягкую кожу кончиками пальцев, наслаждаясь теплом и счастьем от того, что чжицзи жив. Но вместе с тем изнутри поднималась волна гнева, требующая приложить Кэсина пару раз кулаками, так, чтобы почувствовал, каково это, когда тебя предает самый любимый человек. Лао Вэнь лишь перехватил его руку, не спеша отпускать, и полное, безграничное доверие, отразившееся во влажных, оленьих глазах, окончательно сломило недоверие и гнев Цзышу.       — А-Сю… В моей жизни настал момент, которого я так долго ждал. Не бей меня здесь!       — Хорошо, — выдавил из себя мужчина, в который раз ставя в приоритет желания и просьбы своего глупого, заносчивого и бесконечного родного чжицзи. Кулак лорда Чжоу не больно впечатался в грудь Кэсина, твердая ладонь спутника обняла запястье Цзышу, не желая разрывать прикосновение. — Я отложу это на потом.       — Шифу, шишу! — К ним подбежал счастливый Чэнлин, и Цзышу в который раз почувствовал себя преданным и обманутым.       — Отлично. Глупый ребенок, давай, пойдем домой. — Самые дорогие, любимые и родные люди с двух сторон подхватили мужчину под руки, разворачивая в сторону дороги к городу. Они оба светились от счастья, словно дети, чья дикая шалость только что удалась — и бывший глава Тяньчуан, жестокий, бессердечный Чжоу Цзышу, понял, что за их улыбки, вот такие открытые и ясные, готов пойти и на куда большие жертвы, чем какая-то там боль от вытащенных гвоздей или разбитого сердца.       Они уже практически ушли, но решил влезть проклятый глава клана Меча нежного ветра, и кулаки уже успокоившегося было Цзышу зачесались с новой силой. Выслушав очередной виток взаимных упреков и оскорблений, мужчина привычно взялся за меч и заслонил рукавом беспокойного шиди, но неожиданно им на помощь пришел Бессмертный меч горы Чанмин, который в целом и в частности Кэсина тихо ненавидел. Цзышу не знал, чем был вызван приступ мягкосердечности старшего Е на самом деле — ему вполне было достаточно того факта, что вредный и придирчивый даос пришел и с легкостью разрешил конфликт, практически полностью став на их сторону.       Уже в гостинице, сидя за столом в окружении семьи, друзей и союзников, Цзышу целенаправленно вливал в себя кувшин за кувшином, в бесплодной попытке по-скотски нажраться, чтобы не чувствовать больше облегчения, страха и вины за то, что так рано вытащил гвозди, тем самым еще больше сократив их и так короткое время вместе. Из глубины души вновь поднялась обида, ядовитым облаком окутывая разум, застя глаза. Чтобы позорно не сорваться при гостях, мужчина даже специально отсел как можно дальше от Кэсина, усадив между ними Гу Сян, Вэйнина и Чэнлина.       Каждое слово, раскрывающее долгий и изощренный заговор лао Вэня против Чжао Цзина, болью отдавалось под ребрами Цзышу.       «Неужели я оказался недостойным, чтобы знать все с самого начала? Демоны, он сказал даже Шэнь Шэню с Е Байи, а про меня забыл? Посчитал, что я выдам его? Почему, ну почему он был так жесток со мной?».       Гу Сян веселилась, требуя от Кэсина все новых и новых выпитых пиал, люди за столом пили и смеялись, но Цзышу из принципа не отрывал взгляд от столешницы, четко понимая, что как только открыто посмотрит на живого и здорового чжицзи — неизбежно сорвется и совершит непоправимое.       Наконец, прискорбное состояние учителя заметил Чэнлин. Нерешительно потянув старшего за рукав, мальчик протянул ему рюмку, предлагая чокнуться. Вот только зря Бэйюань открыл рот, обратившись к Цзышу словами о Кэсине. Обида буквально заклокотала в горле, и Цзышу отхлебнул из рюмки, надеясь лишь на то, что алкоголь протолкнет этот ком обратно в желудок, и станет хоть немного легче.       — Шифу, прости мою смелость. Я наказываю тебя чашей вина. Ты ведь уже знал о невзгодах и настоящем имени шишу, почему ты мне сразу не сказал? — Чэнлин, их маленький, глупый, замечательный ученик, разумеется, чувствовал напряжение, повисшее между его шифу и шишу, и теперь как умел пытался наладить отношения, против воли делая еще больнее. — Ты мне не доверял или не понял, как я отношусь к шишу?       