badliar

      — Осаму, это что? — интересуется мрачно рыжий парень, которого Ацуши удивленно разглядывает снизу вверх. Пахнет апельсинами и морем.       — Это — ребенок!       — Я вижу, что не ящерица. Что он тут делает?       — Теперь он будет жить с нами.       — Чего?       — Ну посмотри на него, какой милый, просто котеночек, и ему совсем некуда пойти…       — Пф. Бред. Бездомных детей полно.       — Но не все бездомные дети — оборотни, Чу-уя! Смотри, какая он прелесть!       Ацуши не очень понимает, о чем говорят взрослые, но старается впитать в себя как можно больше тепла и запахов дома, прежде чем этот раздраженный рыжий парень выставит его за дверь, как делали все до этого.       Но тот не приказывает убраться и даже не толкает и не бьет по голове. Он с тяжелым вздохом присаживается на корточки перед Ацуши, и они так почти одного роста. Запах становится гуще, и Ацуши втягивает его полной грудью. Его волосы по цвету как апельсин. И море плещется прямо в радужках глаз.       — Ну и как тебя зовут, «прелесть»?       — А-Ацуши… — бормочет Ацуши робко.       — Чуя, — протягивает ему очень большую ладонь рыжий, и Ацуши пожимает длинные пальцы крошечной холодной ручкой.       ***             Ацуши маленький, но очень серьезный и вдумчивый. Ему легко можно что-то объяснить, он правильно воспринимает информацию. Еще он хозяйственный и чистоплотный, из их своеобразной семьи из трех человек свинячит только Осаму, да и то редко.       Малыш — омега, в этом Чуе даже сомневаться не приходится. Очаровательный. Просто очаровательный. Чуя, при всей своей толстокожести, безбожно умиляется всякий раз, как принимается рассматривать его. Хочется надеяться, так будет не всегда, и у него выработается иммунитет, иначе этот мелкий комок шерсти сможет вертеть им, как захочет.       Ребенок привязывается к Чуе даже быстрее, чем к Осаму, когда понимает, что тот злым и постоянно раздраженным только хочет казаться. Чуя в свою очередь уже через пару месяцев начинает воспринимать мальчика как должное. Осаму шутит про нереализованный материнский инстинкт, и его выкидывают с балкона.       ***       В квартире царил полный бедлам: изодранные коврики и дорожки валялись по полу, на мебели не осталось ни единственного целого чехла, а стащенная на пол скатерть пестрела осколками перебитой недавно вымытой посуды.       Со шкафов попадали статуэтки и вазочки (благо, большая часть не билась), несколько полок было сорвано и теперь свисало со стен.       Посреди всего этого беспорядка носился пестрый комок — рыжий парень в темной выпачканной в чем-то рубашке, высокий шатен, периодически задевающий головой за некоторые полки, и носящийся между ними… тигренок.       Тигренок был белым, с огромными желтыми глазами и вываленным розовым языком, размером с мелкую собаку. Он метался из стороны в сторону в испуге, драл оставшиеся на мебели лоскуты и цеплял когтями ошметки ковра.       — Влево! — крикнул рыжий, взмахивая руками.       Шатен резко отшагнул в сторону и, воспользовавшись тем, что тигренок налетел со всего маху на его ноги и на миг потерял ориентацию, подхватил того на руки.       Не прошло и секунды, как зверь в крепких объятиях превратился в худенького омежку с растрепанными белыми волосами. Он приоткрыл свои желтые глаза и удивленно посмотрел на тяжело дышащего старшего.       — Осаму?..       — Все в порядке, — ласково улыбнулся парень, прижимая перепуганно моргающего малыша к себе.       Рыжий издал нервный смешок — в пылу маленькой «битвы» они не замечали, что творят, и только теперь оба огляделись по сторонам.       — Ну, мы давно хотели сделать ремонт…       — Издеваешься?       За первые годы пребывания Ацуши в этой квартире сменилось несколько поколений интерьера. Поняв, очевидно, что если шуметь, поймают, Тигр по ночам действовал тихо — во сне Ацуши не мог его контролировать совсем.       На утро Чуя, громко матерясь, снимал с диванов подранные чехлы и ругался на оторванные куски обоев, а Осаму ловил мелкого еще представителя семейства кошачьих по квартире. Но несмотря на все это — на все проблемы, которые сам Ацуши и его Тигр доставляли — Ацуши явственно ощущал, что попал в рай. Его не любили, нет. Его просто обожали. Особенно Чуя. И сколько бы он ни ругался, сколько бы не сетовал на бесконечную порчу имущества, неизменным оставалось одно — здесь все еще был дом Ацуши, и даже в мыслях не было ни у кого его выгонять.       После приюта это действительно казалось самым лучшим местом на земле. А возможно, так и было на самом деле.       В любом случае, очень скоро обои на стенах сменились краской, шкаф наполнился запасными чехлами для кресел и диванов, дверцы шкафчиков на кухне сделались стеклянными, а двери неспальных комнат на ночь плотно закрывались на замки.       Тигр по словам Чуи был «тем еще террористом», но, поняв, что исцарапать ночью больше нечего, просто бродил, топая, как ёжик, по коридорам, иногда с утробным урчанием что-то грыз или пробирался в спальню к старшим и протискивался между ними на кровать под одеяло. Понятное дело, стоило ему хоть кончиком уса коснуться Осаму, Тигр тут же становился Ацуши, и зверь явно это отлично понимал, но почему-то все равно лез к парням и тихо урчал ночью, горячий, как печка, если удавалось просочиться мимо не задев Исповедь.       Ацуши не знал, почему ему так повезло, но был настолько счастлив, что часто начинал думать, не сон ли все это.       Нет. Не сон. Это все же был не сон. О нем заботились в реальности. Он действительно был кому-то нужен. И от этого счастье внутри разрасталось только больше, вырываясь мурчанием.       ***       — Ужин готов, — сообщает Чуя громко.       На пол что-то падает, Ацуши в комнате ойкает, но уже через минуту появляется на кухне и усаживается на свое место со смущенной улыбкой, потирая коленку под столом. Чуя не перестает удивляться, как с такой «кошачьей ловкостью» ребенок вообще до своего возраста дожил. Хотя он сам в домашней обстановке не лучше. Не было бы контроля гравитации, все, что можно разбить, уже разбил бы.       Чуя не понимает первые секунды, почему мальчик так на него уставился, а потом маленький носик чуть кривится, и Ацуши робко спрашивает:       — А можно я не буду ужинать?       Чуя опускает взгляд на тарелки, по которым разливает чай, на сочную поджаренную котлетку и тушеный рис, а потом удивленно смотрит на Ацуши в ответ:       — Не хочешь есть? — мотает головой. Нет. — Не любишь отядзукэ?       К этому блюду питает слабость Мори-сама, и Чуя даже точно не может сказать, в каком возрасте сестрица Коё предложила научить его готовить.       Ацуши как-то неопределенно дергает подбородком, вроде не отказываясь, но и не кивая, и Чуя уже собирается задать следующий вопрос, как на кухне появляется Осаму. От него крепко пахнет шафраном, и скоро им обоим придется брать выходной и придумывать, куда в очередной раз деть ребенка на время, когда альфе будет сносить крышу от перевозбуждения. Коё не простит Чуе, если он снова подсунет ей мальчика и ничего не предложит «в уплату». Надо будет заказать ей коробку конфет… Тех, с яблочным повидлом. А еще лучше — подговорить Поля привезти ей эти самые конфеты лично. Хотя если он — весь такой идеальный и вечно сам по себе пахнущий яблочным сидром — приедет, можно и без конфет. Коё будет рада уже этому.       — Брось, он наверняка даже не пробовал!       — Не пробовал, но… — лепечет Ацуши, переводя взгляд с одного взрослого на другого.       — Как ты можешь говорить, если не пробовал? Ну и что, что оно странно выглядит?       — Попробуй, — советует Дазай, пододвигая к нему тарелку. — Это вкусно, клянусь тебе.       Ацуши подцепляет немного риса, кладет на язык и быстро жует, зажмуриваясь. Чуя и Осаму смотрят на него, не отводя глаз. Движения маленькой челюсти замедляются, светлое личико расслабляется, и Ацуши, проглатывая, радостно сообщает:       — Правда вкусно!       — Что и требовалось доказать! — победно помахивает ложкой Чуя. — Давайте уже есть.       ***       — Ацуши?       — Ч-черт! Он плачет?       — Котенок. Что такое?       Шаги прошуршали по ковру, Ацуши почувствовал, как Чуя присел перед ним. Теплая рука легла на плечо.       — Я… — он всхлипнул, крепче обнимая колени. — Я не могу сказать, не могу!       — Почему? — мягко уточнил Осаму.       — Потому что вы разозлитесь… Мы обязательно поругаемся, и вы меня прогоните…       Всхлип получился громче предыдущих, но только потому что его пальцы расцепили, а колени дернули вниз, открывая заплаканное лицо. Чуя быстро обвил его руками, не давая снова скрутиться в комочек, и Ацуши уткнулся уже в его шею, прячась в объятиях.       — Ну что ты, глупый… — шептал ему присевший с другой стороны Осаму, поглаживая по спине. Причудливое смешение их запахов успокаивало.       — Никто тебя никуда не выгонит, даже если мы поругаемся, — твердо заявил Чуя. Ацуши, всхлипнув еще раз, покивал. Конечно же он это знал. Но фантомный страх родом из детства все равно жил в душе, и иногда ему требовалось подтверждение своих знаний.       Теплые пальцы оттянули подбородок, заставляя развернуть голову, и Осаму тихо уточнил:       — Если я пообещаю, что мы не будем тебя ругать, ты расскажешь нам все?       Ацуши шмыгнул носом.       — Вы будете.       — Точно нет, — заверил Чуя.       Ацуши устроился у него на коленях удобнее, обхватил руками и прижался щекой к теплой груди, зажмурившись. Быстро протараторил:       — Я подрался с мальчиками из параллельного класса, и теперь кому-то из вас нужно идти в школу и… В общем, простите.       От того, как крепко он сомкнул веки, перед глазами плыли пятна. Чуя и Осаму молчали почти половину долгой минуты, наверняка обмениваясь взглядами. Ацуши сжал пальчиками рубашку Чуи и прижался еще теснее.       — Они обижали тебя? — сухо спросил, наконец, Осаму. Ацуши был уверен, что слышал в его голосе злость.       — Они просто… Ну… У моей соседки по парте тоже нет мамы с папой, и они… Говорили про нее всякие гадости, а я… Сорвался, — сбивчиво принялся объяснять Ацуши. Он не хотел оправдываться, но выходило именно так.       — Ты ударил первым?       Ацуши покивал.       — Молодец, — негромко обронил Чуя над его головой. Ацуши вздрогнул и поднял желтые глаза на обнимающего его сэмпая. — Надеюсь, на тебе нет никаких синяков или ссадин? И других травм?       — Нет-нет! — поспешно замотал головой Ацуши, не понимая, что произошло и за что его похвалили. — Я в порядке.       — В школу пойду я, — мрачно уведомил Осаму Чуя, поглаживая Ацуши по спине. — Пусть узнают, что не только мамы-папы могут постоять за своих детей. А ты, котенок, запоминай на будущее: если тебя или близких тебе обижают, в первый раз игнорируй, во второй пытайся заткнуть словами, в третий бей, в четвертый избивай. Если не поняли с первого раза — их проблемы, напросились сами. А затыкать таких уродов уж я тебя научу, не переживай. Только старайся не наносить заметных или слишком сильных повреждений. Представляй, что твои обидчики младше тебя и их не надо сильно обижать, и тогда бей. Чтобы без тяжких телесных. Если приходишь в ярость и не можешь себя контролировать — молчи и уходи. Это может быть опасно. Запомнил?       — Да.       — Молодец. Девочка не пострадала?       — Нет, — Ацуши удивленно хлопал глазами. — Вы… Вы не злитесь?       — О, мы очень злимся, — протянул Осаму. — Но не на тебя, совсем не на тебя… Не переживай. Больше к тебе никто не сунется.       На следующий день школа, в частности директор, познают такой переполох, каких не видели никогда.       Чуя закатит грандиозный скандал, один из лучших из своего арсенала, а директору останется только слушать и тихо сползать под стол.       Осаму будет стоять в коридоре и наслаждаться воплями напарника и периодическими попытками родителей тех самых дразнившихся мальчиков отстоять права своих чад.       — Может, нам войти? — спросит у него Ацуши.       — О нет, — ответит ему Осаму. — Поверь мне, я знаком с ним достаточно долго, чтобы знать, что в это лучше не вмешиваться. Просто учись.       ***       — Я дома!       Чуе редко приходилось возвращаться домой раньше девяти вечера. Девять даже было лучшим из возможных раскладов — он, бывало, мог задержаться и до полуночи, и до утра.       Дни, когда он входил в квартиру еще засветло, были почти что праздником. Осаму был загружен куда меньше, иногда вовсе мог позволить себе просидеть весь день дома, поэтому Чуя не удивился, когда, запирая за собой дверь и оглядываясь на часы, показывающие без четверти шесть, увидел его туфли на полочке для обуви. Зато удивился, услышав из зала какой-то неясный плохо различимый из-за распахнутых по душной квартире окон скулёж. Осаму таких звуков издавать не мог. Быстро скинув с себя верхнюю одежду, Чуя прошел по коридору, окликая:       — Малыш?       Никто не ответил.       Картина, которую он застал, все же добравшись до источника звука, была не самой приятной для такого хорошего вечера.       — Прости, прости… — навзрыд плакал Ацуши, закрыв лицо руками и вжавшись в угол дивана. Осаму с перемотанной, кажется, кухонным полотенцем рукой обнимал его, пытаясь успокоить. В самом помещении царил некоторый беспорядок, тумбочка у окна вообще была повалена набок, и Чуя сразу же заподозрил худшее.       — Тише, — едва не ворковал Осаму, прижимая к себе скрутившегося в дрожащий клубок ребенка и пытаясь заглянуть в зареванное личико. — Ты не виноват, слышишь? Это только царапина, мне уже совсем небольно.       Ацуши рыдал только громче, все прижимая ладошки к глазам.       — Что случилось? — спросил Чуя, забив на опрятность рабочих брюк и опускаясь на колени перед диваном. Ацуши громко всхлипывал, икал, но слезы все текли из-под его дрожащих пальцев.       — Я… Я… — сбито зашептал он, задыхаясь в словах. — Я просто испугался… Просто испугался, честно! Я не хотел! Простите!       Чуя не переносил слезы. Детские — особенно. Слезы Ацуши — втройне особенно. Потому его руки потянулись к ребенку почти сразу же — Ацуши обнял его за шею, утыкаясь в плечо. Чтобы успокоить его в тот раз потребовались десятки заверений и уговоров, а Чуя, обработав разодранную Тигром руку Осаму, долго не отпускал от себя расстроеного Ацуши.       ***       — Буду поздно, к ужину не ждите! — буквально щебечет Осаму, скача по гостиной не хуже бешеной кобылы. Ацуши уворачивается от его рук, не давая потрепать за щеку, но все равно попадается, и его мстительно щёлкают по носу. Прохладная рука ласково ерошит светлые волосы, и Тигр внутри тихо толкается его носом в перебинтованное запястье, продлевая ласку. Осаму смеется, легко дергает его за отросшую прядку челки. — Ацуши, слушайся Чую!       Хлопает входная дверь, и Ацуши закатывает глаза, встряхиваясь и оборачиваясь на выползающего из спальни помятого, а оттого особенно уютного обычно по утрам старшего. И опять с ним как с маленьким котенком… Ему уже не десять же! немногимбольше       — Чё это за фонтан оптимизма сейчас был? — ворчит тот, потирая лицо. Особенно раздражен. Жмурится, выходя на яркий свет солнца из кухонного окна. Ацуши пожимает плечами и хвостиком следует за ним.       — Куда он?       — На встречу с Фукудзавой, — Чуя зевает.       — А это не опасно? — Ацуши забавно хмурится, тут же прихватывая сэмпая за край длинной футболки.       — Не, — фыркает Чуя. — Юкичи-сама не враг нам, котенок, как и босс. Да уж, сладкая парочка… Доверять им не стоит, конечно, но плохого они не сделают.       — А тетушка Коё? Она такая… Жуткая.       Ацуши дёргает носиком. Запахи Чуи и Осаму пропитали весь воздух, и его собственный — еще слабенький — вплетается тоненькой сладкой нотой между соленым цитрусом и горьким шафраном. Это тепло, это странно, но уже привычно. Ацуши знает — так пахнет семья.       Ластиться Чуе под руку оттого всегда надежнее, что точно знаешь, где сейчас длинные пальцы прикоснутся. Вот Осаму обычно тискает всего Ацуши целиком, и велика вероятность, что заграбастают в объятия и не отпустят больше вообще, затрепав до состояния невменяемого мурчащего комка, а на старшего омегу подобные порывы нападают под настроение очень редко. Чуя обычно касается волос, чешет шею или трепет за загривок. Ничего больше, если не расстроен и не чувствует, что Ацуши совсем уж жмется к нему и неосознанно выпрашивает погладить. Ацуши предполагает, жить с большой мягкой тактильной кошкой в доме тяжеловато.       Оправдывая его ожидания, тонкая рука зарывается в волосы и трет за ухом над линией роста волос.       — Сестрица-то? — усмехается Чуя, щёлкая кофеваркой. — Ты ее не бойся, она только на вид такая. А вообще очень добрая, ты просто с ней еще мало пересекался. Ладно, пока этого бинтованного нет, предлагаю повалять дурака и посмотреть какой-нибудь сериальчик. Только сначала я умоюсь и приготовлю завтрак.       — Я уже приготовил. А что будем смотреть?       Ацуши коротко целуют в макушку.       ***       У них есть три темы-табу — рост Чуи (табу не для Осаму…), детство (и Чуи, и Осаму, и Ацуши) и работа. Работа — это Мафия. Работа — это то, от чего Ацуши старшие пока считают нужным ненавязчиво ограждать. Ацуши все понимает, конечно, но и сам пытается от этого абстрагироваться. И очень нервничает, когда понимает, что кто-то из старших ушел на задание. Всегда страшно. Страшно снова остаться одному.       Когда и Чуе, и Осаму приходится уходить, Ацуши не выходит из квартиры даже в школу. Зачастую, если старшие задерживаются больше, чем на сутки, к нему, как Цербера, «приставляют» госпожу Озаки, и за несколько подобных встреч Ацуши убедился в правоте Чуи — эта женщина просто сплошной сгусток доброты, когда дело касается кого-то близкого ей. И Ацуши очень рад, что с недавних пор входит в список этих самых близких.       Директор Фукудзава Юкичи — человек сдержанный во всех отношениях — появляется в их доме лишь дважды, оба раза Ацуши не видит его, а только слышит. Он приезжает рано утром, о чем-то несколько минут разговаривает с Осаму в дверях и уезжает, оставив после себя стопку бумаг, пахнущую типографской краской, чернилами, жасмином и зеленым чаем. Зеленый чай — его собственный запах.       А жасмином пахнет Мори Огай.       Впервые Ацуши встречает его лично при не слишком приятных обстоятельствах: спотыкается о порожек на кухне со стеклянным графином в руках и падает, растягиваясь всем телом по осколкам, бьется головой о ножку стола и теряет сознание. Он рад, на самом деле, что не видел, как его в таком состоянии нашли. По рассказу он знает, что старшие подошли на громкий звук. Он может догадаться, как сильно за него испугались, только лишь уже по тому, что Осаму позвонил Огай-сану. Еще бы не испугаться, когда находишь на кухне тушку ребенка, вокруг которого куски стекла и растекается что-то красное — кровь, перемешавшаяся с водой в графине.       В общем, ситуация не из радостных. Огай-сан сказал, чудо, что стекло попало на какой-то сантиметр выше глаза, иначе никакая регенерация бы от проблем не спасла. На нем все заживает, как на кошке, конечно, но все равно неприятно.       Когда Ацуши приходит в себя и открывает глаза, видит перед собой незнакомое лицо. Чуя стоит рядом, Осаму — в дверях, оба нервные. Холодные, пахнущие цветами руки ощупывают лицо, и незнакомый человек заверяет, оборачиваясь:       — Всё в порядке, Осаму-кун, Чуя-кун, никаких повреждений. Всё зажило, сотрясения нет.       Чуя протягивает стакан воды, и Ацуши, со страхом оглядываясь на незнакомца, отпивает несколько глотков. Очень чешется бровь.       — Что-нибудь болит? — интересуется мужчина в белой рубашке и строгом черном жилете, и его глаза кажутся Ацуши немного жутковатыми. Он торопливо мотает головой.       Мужчина улыбается ему и выходит вместе с Осаму, а Чуя садится на край кровати. Ацуши мгновенно жмется к нему, цепляется за его пальцы ладонями обеих рук.       — Не бойся, все хорошо, — успокаивает старший. — Ты в порядке?       Ацуши быстро кивает, шепотом спрашивает:       — Кто это был?       — Это — Мори Огай, — тоже понизив голос, отвечает Чуя. — Тебе не нужно его бояться, но будь с ним крайне осторожен. Не говори лишнего, а если он что-то спросит, отвечай на вопрос прямо и четко. Он не хочет нам с тобой зла, но все же с ним стоит держать дистанцию. Он такой человек. Понимаешь?       Ацуши кивает снова.       Огай-сан очень жутко улыбается, но на деле действительно оказывается совсем не страшным. Ацуши не чувствует от него никакой угрозы, но следует совету и держит ухо востро.       Много кто есть. А раньше у Ацуши никого не было.       ***       — А почему у вас нет детей? — интересуется Ацуши как-то за ужином. Понимает, что звучало, наверное, слишком беспардонно, и добавляет уже более смущенно: — Ну, Осаму альфа, а ты, Чуя, омега, и… Вы же семья.       Осаму улыбается ему.       — Мы состоим в очень опасной организации, котенок. Пока что ребенок будет нам лишь лишним рычагом давления, а скрыть беременность не так просто. У нас уже есть ты, и мы прячем тебя не просто так, об этом я уже говорил тебе.       Ацуши понятливо кивает. Спрашивает:       — А если бы были более спокойные времена? Вы бы хотели?       Чуя задумчиво хмыкает. Осаму прикладывает палец к губам и хмурится.       — Возможно, не сейчас, — отвечает Чуя.       — Возможно, чуть позже? — одновременно с ним говорит Осаму. — Когда мы будем…       — …немного старше, — Чуя пожимает плечами. — Наверное, я пока не готов к детям. Да и потом, у нас ведь правда есть ты, котенок.       Ацуши улыбается, когда его треплют по волосам. Наверное, ребенок Чуи и Осаму был бы очень красивым. Будет очень красивым, когда они будут готовы.       ***       — Ацуши? — тянет Осаму, завершая второй круг походов по квартире. Чуя еще точно на работе, а вот ребенок в субботний полдень должен быть дома. Из ванной доносится шорох, и мужчина негромко зовет еще раз, постукивая о косяк костяшками забинтованных пальцев: — Ацуши? Все в порядке?       — Д-да, я думаю, да, — тихонько бормочет Ацуши в ответ. — Мне просто… Эм, можешь принести мне полотенце, пожалуйста?       — Да, конечно, — пожимает плечами Осаму, отходя к шкафу с бельем, скрупулезно сложенным Чуей в ровные стопочки на полках. Он уж стал переживать, не случилось ли что…       Дверь приоткрывается, и мокрая ладонь Ацуши высовывается наружу.       — Все точно в порядке? — весело интересуется Осаму уже без серьезности в голосе, но умолкает, когда делает вдох. Прежде чем он успевает что-то понять, Ацуши захлопывает дверь с такой силой, что по косяку бежит тонкая трещинка, и пищит:       — Да!       Осаму ведет носом снова, хмурится. От Ацуши все детство пахло ванилью и чем-то сливочным, это так, но сейчас запах будто раскрывается, наполняется силой. Ему тринадцать, он достаточно взрослый. Дазай отлично помнит, как бывало с Чуей, а потому осторожно скребется в двери снова и уточняет:       — Малыш, хорошо себя чувствуешь? Голова, живот не болит?       С той стороны двери слышится всхлип, при чем откуда-то снизу, и Осаму тоже присаживается на корточки, укладывая раскрытую ладонь на гладкое дерево.       — Ничего не болит, правда, — заверяет Ацуши, шмыгая носом. Разумеется, ему стоило понять, что Дазай догадается обо всем в считанные секунды. Черт, ему наверняка жутко сейчас, а Осаму даже поддержать его толком не может, он же альфа. — Только тошнит немножко…       — Это нестрашно, не переживай. Все хорошо, так и должно быть. Набери себе ванну и полежи спокойно, — советует Осаму. Чуя особенной стыдливостью никогда не отличался, но даже его собственное состояние в эти дни выводило из равновесия, а Ацуши куда более чувствителен и нежен, поэтому его лучше оставить наедине с собой. — Сделать тебе чай?       — Угу…       Чуя возвращается домой через час, переодевается, проходит на кухню, где Осаму читает какую-то книгу с чашкой кофе, интересуется:       — А где ребенок?       Если Осаму так умиротворен, значит, что-то серьезное вряд ли произошло.       — В ванной сидит, зайди к нему, — указывает на закрытую плотно дверь Дазай и отвечает на непонимающий взгляд, понижая голос: — Кажется, у него течка.       Чуя чертыхается, стаскивает пиджак, откидывая его на диван, и спешит в уборную, вскоре скрываясь внутри, когда Ацуши пускает его. Вдвоем они проводят там еще минут пятнадцать-двадцать, прежде чем Осаму видит, наконец, бледненького, завернутого в полотенце оборотня, опирающегося на плечо старшего омеги. Чуя отводит его в комнату, они о чем-то довольно долго переговариваются.       К ужину Ацуши не выходит, Чуя относит ему еду в комнату «в качестве исключения», а на следующее утро мальчик уже почти что в полном порядке, только все еще источает крепкий взрослый для тоненького тела аромат, напоминающий мороженое. Осаму привычно целует его в макушку перед завтраком; альфа в нем абсолютно спокоен, детеныш в доме слишком давно и его запах въелся во все, что их окружает. Чуя скармливает Ацуши какие-то таблетки, и тот снова исчезает в комнате на несколько часов, очевидно, отлеживаясь. Старшие стараются его не дергать, а когда он просыпает обед, просто оставляют еду в холодильнике.       ***       Очередное спонтанное превращение случается совсем скоро после течки, и им всем, на самом деле, везет, что у Осаму и Чуи совпал короткий рабочий день. До этого Ацуши не превращается не по своей воле уже довольно длительный период, и старшие эсперы достаточно сильно удивлены, когда видят у себя в коридоре тушку тигра, мирно пожевывающего тапок. Ацуши в сознании тапки не жует и полностью не обращается, поэтому сомнений в том, что все случилось не по его воле, ни у кого нет.       Разумеется, он уже не маленький облезлый тигренок, которого Осаму мог легко удержать на руках или хотя бы поднять. В нем килограмм двести, не меньше, у него жуткие когти, пушистые усы и шикарная белая шерсть, которая переливается на солнце, и ему, кажется, абсолютно плевать, что превращения должны происходить ночью, потому что сейчас, черт возьми, день, как и в сотни прошлых раз.       — Хороший котик… — примирительно начинает Осаму, приближаясь к двухцентнерному «котику» и присаживаясь рядом. Медленно почесывает уставившегося на него как на идиота зверя, который пребывает в шоке от такой наглости, за ухом, и прежде чем животное ощеривает клыки, на его месте оказывается Ацуши.       Он смотрит мутными глазами сначала на Осаму, потом на замершего в дверях Чую.       Выплевывает тапок.       — Ой…       ***       Ацуши влетает в квартиру, даже не удосужившись закрыть за собой входную дверь, и, закрывая лицо руками, проносится в ванную, отбросив где-то на полпути свою сумку.       Опешившие Осаму и Чуя еще какое-то время сидят неподвижно на диване с бокалами вина, смотря ему вслед и приоткрыв рты. Из ванной слышны придушенные всхлипы. Ацуши редко плачет. Нет, не так. Ацуши плачет только в истерике.       Первым отмирает Осаму. Медленно поднимается, отставляет на подлокотник вино, идет в прихожую и закрывает дверь. Чуя залпом осушает свой бокал, дергает подбородком и решительным шагом направляется к ванной, громко стучит в дверь.       — Ребёнок, открывай.       Осаму чутким носом ощущает витающий в воздухе там, где успел пробежать Ацуши, запах течки, и тихо отходит на кухню, выбирая тактику невмешательства. Омеги со своими делами разбираются лучше без советов альф. Чуя уходит в ванную, потом выходит под шум душа, идет в комнату и ищет Ацуши свежую пижаму. Осаму слышит, как ребенка рвет, потом как он что-то сбивчиво рассказывает, а потом они с Чуей скрываются в спальне, и Ацуши отказывается выходить до следующего утра, прячась под одеялом: с возрастом его убитая в раннем детстве самооценка установилась очень хрупко и неустойчиво.       Чуя на кухне тихо рассказывает Осаму, что ребенка накрыло посреди урока, и это заметил весь класс, включая учителя, после чего кто-то начал смеяться, а учитель велел Ацуши выйти из класса. Чую трясет от злости, он осушает еще бокал вина, чтобы успокоить нервы, и тихо обещает загрызть к чертям и этого самого учителя, и тех уродов, что посмели засмеяться.       Утром Осаму почти силой вытаскивает Тигра-Ацуши из-под одеяла хотя бы позавтракать — о школе и речи не идет. Мальчик упорно пытается от него сбежать и спрятаться, но выходит плохо, и еще четверть часа Осаму в свой, благо, выходной тратит на то, чтобы угомонить перепуганное и смущенное маленькое невезучее существо, которое этот мир почему-то не очень любит. Ацуши стесняется его, но все равно позволяет сгрести себя в объятия, как большую кошку, и успокаивается.       ***       — Никакой Мафии, — отрезает Чуя на своеобразном семейном совете. Ацуши уже шестнадцать, он сильно вырос, но все также привязан к своим сэмпаям. — Я не хочу приглядывать еще и за тобой, на мне весь Исполнительный Комитет и часть Разведки.       — И вовсе не нужно за мной приглядывать… — бурчит Ацуши, обнимая подушку. Осаму смеется, притягивая его к себе, чешет за ухом, и Ацуши жмется к его плечу, поглядывая на слегка раздраженного Чую напротив. Позволяет тискать себя так бесцеремонно и не пытается хотя бы сымитировать сопротивление, потому что у старшего омеги слишком пристальный взгляд и рассерженный вид, а под руками Осаму Ацуши в своеобразной безопасности от возможного нагоняя.       — Ацуши, нет. Я сделаю исключение только в отношении Агентства, потому что это наименее опасно и с тобой будет Осаму. Ясно? Либо это, либо ничего.       — Ладно, хорошо, — улыбается Ацуши. Он ничуть не обижен, ему, на самом деле, было все равно, на сторону организации которого из мужчин встать, а задрапированная серьезностью забота Чуи греет душу.       За эти годы его научили стрелять, держать оружие, драться и стоять за себя, даже кое-как в последнее время удавалось совладать с ранее абсолютно стихийным даром (Ацуши до сих пор со стыдом вспоминает все превращения в Тигра в раннем детстве). Он вытянулся, немного раздался в плечах, но характер все такой же, а лицо не потеряло всех детских черт.       Ацуши обожает своих сэмпаев, обоих одинаково сильно. И он бесконечно благодарен им за все, что они дали ему когда-то и дают до сих пор.       