На Плотве - сквозь огонь

Винный погребок Данделиона – одно из самых популярных заведений в Дол-Амроте – многих повидал в своих стенах. Так что когда на другой день после событий в ущелье Тарланга туда заявился самый натуральный ведьмак в обществе одного из рыцарей-Лебедей – ему никто не удивился. Как не удивился и присутствию в зале живого умбарца без охраны, сидящего за столиком в обществе восходящей звезды Двора Арфистов северянина Лютика. – Сидите в винных парах, ничего не знаете? – обратился к ним Геральт. – Сейчас с крепостной стены мы видели, как корсарские корабли снимаются с места. Тут посетители Данделиона стали наперебой возмущённо возражать ведьмаку – выяснилось, что уже для половины города это не секрет. Разговоры быстро перешли на перспективы снятия блокады и прочую политику. Кто-то крякнул было «Денэтор – это голова!», но на него быстро зашикали. А Яйях, вальяжно устроившийся в углу, заявил: – А ведь это я их спугнул, о азартнейший из ведьмаков Севера! Ну, в том числе я... И, поставив всем красного дор-эн-эрнильского за свой счёт, корсар-ренегат поведал, как (по его скромному мнению) всё было. По его словам, княжна и командование Дол-Амрота нашли-таки его безграничной отваге достойное применение, отправив вместе с отрядом добровольцев на вылазку против капитана Абедека, ставшего лагерем к югу от города. Рукопашная схватка шла всю ночь, Абедек и его люди были свирепы как акулы и дрались как отборные харадские бойцовые петухи. Но Яйях и самую чуточку гондорцы в конце концов разгромили их полностью, причём Яйях лично уложил десять... нет, семнадцать... нет, двадцать семь бывших товарищей. – Ещё одна бутылка – и их будет двести, – скептично сказал Роваланг. – А пока ты решал за гондорский счёт проблемы с другими капитанами, мы с Геральтом всего– то навсего лишили умбарцев их главного оружия. Но это пусть лучше расскажет ведьмак, а то мне, хоть я уже и не зелёный оруженосец, до сих пор не по себе. Геральт поведал и уже известные читателю подробности схватки с Азрутором, и то, что открылось ему со товарищи позже. Например, эльфы обнаружили, что в лагере некроманта в кустах сидели и дрожали как зайцы два чумазых и насмерть перепуганных юнца-близнеца - уродливо размалёванных, в полупрозрачных штанишках, как у рабыни-массажистки Хебила, странного, невиданного ведьмаком медового цвета кожи, с узкими, как у хакландцев, глазами. Казалось, что они крепко прижались друг к другу, но когда Роваланг на адунаике велел им встать, оказалось, что они... срослись грудинами в одно целое. - Ну и ну! Сросшиеся близнецы, ряженые под девок! Откуда они там взялись? – подивился корсар. - Судя по запаху гари, вовремя убежали из шатра, - сказал Геральт. - Милсдарь Азрутор, кажется, знал толк в извращениях. Или же хотел учинить с ними некий ритуал, - в этом месте ведьмак сглотнул, потому что вспомнил совершенно однозначную позу обезглавленного скелета на алтаре в паутине Лингрота. – Мы передали этих несчастных эльфам-аворрим. Быть может, их искусники найдут способ, как без вреда разделить бедолаг. Но не знаю, вернутся ли они когда-либо на родину. Даже умбарцы не знали, откуда взялись близнецы, а может, и тот, кто продал их Азрутору, не ведает того, – добавил Роваланг. – Да полно вам, милсдари, рассуждать о живых мертвецах и старых развратниках, – поморщился Лютик. – Если вы не против, я лучше поведаю вам куртуазный анекдотец, что приключился со мной в этом славном городе во время ваших бранных подвигов... Тем вечером виконт де Леттенхоф был в ударе. Он как-то сразу сообразил, что с очередной лирической балладой затеряется на фоне ничем не уступающих ему дол-амротских певцов с их печальными историями о соловьях, розах и благородных эльфках. Вместо этого трубадур выступил с более ритмичной и задорной песней на вечно актуальную в княжьем городе тему, которую состряпал тут же: – Какой большой ветер Напал на наш остров! С домишек сдул крыши, Как с молока пену! И если гвоздь к дому Пригнать концом острым, Без молотка сразу Он сам войдёт в стену. Расчёт Лютика сработал – во многом, видимо, потому, что среди его слушателей достаточно было моряков, забичевавших в Дол-Амроте из-за блокады. Они новую песню и вовсе восприняли как родную, устроив профессору элоквенции овацию, которая, как говорят, до сих пор ещё громыхает во Дворе Арфистов. Когда трубадур повернул свои стопы к живительной влаге Данделиона, к нему прицепился один из новоявленных поклонников – правда, не морячок, а, судя по цеховому фартуку, начинающий мастер из квартала Каменщиков. – Мастер Лютик, вы уж извините за мою докучливость, только с моим делом идти надо как раз к вашему брату менестрелю. Меня зовут Ровендол. – Чем обязан благосклонным вниманием милсдаря Ровендола? – спросил Лютик. – Это дело, знаете, этого... как его... личного характера. Есть одна девица именем Бариан, которая частенько посещает улицу Каменщиков. Ребята у нас крепкие, и девушки часто заглядываются на нашего брата. Ничего необычного, но я, признаться, сам к Бариан неравнодушен, и хотел бы её удивить, – издалека зашёл Ровендол. – Ты хочешь предложить мне спеть под её балконом? – попытался