Кэсин мгновенно догадался, что сейчас последует взрыв, поэтому умело перевел стрелки на себя: если уж у Цзышу сорвет резьбу, так хоть чтобы реки гнева и ярости пролились на виновного, а не на глупого ребенка.       — Эй, это тоже моя вина. Это я должен пить. — Лао Вэнь встал, прихватив рюмку, и подошел совсем близко, так, чтобы в случае чего упредить своего шисюна от резких движений. Чокнулся с Чэнлином, разом осушив рюмку, но не спешил уходить обратно. — А-Сю, Чэнлин действительно талантлив, за такое короткое время он смог овладеть техникой Лунъюань. Чэнлин успешно использовал эту технику, чтобы усовершенствовать Пронзающие иглы дождя, и их мощность уменьшилась, эта сцена помогла мне сымитировать смерть.       Он отеческим жестом потрепал ученика по плечу, в его голосе появились нотки гордости и удовлетворения, а вот у Цзышу резко закончилось терпение, и он встал, спокойно глядя в любимое лицо. Знал, что сделает больно, но не мог не ударить, чувствуя, как разливается по телу желчное удовлетворение от отражения боли, вспыхнувшей в глубине чужих глаз.       — Значит, твоя цель состояла в том, чтобы мой ученик убил тебя на моих глазах оружием, которое я ему дал? Почему ты мне не сказал? Ты мне не верил? — Жалкие вопросы посыпались сами собой, накрепко спрятанные за гневом и тоской.       — Чжоу-сюн, позволь мне объяснить за Кэсина. Он притворялся мертвым, чтобы ослабить бдительность Чжао Цзина. Только так он мог собрать все доказательства и свидетелей. Только так можно было раскрыть заговор Чжао Цзина и воздать ему по заслугам за всех, кого он убил, — очень некстати вылез Шэнь Шэнь, пытаясь выгородить того, кто еще несколько дней назад был ему лютым врагом. Но лао Вэнь по-прежнему не поднимал глаз, будто боялся, что Цзышу осудит и ударит, и такой шиди — неуверенный и практически раздавленный своей виной — показался Цзышу призраком из страшного сна.       Вслед за главой клана Дагушань поднялся и У Си, его слова и правда больно обожгли очередной горечью от предательства близкого:       — Я тоже виноват. Это я предупредил молодого господина Вэня, что у тебя тяжелые раны и тебе нужно отдохнуть. Тебе нельзя было участвовать.       «Вот же сволочи неумелые, конспираторы хреновы. Помогли, молодцы, а то, что я теперь бесполезнее дырявого сапога и умру через пару недель, так это так, побочный эффект, всякое бывает. Вот чего стоило сказать, предупредить, ну почему они все такие слепые и безмозглые…».       Цзышу обернулся к «защитникам», прожег их предупреждающим взглядом и бросил веское:       — Разве я тебя спрашивал? Садитесь все.       Шэнь Шэнь сел сам, разочарованно отводя взгляд. У Си сел под молчаливым давлением Бэйюаня, Чэнлину же потребовалась лишь поднятая бровь его обожаемого шифу, чтобы сдаться и вернуться за стол.       — Я спрашиваю тебя. Ты заслуживаешь наказания?       Кэсин поднял на него взгляд, уставший и болезненный, и без промедления отозвался, слегка качнувшись к нему всем телом:       — Да. А-Сю, как ты меня накажешь? — До Цзышу как-то разом дошло, что сейчас Кэсин с радостью примет любое наказание — от порки до ледяного молчания и игнорирования, если когда-то в будущем это поможет Цзышу его простить. Вот только времени на это самое будущее у них не осталось, стараниями самого же тяньчуанца и всей его безголовой компании. Треснуть по наглой роже все еще хотелось, но, во-первых, Кэсин был преступно красив, и портить эту роскошь Цышу не позволяла совесть. Во-вторых, мужчина очень не любил кровь, в особенности, кровь своего чжицзи, а в-третьих, ему было вполне достаточно понимания того, что лао Вэнь все же чувствует свою вину.       — Выпей три кувшина подряд. — Сунул он почти полную посудину в руки Кэсина, наконец позволив себе улыбнуться шиди. Лао Вэнь улыбнулся в ответ и послушно закинул голову, чтобы влить в себя убойную дозу хорошего вина.       