Когда несколько дней назад на черном рынке появились запросы на голову оборотня-Тигра, Чуя схватился за свою собственную. Когда? Когда они спалились?! Первым делом был допрошен на предмет утечки Осаму, потом оба эспера, поняв, что так или иначе никто из них не мог выдать сущности мальчика, принялись тормошить ребенка, но тот уверял, что ничего не знает, и вроде бы не врал. Чуя поднял на уши сестрицу, и та окольными путями стала вызнавать информацию, вооружившись поддержкой и честным словом Огая не влезать в это дело хотя бы из солидарности к ее любви к детям.       Но первой же ночью все выяснилось само собой без помощи госпожи Озаки, потому что Ацуши пропал. Заметил это Двойной Черный только благодаря нервной бессоннице и попыткам понять, «откуда, блять, начинать, Осаму, если мы не знаем ничего!».       Все утро Чуя бегал по потолку, Дазай пытался растрясти сонного Ацуши и узнать, помнит ли он хоть что-то. Подросток не помнил, к тому же перепугался поразительного возбуждения взрослых и пытался выведать, что происходит. Коё строчила Чуе бесконечное множество SMS-ок с кусками отчетов подчиненных. Взбаламученный среди ночи Мори, злой и невыспавшийся, хоть и сочился недовольством, выделил достаточно большой объем полезных сведений. Волей-неволей втянутому во всю эту кутерьму Фукудзаве оставалось молчаливо наблюдать, как и Ацуши.       Поразмыслив до обеда, эсперы пришли к наиболее логичному выводу — пора пристраивать подопечного туда, где его кое-как да смогут защитить.       Против Мафии Чуя высказывался категорично и до этого, но сейчас вопрос был поставлен ребром, и Ацуши должен был понимать серьезность положения.       Да он и понимает.       Сидит и внимательно слушает, соглашается.       — Ну что, решено? — уточняет у него Осаму.       — Этот вопрос можно было даже не поднимать! — фыркает Чуя, вставая и обозначая, что разговор закончен. Осаму подмигивает Ацуши и набирает номер директора в который раз за короткое время:       — Скажешь, что я сбросился с моста, а ты меня вытащил. Разыграем им маленький концерт?       Ацуши улыбается, устраивая голову у него на плече и слушая гудение чужой грудной клетки, когда Осаму говорит с Фукудзавой. Чуя на кухне раздраженно гремит посудой, но Ацуши знает, что причина злости старшего не в них, и не переживает.       Тем не менее рыжий эспер будто в воду глядит, потому что буквально через несколько дней Мафия получает этот самый заказ на большие деньги, и если бы Чуя не воспротивился вступлению в организацию, голова Ацуши вскоре шла бы посылкой куда подальше. Мори разводит руками, уповая на судьбу, Коё рвет и мечет, но помочь никто из них не может, потому что делом уже некстати интересуется вездесущее министерство.       На следующий день Ацуши знакомится с Куникидой и их маленькая комедия на выживание начинается с «купания» Осаму в речке «чтобы правдоподобнее было», а потом ругательств Чуи в трубку.       ***       — Осаму? — зовет Ацуши, устроившись на ящике. За стенами что-то постоянно шебуршит и завывает, но пока в непосредственной близости читает книгу Дазай, Ацуши не боится странных звуков.       — Да? — не видно, но Ацуши предполагает, что на него все же подняли глаза.       Они сидят на складе, уже раскидали ящики и устроили беспорядок, и теперь ждут только коллег Осаму из Агентства, чтобы завершить свой маленький спектакль. Те по плану Дазая должны быть уже совсем скоро.       Директор Фукудзава, конечно, уже согласился, ему позвонили и все объяснили еще вчера утром, но даже он сказал, что будет очень странно взять в организацию ребенка с улицы, по счастливой случайности оказавшегося тем самым Тигром, да еще и не потребовав никаких объяснений. Именно поэтому Дазай предлагает комедию из двух лиц и именно поэтому они сейчас здесь дышат плесенью, а не сидят в уюте на диванчике в теплой квартире.       Луна в «окошке» замечательная, но Ацуши все равно опасается выходить на свет — пусть его превращения уже поддаются ему лучше и во многом от белого блюдца на небе не зависят, но было бы неловко взаправду отрубиться, вдобавок заставив Осаму гонять его по складу и использовать свою способность.       — А тогда, помнишь, когда ты подобрал меня в участке, скажи… Как ты понял, что я Тигр? Я ведь говорил полицейским, что Тигр гонится за мной, да и только…       — М-м… — Осаму прикрывает книгу, закладывая разворот пальцем, возводит глаза к потолку, припоминая. — Видишь ли… Меня ведь отправили туда в наказание, дали мелкое и скучное дело — сбежавшая из зоопарка зверушка терроризирует пригород. Но я слушал твой рассказ очень внимательно. С самого начала что-то было нечисто. Только из-за недостатка денег стал бы приют выгонять ребенка? Все-таки это была не фермерская деревушка. Один или два ребенка никак не изменят финансовой стабильности. Было бы намного разумнее передать половину детей в другой приют. Ты утверждал тогда, что пришел в город две недели назад. Тигр тоже появился две недели назад. Мне кажется, работники приюта прекрасно знали, кто был Тигром, но не решились об этом рассказать. Им бы попросту не поверили. Как и тебе в полицейском участке. И я подумал тогда, что ты, похоже, единственный, кто остается в неведении. И решил: чего пропадать такой силе? Показал Мори-сану, пока ты спал. Тебя осмотрели, и он подтвердил — Тигр именно ты. Мафии на тот момент ты был без надобности, и я забрал тебя домой. Вот и вся история. Ничего сложного. Только анализ фактов и капелька крови в пробирку для исследований, которые заняли, кажется, от силы минут десять.       Ацуши высунулся из-за ящика и смотрел на Осаму. В такие моменты, когда сэмпай не просто оповещал о своей догадке, а рассказывал, как именно он к ней пришел, мальчик искренне восхищался им. Чуя тоже так мог, конечно, но он демонстрировал свою расчетливость куда реже и предпочитал держать свои мысли при себе.       Через несколько минут снаружи послышались голоса, и Осаму скомандовал:       — Пора.       ***       Пока Куникида затирает про адекватное поведение-не-опозорь-организацию Ацуши, Осаму суицидально клеится к официантке в ресторане, а сидящие напротив Ацуши Наоми и Джуничиро устраивают оргии, и Ацуши не уверен, считать ли именно этот стандарт за «адекватность», но решает брать пример с самого Куникиды — так, по крайней мере, надежнее всего. Чуя всегда учил его сначала наблюдать, вот этим он и займется.       Осаму забавный, на работе откровенно валяет дурака — и не скажешь, что может быть серьезен. С Чуей Ацуши не пересекается, но тот регулярно звонит, чтобы проконтролировать их обоих: все ли в порядке у Ацуши, не влип ли в какую передрягу в очередной раз Осаму.       Через несколько часов Ацуши впервые увидит Акутагаву Рюноске и не сможет думать больше ни о чем.       ***       Это ощущение называют «как на пороховой бочке». Вот так живет Ацуши Накаджима. И его пороховая бочка периодически опасно кренится в бок, к горящему внизу кострищу, скатись в которое — рванет не по-детски.       Они с Рюноске обжимаются по всем углам, как умалишенные, и объединение Мафии и Агентства для них будто спусковой крючок. До этого их хоть немного тормозило то, что товарищи по группировке не должны настораживаться их, врагов, совместным времяпрепровождением. Теперь же они мало того что союзники, еще и напарники. Не придерешься ни к чему. Разве что к тому, что иногда один дарит другому букет цветов, а тот краснеет и теряет дар речи.       Ацуши убежден, что Фукудзава все о них знает, потому что тот улыбается слишком уж мягко и понимающе, когда Ацуши невзначай (как он думает) робко интересуется, кто в ближайшую неделю будет ходить с ним в паре на задания.       Мори по мнению Рюноске вообще всевидящ, потому что иногда они с Коё-самой почему-то начинают переглядываться, перемигиваться, а то и бросаться шуточками в отношении «большой любви Акутагавы к Тигру» (дословная цитата).       Больше никто ничего явно не замечает — хотя за Рампо Ацуши не ручался бы, но он по крайней мере пока молчит — и не придает значение каким-то деталям. Кёка и Гин, разумеется, в курсе по праву места жительства и родства — от них скрывать все было бы затруднительно.       Они встречаются уже месяц, тискаются на каждом задании, и периодически Ацуши даже позволяет всему действу зайти сильно дальше приличного. Омега внутри в такие моменты просто расцветает от радости, урчит довольным котом (тигром тогда уж…) и подается навстречу рукам Рюноске, занимая тело Ацуши.       Нередко они едва не палятся по-крупному, например, когда задерживаются несколько раз подряд на легчайшем задании.       Или когда Куникида звонит Ацуши, а тот почти что стонет в трубку, потому что Акутагава и не думает переставать его домогаться посреди города (Ацуши снова не то чтобы против).       Или когда они случайно рвут отчет для Чуи, а потом еще сверху заливают его кофе, и Рюноске в спешке не переписывает с испорченного листа половину информации, за что получает нагоняй.       Или когда Ацуши в рассказе о прошедшем выходном чуть не добавляет после «мы с…» имя Рюноске, но прикусывает язык и все же исправляется на Кёку, согласившуюся прикрывать все их похождения.       Или когда Ацуши краснеет и давится при упоминании имени Рюноске.       Или когда…       Но в целом все неплохо. Даже почти хорошо! Если бы еще не нужно было прятаться от всех и вся…       Больше всего Ацуши радует, что ничего не знают Чуя и Осаму, конечно. Он не собирается говорить им. Потому что когда он осторожно уточнил у них, как они познакомились, они, разумеется, рассказали, но после Чуя до зубовного скрежета категорично сказал, что они — исключение, а вообще лучше не заводить отношения до двадцати, тем более в их среде («ну Акутагаве-то двадцать» — думает Ацуши, успокаивая свою совесть), а Дазай отмахнулся, как от очевидного и вообще сказал, что Ацуши еще «так рано об этом думать». У Ацуши сложилось впечатление тогда, что в воздухе так и висит окончание их фраз, обещающее немедленное умерщвление любого, кто польстится на их цветочек-Ацуши.       