угадать бард. – Знать бы ещё, где тот балкон. У меня другая мысль. Известно, что барышни любят всякое, знаете: кровь-любовь да розы-морозы. Я попробовал было кой-чего сочинить, но я же больше с камнем да плиткой работаю, а не с бумагой. И... так сказать... – Ровендол застеснялся и замялся. – Пришлось обратиться к мастеру, чтобы он уже довёл до ума. Каменщик протянул Лютику листок, испещрённый строками неровным почерком. Виконт хмыкнул. – М-да. Приходилось мне, конечно, изготовлять стихи из материала заказчика, но это было давно. И что же мне может предложить пылко, но робко влюблённый милсдарь Ровендол? Каменщик кивнул в сторону погребка: – Я угощаю! После угощения Лютик, с трудом собирая мысли, ваял шикарную цветистую оду красоте и изяществу Бариан с очень прозрачными намёками. А на следующее утро... – Как раз незадолго до вас сюда заходил Ровендол, мрачный как могила вашего Азрутора, и со следами пощёчины. Оказалось, что Бариан молодые жеребцы вообще не интересуют, и она искала скульптора, который взял бы её в ученики, хотела показать ему кое-какие свои работы в малых формах, – завершил рассказ менестрель. – Выходит, любовь осталась ни с чем. А победила... – задумался Роваланг. – Любовь. Но любовь к искусству! – выкрутился Лютик. Геральт смолчал. Ему уже хватило очень печальной истории о Лотириэль и её суженом, в которую он невольно влез, получив перстень Боромира. Некоторое время назад, отчитавшись перед княжной Дол-Амрота и её дамой для особых поручений о проделанной работе и получив свой ведьмачий гонорар, Геральт всё-таки нашёл время сообщить крайне печальные известия о бывшем хозяине отданного ему как уполномоченному для важных переговоров перстня. – Я должен был сказать вашему сиятельству об этом раньше, но до этого исполнял ваши поручения в Тарланге. Мне знакомы знаки на этом перстне – знаки Боромира, сына Денэтора. Я знал его там, на Севере, и не всегда с лучшей стороны. – Это да, изо всех Хранителей гондорский вельможа относился к ведьмаку хуже всего. – Но умер он как подобает дворянину Гондора – в бою, защищая тех, кто не мог защитить себя сам. С этими словами Геральт протянул Лотириэль обратно знак её помолвки, разорванной орочьими стрелами на бесконечно далёких от дворца в Бельфаласе берегах Нен-Хитоэль. На неуловимо эльфском лице княжны еле заметно заиграли противоречивые чувства. – Я... не знаю, что мне сказать, ведьмак. Да, слухи не лгут, я была не рада такому обручению – ведь Боромир приходится... приходился мне двоюродным братом, а со времён падения Нуменора такие браки считаются кощунством. Но он был достоин почтения, и я готова была стать его женой. Наши отцы оба видели меня во сне в короне – если верить их словам. Но я шла на это не ради короны – ради Гондора и единства своего народа. А теперь мне нужно поразмыслить над твоими словами в одиночестве, Геральт из Ривии. Изящным жестом княжна дала понять, что приём окончен. На её глазах выступили слезинки Геральт, погружённый в размышления, брёл по мраморным дворцовым ступеням, выводящим прямо во двор фонтана, когда его нагнала Голусель, шурша юбками. Дама по особым поручениям вручила ведьмаку очередной пакет, в котором ему предписывалось отбыть далее на восток, в долину Рингло, где, по донесениям рыцарей-Лебедей, стала сгущаться Тьма. – Так далеко от Мордора? – не поверил поначалу Геральт. – Рыцари сообщают, что словно огромная туча наползает на Гондор с востока, и в её тени в Рингло и Дор-эн-Эрниле оживилась всякая дрянь, что ранее предпочитала держаться в тени. Ведьмачьей работы там надолго хватит. И да, – как бы невзначай добавила Голусель, – если ты встретишься с Митрандиром в Минас-Тирите, присматривай там хорошенько за наместником. – Вам не удалось взять столицу под контроль путём... хм... матримониальным. Теперь вы отправляете меня дёргать за ниточки, – ухмыльнулся ведьмак самой паскудной из своих ухмылок. – При чём здесь это, – устало махнула рукой Голусель. – У меня есть свои... источники в Цитадели Минас-Тирита, и они в последние месяцы заверяли меня, что наместник стал... несколько не в себе, что в городе уже ропщут, и многие ждут смуты в Гондоре. Потому-то его сиятельство и Денэтор и решили связать своих детей узами брака – дабы народ видел, что самый богатый и влиятельный из нашей знати на стороне наместника, и Врагу бессмысленно мутить воду. – Всё-таки вы, гондорцы, и впрямь исключительные люди. Будь на месте Денэтора какой-нибудь Радовид Реданский, а на месте Имрахиля – граф де Ноалье или барон Вегельбуд, он бы радостно ударился в мятеж. Ещё и орков бы у Мордора попросил в помощь, – задумался вслух Геральт. Таким образом, вечеринка у Данделиона оказалась прощальной. Роваланг остался защищать родные ему бастионы. Остался и Яйях, который уже замахивался на новую вылазку – на грузящиеся в Эделлонде умбарские корабли, чтобы захватить один из них в свою пользу. А Геральт и Лютик тронулись дальше на восток – вглубь Гондора, к песчаным дюнам Дор-эн-Эрниля, заболоченным устьям безбрежного Андуина, бастионам Минас-Тирита. На этом пути им хватило приключений ещё не не один десяток баллад для лютни. Но это уже совсем другая история.