***

      Лао Вэнь ввалился ночью в его комнату, без стыда и совести обнял его, пьяно вздыхая и изливая душу, говорил, как ему жаль, как он боялся, что недостоин быть чжицзи Цзышу, как хотел уничтожить мир, но встретил свою родственную душу, как он счастлив сейчас, и как рад, что смог стать лучше….       Его пьяные ночные откровения резали Цзышу по живому. Все, что мог сделать мужчина для любимого — это обнять его одной рукой, прижать поближе к себе, понадеявшись, что в таком состоянии Кэсин не полезет проверять его раны — да погладить непутевого младшего по голове, тайком наслаждаясь шелком волос, проскальзывающим сквозь пальцы.       Он знал, что не сможет больше защищать своего маленького А-Яня от злых и жестоких людей. Знал, что не сможет вернуться со своим чжицзи в дом его родителей. Знал, что мечта лао Вэня о тихой, скромной жизни вдвоем так и останется лишь мечтой. Самым страшным и болезненным оказалось то, что Цзышу тоже отчаянно, до сдавленных криков по ночам мечтал о том же, вот только время, их общее время, подошло к концу.       — Ты пойдешь со мной?       — Хорошо, я пойду с тобой. — Давая это несбыточное обещание, Цзышу знал, что будет стоять и ждать на мосту Найхэ столько, сколько понадобится, пока не придет этот хитрый лис с ласковой улыбкой и теплыми руками и вновь не скажет привычное, родное «А-Сю». Да, у них не осталось времени на земную счастливую жизнь, но он сделает все, абсолютно все, чтобы его лао Вэнь был счастлив. Если понадобится, он будет искать его тысячу лет и тысячи жизней, ведь что может быть важнее чем родственная душа?       По щекам скатились слезы, и он осторожно отпустил руку Кэсина, накрыв бывшего главу Долины призраков теплым одеялом, всхлипывая едва слышно, чтобы не разбудить.       

***

      Кровавая свадьба Цзышу запомнилась плохо и как-то урывками. Вот счастливая и довольная А-Сян называет его Чжоу-гэ, и он слышит теплый смех своих чжицзи и ученика. Вот он сам просит Кэсина отпустить сияющую как заря невесту и не менее счастливого жениха к главе школы Меча нежного ветра. А вот он видит мертвого Вэйнина и окровавленную, яростную А-Сян в свадебном платье с двумя мечами в руках, сражающегося неподалеку У Си, Чэнлина, мигом сбагренного под защиту Бэйюаня. Кровь, звон сталкивающихся мечей и побледневшего, растерянного Кэсина, замершего напротив проклятого главы Мо. Беззащитно-трогательное «она же всего лишь маленькая девочка», сказанное Кэсином про А-Сян и вошедшее в грудь Цзышу раскаленным клинком.       И все же он смог защитить его… Успел, отбил у Се Вана, рискнул целым миром, чтобы только глупый чжицзи мог дышать и жить. Поймав бессильно опавшую руку потерявшего сознание Кэсина, Цзышу с ослепительной ясностью понял, что попросту не сможет увидеть смерть своего шиди еще раз. Уж лучше умереть самому, чем вновь видеть, как закрываются навеки любимые глаза.       Мужчине было стыдно смотреть в глаза чжицзи: все-таки это он настоял на том, чтобы отпустить молодых встречать родственников жениха. Лорд Чжоу тихо скорбел по Ло Фумэн, Лю Цяньцяо и нескольким служанкам долины, к которым успел привязаться за время, проведенное в предсвадебной суете, но смерти А-Сян и Вэйнина клеймом очередной вины легли на сердце, не давая покоя ни днем, ни ночью.       И Цзышу ушел.       Прощаясь навсегда, он нежно стер скатившуюся по лицу лао Вэня слезу, отчаянно, до дрожи в теле, не желая покидать теплого, заполошно дышащего чжицзи. Хотелось обернуться вокруг его тела, обвить собой, защитить от любой боли и страха, но Цзышу больше не имел на это права.       «Прощай, лао Вэнь… Мой маленький хитрый лис…».       Покидать Чэнлина было физически больно, все-таки мальчик стал ему практически сыном. Видя искренние слезы ребенка, Цзышу как мог утешал его, одновременно причиняя новую боль жестокой просьбой ничего не говорить шиди. Лорд Чжоу вновь оставлял ребенка сиротой, вот только места для вины и сожалений в его сердце больше не осталось, как не нашлось места для сожалений о прошлом. У него остались силы только на один последний рывок, и, открыто и без упрека глядя в глаза шамана и его пары, мужчина смог наконец простить друзьям их неумелую заботу о нем, смог отпустить обиду на то, что невольно отняли его время с лао Вэнем.       Перерезая глотку Дуань Пэнцзюю, Чжоу Цзышу чувствовал лишь удовлетворение и тихую радость от хорошо выполненной работы. Подчиненный был труслив, слаб и переменчив, таким не место рядом с Хэйлянь И. Выражение лица Скорпиона знатно позабавило мужчину, но начавшаяся лавина быстро прервала приступ нежданного веселья, оставив лишь жалкие удары сердца на то, чтобы вспомнить лица дорогих и любимых людей в последний раз.       Но и тут влез этот неугомонный Вэнь Кэсин!       Цзышу едва не сплюнул от досады, когда перед ним выскочил его невозможный чжицзи, выдернул шпильку из волос Цзышу и легко, играючи, вскрыл Арсенал. Только оказавшись внутри, в относительной безопасности под снежными завалами, мужчина понял, что смерть в очередной раз откладывается.       — Придурок! Ты просто ублюдок, Чжоу Цзышу! — распинался его чжицзи, злобно сверкая глазами и неосознанно повышая голос.       Лорд Чжоу едва подавил мелочное и не достойное благородного человека желание ляпнуть что-то вроде: «А, так теперь ты понимаешь, каково это, да?» лао Вэню в лицо. Его душил смех, но злить шиди в таком состоянии было опасно, а то еще просечет ненароком, что гвоздей в теле Цзышу больше нет, поэтому он смирил себя и послушно проследовал за Кэсином, с любопытством оглядываясь по сторонам.       