Вот поэтому цветочек-Ацуши свои отношения с кактусом-Рюноске и не палит, изворачиваясь по мере сил и возможностей. Рюноске немного не понимает, почему именно к Двойному Черному Ацуши так внимателен, но пожимает плечами и соглашается: лучше бы ограничить максимальное число людей от знаний об их связи.       Цветочек-Ацуши, конечно, наивен в своих расчетах, и, если бы Рюноске знал, какие отношения на самом деле связывают его с двумя конкретными сэмпаями, он бы логично предположил, что те давно все пронюхали и теперь хрустят чипсами, наблюдая за этой многосерийной мелодрамой, но увы, увы… Увы.       ***       Знай Рюноске все тонкости, ни за что бы не случилась эта ситуация как раз почти месяц назад.       Он тогда впервые захотел сделать Ацуши приятно (не в том смысле, нет же!). Альфа внутри требовал ухаживаний, но к своим двадцати Акутагава смыслил в этом маловато (читать: не смыслил ничего). Обратиться было особо не к кому. Хигучи казалась слишком легкомысленной в этом плане, да и была по уши в него влюблена, Гин имела весьма для омеги специфические вкусы, а Коё-сама не подходила по возрасту и статусу, к ней Рюноске иной раз даже подойти не рисковал, эта женщина была страшной несмотря ни на какой «слабый» пол, хоть и казалась во многом милой тетушкой. Из доступных оставался один вариант…       — Накахара-сан, можно?       — Акутагава-кун? Заходи, — не отрываясь от бумаг, кивнул Чуя.       — Я принес ваш кофе…       — О, спасибо, поставь на столе, — явно думавший, что это все, начальник поднял на него взгляд пронзительно-синих глаз. — Что-то еще хотел?       — Да, если позволите, — слегка поклонился Рюноске, подходя к столу и оставляя на нем пластиковый стаканчик.       — Валяй, — пожал плечами Чуя, откладывая папку, протягивая руку за кофе и откидываясь на спинку кресла. Отпил, вопросительно приподнял бровь.       — Я могу задать вам вопрос, не касающийся работы? — уточнил Рюноске. И аккуратно добавил: — Личного характера.       — Можешь.       Теперь во взгляде зажегся огонек интереса. Поняв, что сэмпай сегодня в благостном расположении духа, Акутагава опустился в кресло напротив и уложил локти на подлокотники.       — Скажите… Вы ведь омега, верно?       — Так, — кивнул Чуя. Отодрал крышечку от стаканчика из кофейни, отпил как из чашки.       — Если бы ваш… Кхм, ваш партнер захотел, подарить вам цветы, что бы вы хотели получить?       — Ты спрашиваешь пространно или пытаешься выбрать подарок конкретному человеку, Рюноске? — уточнил Чуя со вздохом.       — Это имеет значение? — нахмурился Акутагава. Сэмпай закатил глаза, но пока без особенного раздражения.       — Ну разумеется. Или ты думал, что у всех омег поголовно одинаковый вкус?       Рюноске почувствовал себя глупо.       — Нет, но…       — Ладно, — отмахнулся от оправданий Чуя. — Рассказывай давай про свою пассию, раз уж пришел и спросил. Девчонка, парень?       — Это правда важно? — выдохнув, все же переспросил снова Рюноске.       — Да, — твердо ответил Чуя, закидывая ногу на ногу и чуть отъезжая в кресле от стола. — Ну?       — Парень, — Акутагава прикрыл глаза.       — Блондин, брюнет? — наугад ткнул Чуя, внутренне улыбаясь. Кажется, он уже подозревал, каким будет ответ, если он все же будет.       — Разве вкусы от этого зависят? — выгнул брови Рюноске. «Не прокатило…» — уже подумал было Чуя, но кохай вдруг сдался под легким укоризненным взглядом и произнес негромко: — Блондин.       — Чтобы ты знал, большая часть омег подбирает цветы под свой внешний вид, — все же решил поделиться опытом Чуя, чтобы все не казалось подозрительным. Надо будет написать Осаму… Вообще странно, что Рю к нему пришел. Не к кому больше совсем? — Значит, мальчик, блондин… Знаешь, попробуй подарить лилии. Просто букет белых лилий, без чего-то лишнего. Или желтых.       Вот так Рюноске попался в ловушку, а Ацуши — с ним на пару.       Чуя сидел у окна, потягивая вино, Осаму развалился на диване с книгой. Ужин ждал своего часа в духовке, а эсперы ждали Ацуши. Была суббота, и он как раз обещался забежать к ним.       — Ты знаешь, — начал Чуя, подумывая, не закурить ли сигарету, — сегодня Рюноске спросил у меня, какие цветы дарить омеге.       — Да? Фатальная ошибка.       — Ага… Но это не все, видишь ли… Парню-омеге. Блондину парню-омеге. Догадываешься, к чему я клоню?       — Божечки-божечки, Чу-уя! — Осаму приподнялся на диване. — Я знаю, к чему ты клонишь!       — Я тоже знаю, к чему я клоню. А еще я знаю, кто идет домой с букетом белых лилий, Осаму.       Дазай, перемахнув подлокотник, оказался рядом с ним. Ацуши перебежал улицу, прижав букет к груди, а когда оказался на тротуаре, зарылся в него носом, вдыхая запах, и пошел во внутренний двор.       Зажав рот рукой, Осаму скатился на пол в тихой истерике. Чуя спрятал улыбку под перчаткой.       К моменту прихода их маленького хитрого Тигра в квартиру какофония восторга уже сошла на нет, и сэмпаи выглядели вполне чинно.       — О, Ацу-у-уши! Неужто Куникидушка отпустил тебя пораньше с работы?       — Привет, — смущенно поздоровался тигренок, разуваясь.       — Голодный? — окликнул Чуя, делая вид, что не замечает перевязанного черной ленточкой (ками, Рюноске…) букета.       — Очень!       — А это что? — Осаму был актером от бога.       — От кого цветы? — в свою очередь состроил хорошую мину при плохой игре Чуя. Ацуши мгновенно выдал себя с потрохами, густо залившись краской, и неумело соврал:       — Не знаю, нашел на столе с запиской…       Записка и правда была, но явно для отвода глаз и написанная рукой самого Ацуши на бумаге от бланка из рабочего офиса Агентства, которую Осаму отличил бы из тысяч похожих. Но обо всем этом старшие, разумеется, умолчали.       Это был двенадцатый день зажиманий Ацуши и Рюноске. С этого дня план Ацуши держать старших в неведении незаметно для него накрылся медным тазом. И с этого дня Двойной Черный точно знал, что происходит между их кохаями.       ***       Мысль в голове навязчиво преследует его уже несколько недель — нужно озвучить, сказать, пояснить… У них все и так понятно — Рюноске симпатичен Ацуши, Ацуши симпатичен Рюноске, они, черт возьми, почти занимались сексом! Душа Ацуши испытывает нестерпимое желание обратить все свои мысли в слова, и это, наверное, немного глупо.       Он решается через несколько дней, улучает момент после очередного задания, когда они почти доходят до перекрестка, и забегает вперед напарника (лучше «любовника»?), заставляя остановиться и посмотреть на себя. Рюноске удивленно смотрит и открывает рот, чтобы спросить, но Ацуши выставляет руки перед собой и быстро начинает:       — Послушай, просто послушай! Мы с тобой… Я понимаю, что ни о чем серьезном сейчас даже говорить не стоит в нашей ситуации, но я все равно хочу, чтобы была хоть какая-то ясность, ладно? Ты… Рюноске, ты мне очень нравишься. Правда. Не только как… Ну, партнер для, кхм, секса. Как человек. Вот. Если ты…       Ацуши замолкает. Рюноске продолжает смотреть удивленно и недоверчиво, потом поджимает губу, но молчит. Ацуши не сильно рассчитывал на ответное признание, конечно, но… Ну ладно, он рассчитывал. Свернувшаяся теплым комочком внутри сущность негодует и не воспринимает молчание альфы как хоть какой-то ответ, почти вопит «ну скажи что-нибудь!», но вместо этого Ацуши опускает глаза и кивает:       — Ладно, я… Я понимаю.       — Тигр… — начинает было Рюноске, но снова замолкает. Его голос очень хриплый.       Ацуши кивает, улыбается ему, но в глаза, наверное, все же просачивается грусть, засевшая глубоко внутри, потому что Акутагава, не в силах, кажется, сказать что-то, тянет к нему руку. Пальцы останавливаются у рукава Ацуши, но не прихватывают. Рука опадает.       — Все хорошо, — улыбается Ацуши. — Я только хотел тебе это сказать. Спасибо, что выслушал. Надеюсь, не посчитаешь меня глупым. До завтра?       — До завтра, — через силу выдавливает Рюноске, и Ацуши несется дальше по улице, зажмурив глаза. Под ресницами нехорошо печет. Ну что он за дурак, зачем полез с этими признаниями…       …— Нет, было плохой идеей отпускать его в общежитие, — шепот Чуи звучит над головой. — Он там один, ему даже помочь некому, если что!       — Он живет с Кёкой, он не один, — парирует Осаму где-то чуть дальше. Ацуши возится во сне, слабо осознавая, что происходит вокруг.       — Кёка — еще больше ребенок, чем он. К тому же с жёсткими проблемами с психикой. Чем она ему помогать должна?       — Чу, ты не хуже меня знаешь, что Ацуши не может жить с нами, это будет подозрительно.       — Он мог бы соврать, что снимает квартиру…       — Несовершеннолетний мальчик с улицы? Откуда деньги?       — Да знаю я, знаю!       Теплые пальцы поглаживают Ацуши по волосам и лицу, и он тихо ластится под знакомую руку, вдыхая теплый запах апельсинов от чужих колен. От Чуи так пахнет только дома, после душа, когда он смывает с себя многочисленные блокаторы.       — Уже утро? — он сонно щурит глаза.       — Утро, котенок, — улыбается ему сидящий на полу рядом Осаму. — Пора вставать, иначе мы снова получим нагоняй от Куникиды.       Ацуши приподнимается и оглядывается. Вчера он в расстроенных чувствах решил не отправляться в холодное общежитие, а тихо проскользнул между домов по темным улицам и, отыскав ключ, влез в ставшую когда-то домом квартиру, а потом прокрался в собственную комнату и отключился, едва голова коснулась подушки. Потом его, кажется, раздели и укрыли одеялом, но это он ощущал лишь в тягучей дреме.       Под его головой бедра Чуи, на макушке узкая ладонь. Ацуши устало трется носом о чужое запястье, поворачивается на бок и аккуратно сползает с чужих колен, садясь и сонно потирая щеки. Внимательный взгляд синих глаз печет кожу.       — У тебя ничего не случилось часом? — без обиняков начинает Чуя.       — Просто соскучился, — вяло мотает головой Ацуши. Не сейчас. Он пока не готов рассказывать.       