***

      Садясь практиковать Шесть гармоний, Цзышу сердцем чувствовал подвох, но отказать щенячьим глазам Кэсина (которые тот умел делать в совершенстве) как всегда не смог.       Руки лао Вэня были теплыми и твердыми, и Цзышу расслабился, слушая наставления от шиди. Его немного смутило то, что он не сможет контролировать и видеть процесс, но Кэсин одними глазами подтвердил, что за всем присмотрит, и мужчина расслабился, погружаясь в приятное тепло парной медитации. Ци Кэсина ощущалась практически как своя собственная, что сильно облегчало задачу слияния. Боль пришла неожиданно, но Цзышу, натренированный годами службы в Тяньчуан и придворным серпентарием Хэйлянь И, лишь морщился, стараясь не показывать чжицзи, как ему на самом деле нехорошо. Как бы там ни было, боль вгрызалась в его плоть меньше времени горения палочки благовоний, постепенно сползая к кончикам пальцев и тая, как весенний туман. Тело Цзышу пело и смеялось от вновь обретенной, такой свежей и яркой силы. Их общая с Кэсином ци теперь струилась под его кожей, легкая и свободная, принося давно забытое ощущение здоровья и силы.       »…тому из двоих, кто останется жить, будет больнее. Ты старше меня, так уступи мне на этот раз…». Перебивая накатывающую волнами радость от излечения, влился ядом в уши тихий, проникновенный голос Кэсина, и Цзышу мгновенно обожгла страшная догадка, заставив напрячь тело в попытках освободиться от сковывающего действия техники. Из-за слияния он стал отдаленно ощущать эмоции лао Вэня, и от того, что чувствовал его чжицзи, Цзышу захотелось кричать — Кэсина рвало изнутри на части от вины, сожаления, тоски и страстной, отчаянной, невыносимой любви. Но и физическое состояние шиди с каждым ударом сердца ухудшалось — будто что-то выжигало его изнутри, медленно и безнадежно убивая все побеги силы, взращённые годами тренировок и стараний.       — Люблю тебя, — ясно, четко услышал Цзышу, находясь на самой грани плотного кокона медитации, без устали прорываясь сквозь их собственную силу, просто чтобы открыть глаза. Его глупый шиди, его хитрый лис, вновь уходил, ускользал сквозь пальцы как вода, и мужчина забился, как раненый зверь в ловушке, пытаясь прорваться через кружащиеся вокруг них потоки ци.       Последний рывок на грани возможного, последний отзвук слабого дыхания, сорвавшегося с любимых губ, и мужчина резко распахнул глаза, впиваясь требовательным, ищущим взглядом в лицо напротив.       «Лао… Вэнь…».       Волосы, прекрасные длинные волосы Кэсина, что едва ощутимо отливали на солнце рыжиной, полностью поседели, став похожими на свет падающей звезды*. Энергия толчками уходила из его тела, и каждый новый такой толчок был ощутимо слабее предыдущего. Руки мужчины выскользнули из плена ладоней Цзышу, и он едва успел поймать возлюбленного за запястья, кончиками пальцев улавливая его слабый, затихающий пульс.       