Чуя не верит ни одному звуку, но, на удивление, отстает. Ацуши обнимает его, притираясь к плечу, тихонько урчит, чтобы старший оттаял от его маленькой лжи и не сердился. Он обязательно расскажет или даст понять, что происходит, но попозже.       — Чего подлизываешься? — ворчит Чуя, но гладит по голове и почесывает короткими ногтями загривок, делая до этого напускное урчание громче. — Я не понимаю, что с тобой происходит.       — Я в порядке, правда, — честно врет Ацуши, смущенно отводя глаза и подставляя под приласкавшую руку еще и спину. Блаженно распластывается на бедрах старшего, хотя только что с них встал, выгибается, когда пальцы Чуи проходятся с нажимом вдоль позвоночника и скребут затекшую поясницу, трется теперь уже об острое колено лбом и щекой, втягивает и выпускает короткие коготки в матрас.       Осаму смеется.       Завтракают они впопыхах, Чуя вызывает им такси и уезжает раньше, а по дороге в офис Агентства Осаму уже названивает злой Куникида.       — Ты ведь скажешь, если что-то случится? — мягко уточняет тот, прежде чем они выходят из машины. Ацуши уверенно кивает. Если все выйдет из-под контроля, он перестанет справляться и ему действительно будет плохо, он, конечно же, придет к сэмпаям. Потому что больше и идти-то не к кому… Придет, уткнется вот так же Чуе в колени и будет вываливать методично и планомерно весь тот мусор, всю ту грязь, что копится внутри день ото дня, все то, что не расскажет больше никому, все то, что царапает глубоко ночами. Старшие не всполошатся, не разорутся о его слабости, не станут впадать в истерику вместе с ним, не будут впустую жалеть. Чуя со стопроцентной вероятностью предложит кого-нибудь пристрелить, а Дазая можно попросить заварить чай. Так было, когда Ацуши был младше, за тем единственным исключением, что у него не было вообще никаких секретов от сэмпаев, потому что они жили вместе. Сейчас его главный секрет еще и его главная головная боль, и если вдруг Ацуши решит обратиться за помощью, его ждет огромный нагоняй за то, что он не рассказывал про их отношения с Рюноске. Не то чтобы он боялся, конечно, но все же нарываться на профессиональную головомойку от Чуи нужно с весомым поводом, а не от мелкой проблемки. Ацуши уже решил, что пойдет к ним только если не будет больше выхода. Только если совсем не останется душевных сил.       Посреди рабочего дня его высылают на задание — по счастливому совпадению, не иначе — с Рюноске. Тот в одном из тихих переулков у порта Йокогамы прихватывает его за рукав рубашки и тянет на себя, прижимая спиной к стене.       У Ацуши теплеет в груди, а напряженная струна где-то внутри лопается, когда бледные губы шепчут ему на ухо:              — Ты мне тоже очень нравишься. И твой запах. И ты не глупый. Правда.       Ацуши улыбается и кивает: это все, что было ему нужно.       ***       Были времена, когда Ацуши часто снились кошмары, буквально: по нескольку раз за ночь, но они с этим справились.       В памяти отложились всего несколько случаев, но один из них Ацуши, кажется, не забудет никогда. Он не имел понятия, что именно снилось ему в ту ночь, но, подскочив на подушке, он испугался собственного вопля, настолько тот оказался душераздирающим. Инстинкты были напряжены до предела, и Ацуши не знал, почему не превратился в Тигра в ту ночь, а сумел подняться на ноги и выбежать из комнаты, не чувствуя и не видя ничего вокруг себя. Было страшно, очень-очень страшно и больно. Там, во сне. И было еще страшнее от того, что — тогда — казалось, что сон может сбыться в любое мгновение, стать реальностью.       Осознал себя он уже в постели между ошалевшим Чуей и сонным Осаму, горько рыдающим в плечо первому, пока второй длинными руками умудрялся обнимать их обоих со спины Ацуши и включать ночник. Чуя пытался сначала отодрать его от себя, осмотреть или заглянуть в лицо, но быстро понял бессмысленность попыток и просто крепко прижал к груди, затаскивая на колени хлипенькое тельце, и торопливо забормотал на ухо:       — Ты дома, котенок, ты дома… Да что же это такое, ну… Все хорошо, ты дома. Мы рядом, мы никому не отдадим тебя, никому, тшш…       Ацуши била мелкая противная дрожь, болели колени, плечо и лоб — в спальню к старшим он бежал не разбирая дороги, натыкался на стены и, кажется, расколотил где-то тумбочку, — дико мёрзли ноги.       Ацуши не помнил, чтобы когда-нибудь его истерики имели такую силу. Он вусмерть перепугал тогда сэмпаев, нанервничался и испугался сам… И снова испытал то отвратительное ощущение липкой пустоты одиночества.       Вымерзшее, как труп, из-за открытого окна тело перестало дрожать лишь через полчаса, когда во всей квартире был включен свет, Ацуши укутан в пледы и унесен Осаму в гостиную, где просматривался с дивана каждый угол помещения, а после напоен теплым сладким до судорог в челюсти чаем. Чуя сидел рядом, Осаму — на полу перед ним, сжимая в горячих пальцах ледяные стопы.       Стуча зубами о кружку, Ацуши тогда вдруг отстраненно подумал, что Осаму не носил его на руках уже года три, и он наверное стал очень тяжёлым. От этой мысли стало смешно, он почти захихикал, поддаваясь безумству нервного срыва, но плач задавил смех, и вышло только сильнее разрыдаться, давясь чаем. Чуя гладил его по волосам, а потом притянул к себе на колени снова, поплотнее кутая в плед.       — Мы рядом, маленький…       Они не спали до утра.       Когда сил у Ацуши не осталось даже на слезы, и он только тихо скулил, зарывшись лицом в чужую пижаму и позволив укачивать себя, словно младенца, на руках, было почти пять. Через час Чуя ушел на кухню заниматься завтраком, тихо мурча себе под нос какую-то мягкую мелодичную колыбельную на французском языке, а потом на русском, кажется, ее же, и звук его голоса, доносящийся из другой комнаты под тихое разнородное шуршание кухонной утвари, убаюкал абсолютно вымотанного этой дикой ночью Ацуши, окончательно успокоив бешено колотящееся сердце. Они поели, и Ацуши вырубился, так и не сказав ни единого слова, и Осаму снова пришлось нести его в кровать.       Тогда все закончилось благополучно. Истерика ушла, кошмар был рассказан и высмеян старшими, как полнейшая бредятина, о которой Ацуши и думать не стоит, а после забыт, начисто стерт из памяти.       Его обняли и поддержали, не задумываясь о причинах или чем-то ещё. С ним были просто потому, что он — это он.       Сейчас все было по-другому. Сейчас старших не было рядом. Не было даже Кёки, у которой можно было бы попросить воды. Не было, в конце концов, Рюноске: если бы они не поругались, тот бы нашел хоть слово, чтобы успокоить, если бы понял, что Ацуши настолько плохо (хотелось верить).       Но Ацуши был один.       Сам, добровольно, ушедший из-под надёжной крыши навстречу нелепым приключениям якобы взрослой жизни и столько времени обманывающий своих сэмпаев.       Не способный удержать около себя друзей.       Оттолкнувший от себя любимого человека.       Создающий только проблемы.       В памяти снова всплыл кусок из воспоминаний, наполненный детским смехом и светом. Осаму, улыбаясь, заклеивал ему пластырем щеку.       — Я вам не надоел? — Ацуши поднял на него глаза.       — А?       — Я приношу столько проблем…       — Глупости все это, — отмахнулся сидящий с ногами на подоконнике и освещаемый солнцем Чуя. Он и сам был похож на солнце — волосы отросли и торчали во все стороны после того, как он подпалил их на одном из заданий. — Те проблемы, что от тебя, — фигня, а не проблемы для нас, запомнил? Вот когда решишь сжечь Йокогаму, например, тогда…       Ацуши посмотрел на него, раскрыв рот, а потом на Осаму. Тот с абсолютно серьезным лицом уточнил:       — Ты же пока не собираешься?       Ацуши заторможенно покачал головой, а потом помнил, как понимает всю шутку старших и хохочет.       Тогда не было страха. Только коленки очень щипало, а на этом все.       Сейчас у него щиплет глаза, а горло сдавливает снаружи внутрь горечью.       Хватит.       Хватит. Как же он устал.       Чуя был прав, во всем прав. Он не справляется.       Утирая катящиеся по щекам слезы, он тянется к телефону, молясь, чтобы тот в нужный момент как всегда не оказался разряжен.       — Совсем с дуба рухнул? — хрипло-хрипло интересуется родной голос из динамиков, когда пальцы поддаются и находят нужные цифры, и Ацуши ставит на полную громкость, сворачиваясь в клубок, обнимая подушку и укладывая телефон рядом. — Эй, слышишь? Не пугай меня. Хватает того, что ты позвонил… Осаму, сколько время? Сам иди к черту. О. В два двадцать ночи. Мне на работу завтра. Чего молчишь?       — Чуя… — бормочет Ацуши, надеясь, что на том конце не слышно, что он плачет. Хотя надежды напрасны, потому что старший, кажется, все понимал бы, даже если б оглох. — В-вы… Вы можете приехать?       — Забрать откуда-то? — голос чудовищно хриплый, он явно крепко спал, удивительно, что вообще ответил на звонок.       — Н-нет… Или да… Я не… Не знаю… Просто… Мне правда очень нужно… — Ацуши все же открыто всхлипывает. Не сдерживается.       На той стороне слышится вздох.       — Ты где хоть сейчас, котенок? — устало спрашивает Чуя, и фоном у него шуршание, потому что наверняка начал одеваться ещё когда увидел имя контакта на дисплее. — Эй. Маленький, ответь мне, пожалуйста.       — В общежитии, — дышит Ацуши в трубку, тихо загибаясь вокруг подушки и прикусывая клычками ее край.       — Через пятнадцать минут жди, — бурчит динамик, но Чуя не отключается сам.       — Жду, — тихо шепчет Ацуши, и нажимает «сбросить».       До их приезда проходит даже меньше, но Ацуши кажется — вся ночь.       Когда звонят в дверь, он подскакивает и несется открывать, чтобы с размаху налететь на Осаму всей своей достаточно тощей, надо сказать, тушкой, и повиснуть в объятиях, зарывшись носом в перебинтованную шею под сдавленный выдох.       — Полегче… — беззлобно шипит Осаму, похлопывая его ладонью между лопаток, и Ацуши, спохватившись, ослабляет хватку. Чуя проходит мимо них в комнатушку, осматривается с большим скепсисом, брезгливо кривит губы.       — Собирайся, едем домой. Живо!       