Цзышу с головой захлестнул страх. Отчаянным усилием воли он все же сумел усмирить бушующие эмоции, придвигаясь ближе и хватая своего шиди за уже остывающие ладони.       «Мой! Не отдам! Никому не отдам!» — Мужчина вскинул голову к потолку Арсенала в немой полумольбе-полуприказе богам: «Верните мне его. ВЕРНИТЕ МНЕ ЕГО, ОН МОЙ!».       Их общая сила, заключенная в теле Цзышу, взметнулась вокруг них вихрем, когда он со всей дури прижал к себе бессознательного чжицзи, укрывая собой тело, ставшее хрупким и словно заиндевевшим изнутри.       — Лао Вэнь, лао Вэнь, А-Син, вернись! Я не смогу без тебя, слышишь… Не смогу, А-Янь, вернись! — Мужчина поймал голову Кэсина, коснулся поцелуем лба, а затем, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, прижался к шершавым, пересушенным губам, вдыхая в шиди воздух, ци и жизнь.       Бывший глава Тяньчуан успел порадоваться тому, что их ци оказались настолько близкими и схожими — энергия легко заполняла иссушенные меридианы лао Вэня, свежими ручейками проходясь по практически разрушенным каналам. Кэсин дышал, слабо, поверхностно, но дышал, только оставался холодным и влажным от испарины.       Вознеся горячую благодарность всем богам, каких знал, Цзышу устало привалился к постаменту, стирая с лица дорожки слез. Только сейчас, спустя бесчисленное количество поцелуев-попыток влить в Кэсина достаточно сил, он мог расслабиться и выпустить эмоции. Подумав немного, мужчина соорудил для чжицзи удобную подстилку из старых тканей, еще раз проверил ток ци и температуру не приходящего в себя Кэсина и мягко, тепло улыбнулся, погладив поседевшие пряди.       «Главное, что он жив, я сумел, справился, я удержал шиди рядом с собой!». Мужчина накрыл бессознательное тело своим теплым верхним ханьфу и отошел в соседний зал, практикуясь с Байи, чтобы испытать свои новые-старые способности и скинуть напряжение. Слезы, горячие и живые, застили глаза, делая предметы расплывчатыми и нечеткими. Цзышу смаргивал их, изредка вытирал рукавом щеки и как заведенный продолжал отрабатывать связки и приемы, выбивая из собственного тела все эмоции и страх за лао Вэня.       «Чертов дурак! Как он посмел вновь меня оставить, как посмел сделать с собой такое!» — Цзышу бесился, нанося яростные и молниеносные удары по невидимому врагу. Тело было послушным и легким, так хорошо он себя не ощущал даже на пике юности и силы, когда в нем еще не было лишних дыр от гвоздей и стрел, вот только руки и плечи дрожали от слез, да подгибались колени от облегчения, что глупого чжицзи удалось удержать.       Злость и обида смешались, огнем ярости прожигая душу Цзышу. Он заходил к Кэсину, вливал новую порцию сил, топил снег своей ци, чтобы смочить бледный, покрытый холодным потом высокий лоб, и вновь уходил тренироваться с мечом, не испытывая ни голода, ни жажды.       Лао Вэнь пришел в себя на пятые сутки.       

***

      Цзышу, как обычно, тренировался, ничего не замечая. Из боевого транса его вывел звук упавшего тяжелого свитка, разорвавший уже привычную тишину Арсенала. Мгновенно прервав движение, мужчина обернулся, и его исстрадавшееся сердце сделало резкий кульбит в тяжело вздымающейся от нагрузки груди — в дверях «тренировочного» зала замер Кэсин, обеими руками держась за книжную полку совсем рядом со входом.       — А-Син! — Не помня себя от волнения и счастья, Цзышу подлетел к чжицзи, хватая его за плечи, чтобы мужчина мог опереться на него. — Живой… А-Син, ты очнулся…       Радость и злость накатывали волнами, одна за другой. Одновременно хотелось тормошить шиди, обнимать, целовать и пинать по ребрам, чтобы больше никогда не смел поступать так опрометчиво и глупо.       — Глупый, глупый А-Син… Ну почему мой чжицзи такой упрямый и мстительный? — Радость от возвращения лао Вэня к жизни победила — и Цзышу обхватил исхудавшее тело обеими руками, крепко прижимая возлюбленного к себе. Зарылся лицом в волосы Кэсина, скрывая выступившие от облегчения слезы, но не смог подавить тихого всхлипа, который, разумеется, был моментально услышан и опознан.       — А-Сю? А-Сю, тебе больно? Покажи, где болит? — Лао Вэнь отстранился от него, подняв лицо Цзышу за подбородок, чтобы встревоженным взглядом скользнуть по всей фигуре мужчины.       — Да, мне больно. Здесь. — Глава школы Четырех сезонов поймал ладонь лао Вэня, поднял к лицу, нежно прикоснулся губами к венке на запястье и приложил раскрытой ладонью к своей груди. — «Тому из двоих, кто останется, будет больнее», да, лао Вэнь?       — А что насчет тебя, милый А-Сю? Ты бросил меня одного, одурманенного «Жизнью как сном», подговорил нашего глупого ученика мне соврать и отправился на смерть в одиночку, хотя обещал мне, что мы разделим и жизнь, и смерть! — Лао Вэнь явно зачерпнул сил из каких-то неведомых запасов, ибо под длинными мозолистыми пальцами едва стоящего на ногах заклинателя угрожающе затрещала крепкая, почти новая ткань. — Ты первый солгал мне, а теперь смеешь упрекать?       Цзышу растерялся и стушевался под яростным напором Кэсина, но внезапно возлюбленный пошатнулся, крепко схватился за оба запястья Цзышу и, с усилием выровнявшись, сказал, мгновенно растеряв прежние злость и гнев:       — Я не смог бы просто стоять и смотреть, как ты умираешь. Ненавидь меня, презирай, считай трусом и лжецом, но живи, слышишь? — Полные слез глаза уставились мужчине в душу, с корнем выворачивая и разрывая старые оковы боли и обиды. Голос лао Вэня стал жалобным и почти неслышным, когда он притянул к себе Цзышу, чтобы крепко, насколько хватило ныне скудных сил, обнять, приникнув лицом к плечу. — Как бы ты поступил на моем месте, А-Сю?       Простой вопрос выбил из груди Цзышу весь воздух. Мысли взметнулись, как лепестки китайской сливы по весне, и мгновенно опали, стоило теплым, дрожащим от сдерживаемых эмоций губам прижаться к коже на его шее.       — Когда ты инсценировал свою смерть, я думал, что больше никогда тебя не увижу. Мне стало так пусто и холодно, как никогда раньше. Но ты вернулся, живой и здоровый, и я каждый день благодарил небеса за то, что тебе сохранили жизнь. Но сейчас, в Арсенале, когда увидел тебя слабого, едва способного самостоятельно дышать, понял, что без тебя не проживу и мгновения. Ты ведь понимаешь, что я не стал бы жить без тебя, А-Син? — Цзышу погладил вздрагивающие плечи, полной грудью вдыхая запах любимого человека. — Ты и сам знаешь, что я последовал бы за тобой почти сразу, озаботившись лишь похоронной одеждой.       — А-Сю….       — Ты не меня спасал, лао Вэнь. Ты себя спасал. Негодный, упертый как горный баран мальчишка… — Кэсин съежился, стараясь сжаться в себя и боясь поднять лицо. — Я люблю тебя, боги, как же сильно я люблю тебя….       Цзышу вцепился в лао Вэня, как утопающий цепляется за последний шанс выжить. Приник губами к его коже, все еще слишком влажной и холодной для здорового человека, так жадно, как путник в пустыне приникает к свежей воде родника. Сжал в объятиях так же крепко, как мать обнимает вернувшегося с войны ребенка.       Вэнь Кэсин, грозный владыка Долины призраков, плакал в его руках навзрыд, цепляясь руками за рукава простого серого ханьфу Цзышу, и этот тихий, надрывный плач будто высвобождал что-то важное и ценное глубоко в душе бывшего главы Тяньчуан.       — Так ты… Так ты меня… — всхлипывал Кэсин, размазывая по лицу обильно текущие слезы. Он устало осел на колени, и Цзышу, подумав, присел рядом, давая возлюбленному опору в виде собственного тела.       — Конечно, люблю. Всегда любил. С самой первой встречи любил и доверял, лисенок.       Лао Вэнь прильнул к его руке, крепко, до синяков вцепившись в запястье мужчины, но, несмотря на боль от чужих жестких прикосновений, Цзышу и не думал отнимать руку, сам украдкой наслаждаясь немного хаотичным пульсом Вэня, бьющимся прямо под его пальцами.       — Но имей в виду, неразумный шиди: еще одного такого раза я просто не выдержу.       Чжицзи истово замотал головой, расплескав по спине и плечам белый шелковый водопад.       — Прости меня, А-Сю. Я больше никогда так не поступлю. Но я же… я теперь уродец. — Кэсин вновь шмыгнул носом и сморгнул слезы, подступившие к глазам. С ненавистью покосившись на длинную белоснежную прядь, сильно дернул за нее, пытаясь причинить себе боль.       — Вот же глупый. — Цзышу осторожно вытащил волосы и, глядя прямо в удивленно расширившиеся глаза, поцеловал их, тихо вздохнув от удовольствия. — Ты — самый красивый человек в мире, лао Вэнь, я никогда не встречал никого прекраснее тебя, а я повидал многих, поверь. И этот цвет тебе безумно идет. Ты похож на настоящего небожителя, мне очень нравится твой новый облик.       Цзышу, едва начав, не смог заставить себя остановиться, выплескивая всю скопившуюся в нем любовь и нежность к этому несносному, потрясающему человеку, который сейчас совсем ему не верил, качая головой и вытирая слезы.       А бывший глава Тяньчуан говорил и говорил о том, как его чжицзи красив и изящен, какие нежные и умелые у него руки, как приятен его голос и как весел его смех.       — Это ведь не сон, правда? — спросил Кэсин уже после того, как фонтан красноречия Цзышу иссяк, как и источник слез самого лао Вэня, и они сидели у стены, устало привалившись друг к другу, греясь одним теплом на двоих. — Мы живы, ты больше не умираешь, а я могу дышать и говорить. Если это сон, то будет очень больно просыпаться. Но я ни за что не променяю ни мгновения такого сладкого и красивого сна, в котором есть мой А-Сю!       — Лежи, глупый. Не сон. — Цзышу встал, легко подхватил лао Вэня на руки, баюкая в своем тепле. — Пойдем в кровать, тебе нужно пить много воды и хорошо спать.       Лао Вэнь послушно перецепил руки за его шею, позволил отнести себя на руках в «кровать» и обтереть влажной тряпкой, смущенно отводя взгляд от рук Цзышу, нежно касающихся его исхудавшего и покрытого шрамами тела. Покорно переоделся в чистые вещи и позволил заплести волосы, мурча от удовольствия, когда пальцы тяньчуанца ласково зарывались в тонкие белые пряди.       На ночь Цзышу устроился рядом с ним, попросту подтащив свою циновку к его подстилке. Лег на спину, заставив лао Вэня прижаться к его телу и положить голову Цзышу на плечо. Ласково коснулся губами виска, измеряя температуру и просто притрагиваясь, радуясь тому, что наконец-то можно вот так вместе лежать и ни о чем не думать. Лао Вэнь по-прежнему был очень слаб, но надежда на полное восстановление уже маячила на горизонте, и мужчина счастливо улыбнулся, вновь целуя свой мир, заключенный меж его рук.       — А-Сю?       — Лао Вэнь? — Цзышу отозвался почти сразу, будто только и ждал, что его позовут.       — Я бы тоже пошел вслед за тобой. Не прожил бы и удара сердца без моего А-Сю. Ты — все что у меня есть, и все, что мне вообще надо. Пока ты счастлив и тебе хорошо, счастлив и я.       — Я знаю, А-Син. Знаю. Я чувствую то же самое. — Цзышу мягко, на пробу коснулся губ поднявшего голову лао Вэня, и мужчина рядом с ним замер, пораженно следя за движениями лорда Чжоу. Наконец, мягкие лепестки шевельнулись ему навстречу, Кэсин легко приоткрыл рот, позволяя зайти дальше и закрыл глаза, полностью отдаваясь во власть своего шисюна. — Мой храбрый маленький лис, — шептал Цзышу в перерывах между сладкими, долгожданными поцелуями, успевая и подоткнуть скатившееся с плеча ханьфу, и огладить немного потеплевшую кожу на шее чжицзи, и убрать с щеки прядь шелковых волос. — Мне было так плохо без тебя, я так боялся, так скучал… — А-Сю! Я люблю тебя, А-Сю… — Не отставал лао Вэнь, ласкаясь и прижимаясь все ближе и ближе. — Ты моя жизнь, мое сердце, мой воздух. Я люблю тебя… У нас ведь все будет хорошо, правда? — сквозь накатившую слабость и дремоту спросил Кэсин, упрямо цепляясь пальцами за руку Цзышу. — Конечно, лао Вэнь. Как может быть иначе? — Мужчина нежно погладил лицо избранника, мягко завел выбившуюся прядку за ухо и вновь трепетно поцеловал Кэсина в губы. — Спи, мой чжицзи, мой родной лисенок. Я больше никогда от тебя не уйду.

***

Где-то далеко-далеко от засыпанного снегом Арсенала, в старой харчевне, битком набитой крестьянами и уставшими путниками, моложавый мужчина в белых одеждах с двумя широкими белыми прядями в черных как смоль волосах поднял глаза к небу, едва ощутимо улыбаясь. Его молодой спутник с ярко подведенными глазами и десятком туго заплетенных косичек удивленно на него покосился, но мастер лениво пожал плечами и вернулся к горячим маньтоу, думая о том, как же все-таки упрямы иногда бывают любимые дети в достижении своей мечты.