Ацуши отстраняется, смотрит на него, а потом кивает порывисто, утирая нос кулаком. Натягивает одежду, хватает свою сумку и позволяет Чуе обхватить себя за плечи и вытащить из квартиры. От переизбытка эмоций ноги становятся ватными, глаза снова влажнеют.       Такси ждет их внизу, и он прячется на чужом плече, потому что в воздухе буквально висит жажда объяснений. По приезде его ждет допрос с пристрастием, сомнений нет, и открутиться уже не получится. Из него вытащат все до капли, потому что, кажется, Ацуши уже осточертел старшим своими секретами.       Теплая ладонь Чуи — Ацуши только сейчас замечает, что он без перчаток, как странно, обычно он не выходит без них на улицу — ложится на макушку, пальцы аккуратно перебирают его волосы, и Ацуши успокаивает себя: да, сейчас его, образно говоря, морально изнасилуют, но ничего ведь не изменится существенно. Ничего не пропадет и не рассыплется в труху. Вряд ли Осаму или Чуя вдруг перестанут заботиться о нем оттого, что он встречается с Акутагавой Рюноске, и сейчас они в ссоре. Все будет в порядке. Все будет в порядке. Небо не упадет на землю, конец света не случится и все люди на планете не станут веганами, точно не сейчас и не из-за него. И у Ацуши всегда будет вот это — плечо Осаму, упирающееся в его, и ласковая рука Чуи в волосах. Его семья. Они никуда не денутся. Они рядом.       Ацуши не один.       Ацуши всхлипывает тихонько, обнимая чужое предплечье и съеживаясь. Он давно столько не плакал, сколько пришлось за этот месяц. Дурацкий спор, дурацкое упрямство…       — Эй, пора выходить, — его тянут за руку, и в лицо бьет уличный воздух. Чуя расплачивается с таксистом и догоняет их уже на лестнице в подъезде, забирает у пошатывающегося Ацуши сумку.       — От тебя пылищей воняет, дуй в душ давай, — его запихивают в коридор, для верности еще раз подталкивают в спину, но раздражение Чуи напускное. Его разбудили, и сейчас он недоволен только тем, что у него гудит голова. Благо, завтра (уже) выходной, и все они еще успеют хорошенько выспаться. Чуя отпросится с работы.       Ацуши вылезает из душа, натягивает пижаму и выползает на кухню, уже сонно потирая глаза. Истерика прошла, а вода смыла невротически давящую корку неприятных мурашек.       Чуя пододвигает к нему его чашку, заполненную теплым молоком, и Тигр внутри урчит, облизываясь. Ацуши отпивает, слизывает «усы» с верхней губы и жалобно смотрит на старших, буквально чувствуя кожей жгущие вопросительные взгляды. Весь вид Чуи требует объяснений, Осаму более нейтрален, но тоже явно подзадолбался гадать, что с Ацуши, и ждет, пока тот изобразит хоть что-нибудь «словами через рот», как иногда делают нормальные люди. Если бы они трое еще были нормальными…       — Пожалуйста, можно я все расскажу завтра? — сдается Ацуши. Просит тихо и очень, очень жалобно, строит котёночьи глазки над уже опустошенной чашкой, и сэмпаи, кажется, с неким облегчением расслабляются. Видимо, их радует, что он готов все-таки с ними поговорить, а уж время на отдых они ему дать согласны.       — Ничего не болит? — интересуется деловито Чуя, осматривая его.       Ацуши мотает головой: он в порядке, физически, по крайней мере.       — Пойдемте-ка спать, — тянет Осаму, поднимаясь.       Ацуши готов поклясться, что у молока есть привкус; кто-то из этих двоих подсыпал ему снотворного. Наверное, снотворного. Или успокоительного? А, не важно.       ***       — Это несерьезно, ты же понимаешь? — интересуется Чуя, скрещивая руки на груди и демонстрируя крайнюю степень недовольства. Уже почти обед, и Ацуши честно проснулся всего-то четверть часа назад… — Нам все равно придется поговорить, ты не можешь вечно прятаться за Тигром.       Наверное, еще несколько лет назад он бы напрягся, если бы зашел в спальню Ацуши проверить, как он, и увидел на полу громадную белую котяру, спрятавшую морду между лап и притворившуюся безвозвратно мертвой, но сейчас он прекрасно знает, к чему весь этот цирк.       Ацуши стыдно, конечно. Но это действенный способ оттянуть неприятное обсуждение еще на немножечко. Ну а еще он уверен, что после вчерашнего срыва ему многое спустят с рук лап.       — Оса-а-му! Ты нужен, — зовет Чуя, не добившись реакции, а сам подходит к Тигру и опускается на пол рядом с его мордой. Ацуши ведет от его запаха, он дышит шумно, льнет к теплу прикосновений, лижется и тычет мокрым носом. Чуя посмеивается над ним, обхватывает за шею. Знает, что делать: Ацуши мгновенно фыркает и дергает усами, крутя головой, стоит ему только потеребить шерсть на подбородке и на лбу. Осаму в душе, и есть шанс еще чуть-чуть посидеть в своеобразном затворничестве, скрываясь от проблем — благо, теперь он может позволить себе это, потому что ему снова есть на кого положиться. Ему всегда было.       Он провалился в споре, что сможет прожить сам без чужого плеча рядом, он признал свою ошибку, ему нужна помощь, и теперь не надо что-то кому-то доказывать или держаться на плаву всеми силами… И это делает так чертовски легче. Потому что ему помогут. Его обнимут, утешат и отогреют, если потребуется. Без вопросов, без ругани. Он не один. Не один.       — Бессовестный мальчишка, — ворчит Чуя над ним, но позволяет придавить свои колени тяжелой мордой, и тут же зарывается руками в пушистую шерсть. Он обожает тискать Ацуши, хотя никогда в этом и не признается. Ацуши вибрирует от урчания, когда его чешут, расслабленно трется о чужие руки ласковым котом тигром. А потом прячет морду между чужих бедер и ведет ушами, когда в ванной перестает течь вода. — Что, чуешь, что скоро по шее получать придется? — насмешливо интересуется Чуя. Поглаживает его по пушистой голове. Ацуши фырчит жалобно, горячо дыша ему в ногу.       — Ну, что у нас тут? — Ацуши чувствует, как запах Осаму и его геля для душа наполняет комнату за несколько секунд до того, как тот входит. Дальше слышатся звуки рожающего дельфина высшей степени умиления, и еще одно тело опускается рядом с Ацуши совсем близко к Чуе. — Исповедь Неполноценного Человека.       Ацуши упорно продолжает утыкаться в бедра Чуи, не желая отрывать лицо. Голые коленки приятно холодит гладкий паркет. Его все так же гладят по волосам и плечам, но Чуя недовольно сообщает:       — Задница мерзнет, вставай давай!       Ацуши издает звук, напоминающий хныканье, но приподнимается, позволяя старшему встать тоже. Опускает глаза, чтобы не встретиться ненароком взглядом, и его тянут и усаживают на кровать. Осаму садится с другой стороны, отрезая пути к побегу.       — Прекрасно, — Ацуши уверен, Чуя поджимает губы, оглядывая его с ног до головы. — Просто возвращение блудного сына! А ну рассказывай, что это был за цирк все это время?       Ацуши жалобно смотрит на него исподлобья, но это мало помогает — взгляд у старшего куда острее, и он выглядит очень раздраженным. Ацуши сутулится, виновато опускает глаза и закусывает губу.       — С чего… С чего мне начать?       Чуя складывает руки на груди, буквально источая недовольство. Осаму аккуратно приобнимает Ацуши за плечи и предлагает:       — Расскажи, что случилось вчера. Почему ты позвонил?       Ацуши густо розовеет щеками, сглатывает, но все же выдавливает тихо, поглядывая на Чую:       — Кошмар приснился. И мне… Мне стало страшно, очень. И я был один, и… В общем, это все, наверное, от нервов, — после паузы выдыхает и произносит: — Я устал. Простите. Хочу домой.       Чуя не теряет ни грамма своего негатива от этого бессвязного потока искренности, но позволяет уткнуться лбом в свое острое плечо и пробубнить «Ты был прав, я ни с чем не справляюсь…». Восклицает с возмущением:       — Ну разумеется я был прав! А ты сомневался?       И это, кажется, все, что ему было нужно, потому что он чуть смягчается и поглаживает Ацуши по спине между торчащих лопаток. Еще бы он не хотел признания своей правоты, они ведь так поссорились…       Ацуши заявил, что в состоянии сам позаботиться о себе, и старшим не нужно опекать его и постоянно присматривать, а Чуя кричал, что раз он такой самостоятельный, может поспорить, что проживет один хотя бы два месяца, и от него отстанут со всякой опекой.       Ацуши не дотянул три недели.       — Ты молодец, Ацуши, — заверяет Осаму, так и не выпуская его предплечье. У него теплые руки, и бинтами замотаны только грубые шрамы на запястьях. Ацуши помнит, как испугался, впервые увидев его голое тело. — Просто тебе пока тяжело. Еще рано, нужно совсем немного подрасти, окрепнуть. Это приходит со временем. Иногда хорошо, когда тебя сразу бросают в воду, чтобы научить плавать, но не во всех случаях. Самостоятельность не означает, что не нужно искать помощи, когда у тебя возникают проблемы.       Ацуши кивает часто, съезжая Чуе на грудь и пряча покрасневший нос. Тихо рефлексирует, тщетно надеясь, что продолжать беседу не придется, но отлично понимает, что это только начало. Расставаться с тайнами неприятно, как будто ржавый гвоздь, который мешался и тёр все это время где-то в грудине, расшатывают и вытягивают клещами.       — Ладно, котенок, дальше давай, — подгоняет Чуя. — Что тебя так напугало хоть?       — Я не хотел опять оставаться один, — бормочет он ему в футболку, и его тут же машинально прижимают крепче. У всех троих это больная тема, старшие могут его понять. Старшие всегда его понимают. — Я все испортил, — признается Ацуши с тихим вздохом. Обвиняет сам себя просто потому что привык. И потому что на этот раз действительно виноват. Задерживает дыхание, а потом, зажмурившись, продолжает: — Мы поругались с Кёкой-тян. Я накричал на нее, и она ушла. А еще… Я своим поступком очень обидел человека, который мне нравится. И теперь не уверен, захочет ли он быть со мной дальше. Вот.       — Ну, допустим, Кёка отходчивая, помиритесь, — отмахивается от первой части его излияний Чуя, в чем Ацуши изначально и не сомневался. Конечно, его больше заинтересовала часть с «нравится» и «быть со мной», и вот они уже подошли к самому неприятному. — Этот человек, о котором ты говоришь…       — Рюноске? — спрашивает Осаму, когда Ацуши уже открывает рот, чтобы перебить Чую и произнести это имя. Он столбенеет, медленно поднимает голову и ловит на себе насмешливый взгляд синих глаз.       — Что, думал мы не знаем? — усмехается Чуя и обращает на себя внимание, становясь строже: — Котенок. Я хочу знать, почему ты соврал тогда. И во все те разы, когда ты врал нам. Отвечай, и не ври мне хотя бы сейчас.       Ацуши жмурится, прикусывает губу, но молчит. Он не может этого сказать.       — Ты говоришь, и близкие всегда готовы тебя выслушать, — вступает Осаму. — И мы бы выслушали, ты ведь нам ближе всех, малыш. Что бы то ни было, почему ты не сказал нам?       Ацуши пристыженно опускает голову совсем низко, впиваясь взглядом в собственные колени. Изнутри все жжет от чужих слов, глаза щиплет, от стыда хочется провалиться сквозь землю немедленно, сейчас же!       — Люди, которые тебя любят, должны тебе доверять, — серьезно замечает Чуя. У Ацуши дико горят щеки, а плечи подрагивают. — Почему? Как мы сможем верить тебе, если ты обманываешь нас и скрываешь такие важные вещи?       — Я… Я… — давит Ацуши, ощущая на себе почти физически два цепких взгляда. — Я просто… Я не хотел… — он глотает всхлип, сжимая пальцами коленки, втягивает воздух и быстро-быстро шепчет: — Я просто испугался, что вы будете против наших отношений! Я не хотел так! Вы больше не будете доверять мне?       От осознания собственных слов снова накатывает волна жара, и он сгибается под ней, подтягивая к груди колени и пряча в них лицо. В этом доме он чувствует себя особенно маленьким, особенно открытым и в то же время особенно защищенным. Как он только мог подвести их, их доверие?       Слышится вздох, и Чуя, сдаваясь под давлением несчастного вида подопечного на собственную психику, подсаживается к нему сбоку ближе и обнимает, а вскоре его примеру следует и Осаму, обвивая подрагивающее тельце руками с другой стороны. Ацуши плачет снова, давясь напряжением, и расслабляется в успокаивающих объятиях старших, тихонько всхлипывая и шмыгая носом. Они терпеть не могут, когда он плачет. Они не могут не жалеть его. Не могут не успокоить. Они всегда были рядом, когда было плохо. Он любит их, больше своей жизни любит, он готов всего себя отдать за них, если потребуется.              — Глупый, — шепчет Чуя, устраивая подбородок у него на макушке. — Глупый мой Ацуши, какой же глупый…       Ацуши тычется ему в шею, ища утешение в который раз за эти дни. Как же он устал… Как же хочется просто побыть дома. Просто побыть ребенком. Любимым странным ребенком в такой же странной семье.       Чуя успокаивающе бормочет что-то еще, потом принимается вытирать ему слезы.       — Все хорошо, — заверяет Осаму, и звучит он немного устало. Ацуши кивает, шепча задушенное «спасибо», его обнимают с двух сторон крепче.       — Итак, — хмыкает Чуя, понимая, что их чудо почти успокоилось. Было время, когда и Чуя вот так же мог рыдать и закатывать истерики два дня подряд после чего-то тяжелого, когда не мог справиться. Осаму в таких случаях обычно напивался до соплей. Сейчас все иначе. Сейчас Чуя есть у двоих очень странных (не)людей, а они есть у него. — Что там с Рюноске, котенок? Подробностей мне, и сейчас же, ты понял?       Он расслабляется окончательно и больше не злится, потому что на мордашку Ацуши злиться сейчас невозможно. Тот только хлопает глазами и переводит взгляд с Осаму на Накахару. Краснеет и сипит разом севшим голоском:       — Но как? Когда?       И Чуя искренне смеется, потому что ребенок развел драму на пустом месте, тогда как его молчание о объявившейся паре вообще не главная проблема сейчас.       — Почти сразу же, — тянет Осаму, совсем не заражая смятенного Ацуши их общим с Чуей поднявшимся настроением. Чуя подливает масла в огонь, с покровительственной улыбкой убирая челку Ацуши ему за ухо и продолжая:       — Как-то солнечным теплым днем зашел Рюноске ко мне в кабинет и спросил, какие бы цветы я хотел получить, если бы мой альфа делал мне подарок…       — Лилии, — упавшим голосом шепчет Ацуши, и старшие смеются над шоком осознания на его лице, забывая о том, что планировали, вообще-то, серьезный разговор.       — И кто пришел домой с букетом лилий и наврал нам, что понятия не имеет, от кого они? — тянет Чуя, и Ацуши утыкается уже в плечо Осаму, снова прячась, и пищит сдавленное «Черт, вот дурак…», вызывая новый приступ веселья.       Отсмеявшись, Чуя трепет его по плечу.       — Беда у вас со скрытностью, малыш. Эй, ну что там? Чем ты умудрился Рюноске-то обидеть?       — Мы разговаривали, — начинает Ацуши с самого безобидного, понимая, что на него не злятся за такую продолжительную и очень неумелую ложь, но понимая также и то, что вполне могут начать злиться, если упомянуть, что «разговаривали» они без одежды, в постели, и слов в этом разговоре было по началу не очень много. И злиться не на него. Все же… Старшие слишком опекают его. — И…       — Так, — подталкивает Чуя. Ацуши продолжает цедить по слову. Выдыхает:       — И он предложил съехаться.       — Так, — хмурится Чуя.       — А я… — Ацуши шмыгает носом. — Ну, я не хочу. Не могу. Страшно. Мы… Мы не так давно встречаемся, и… Все еще может быть. Вдруг расстанемся?       — Я надеюсь, — голос Осаму звучит над ухом, — ты не так ему ответил? Или так?       Ацуши, не найдя сил ответить, кивает.       Чуя издает смешок.       — Он попробовал убедить меня, а я… Ну, я сказал ему, что хочу оставить все несерьезным. Пока. Наверное, его это обидело… Но я не умею говорить красивыми словами! Я растерялся! Я не хотел!       — И что он ответил? — уточняет Чуя.       — «Ясно», — цитирует Ацуши. — И ушел. А теперь не берет трубки!       Чуя вздыхает.       — За это не переживай, — Ацуши поднимает на него глаза. — Трубки он не берет, потому что на задании. А вот с тем, что ты наговорил…       — Знаешь, — советует Осаму мягко, — пока такая возможность, напиши ему сообщение. Текстом всегда проще, особенно если не знаешь, как извиниться правильнее.       — Скажи, что он тебе нравится и ты хочешь попробовать построить с ним что-то серьезное, но просто пока не готов жить вместе и хочешь, чтобы ваши отношения устоялись. Я думаю, он поймет, котенок, он, в отличие от тебя, уже взрослый мальчик. И да, — Чуя хмурится. — У меня обязательное условие, — у Ацуши от этого его тона всегда мороз по коже.       — К-какое? — робко спрашивает он.       — Пригласи его на ужин, — мурлычет Осаму, укладывая подбородок Ацуши на плечо, и тот вздрагивает. — Сюда, к нам. Поговорим…       — Не бойся, — веселится Чуя. — Мы его не съедим, обещаю. Тем более если он так серьезно настроен.       Ацуши кивает, а потом вдруг вспоминает важную деталь. Распахивает глаза и смотрит на старших по очереди с нарастающим смятением.       — Ой…       — Что такое? — сводит брови Чуя.       Ацуши, уже понимая, как сейчас это будет выглядеть, признается в очередной раз за вечер:       — Я… Я не говорил ему, что я живу у вас и что нас связывает что-то, кроме работы…       Чуя от души влепляет ему подзатыльник.       ***       Ацуши пишет сообщение тем же вечером, в точности цитируя Чую и добавляя извинения.       Рюноске отвечает спустя долгих три дня ёмкое «Я понял тебя. Давай встретимся».       Ацуши, выдохнув, собирается с мыслями. Он сидит один на балконе, специально вышел, чтобы получше сосредоточиться. На кухне играет музыка, гремит посудой Чуя, Осаму что-то читает на подоконнике там же, Ацуши видит его и периодически мелькающую рыжую голову через открытое окно. Ветерок приносит запахи, которые обычный человек и не уловил бы, и Ацуши пытается успокоить бешено бьющееся сердце. Пахнет зеленью, повидлом, мукой и печеной свининой. А еще чаем и апельсинами. Осаму, не боясь, свешивает из окна ноги, болтает одной из них в такт песне. Окна выходят во внутренний двор, им нечего опасаться, никто не увидит их. Чуя появляется в проеме, чтобы дать ему что-то попробовать с ложки.       Ацуши пишет, наверное, немного путано: «Мне нужно увидеть тебя где-нибудь в городе. Хочу кое с кем познакомить, но сначала нужно объяснить. Ладно?»       Ответ приходит сразу же. «Сегодня вечером у набережной устроит?»       Ацуши едва не подпрыгивает от радости на месте, пишет простое «Да» и еще больше радуется вопросу «У тебя все в порядке?», на который спешно заверяет, что все отлично, и прощается, слетая в квартиру.       Едва он появляется на кухне, два заинтересованный взгляда тут же устремляются на него. Старшим даже спрашивать ничего не нужно — Ацуши буквально светится, чуть не прыгает до потолка с писком. Обнимает Чую, утыкаясь ему носом в плечо, и сопит по-кошачьи, обхватив руками.       — Как я вижу, все в порядке, — комментирует Осаму, перелезая в комнату и откладывая книгу. Ацуши чмокает Чую в щеку с счастливым «Спасибо!» и кивает альфе.       — Ты меня еще оближи, — ворчит Чуя, но сгребает в охапку, утягивая за собой на стул. Любопытство побеждает, и он спрашивает заговорщическим шепотом: — Ну, что он сказал?       — Сказал, что нам нужно встретиться, — сообщает Ацуши.       — Сегодня? — деловито интересуется Осаму. — Позови его к нам. У Чуи свободный вечер.       Ацуши смотрит с сомнением и краснеет под насмешливым взглядом Чуи. Тот щурится и несильно щипает его пальцами под ребра, фыркает:       — Я же обещал, что мы его не съедим! Только объясни ему все для начала. А то будет неловко, если он узнает все на пороге квартиры, не находишь?       Ацуши кивает снова, мстительно тычется Чуе под челюсть носом, щекоча дыханием, но его только со смехом сгоняют с колен, потому что духовка призывно пищит, оповещая о готовности свинины. Ацуши, будто вспомнив что-то, извиняется и опять убегает в комнату. Он ведь хотел написать Кёке, узнать о ее самочувствии! Наверняка ей сейчас плохо — дни течки в такую духоту… Они позавчера помирились, поговорили. И Ацуши пришлось ответить на самый страшный вопрос: где же он пропадал, его ведь не было в общаге.       Он вспоминает, как, смешавшись, он сообщает внимательно слушающей его девушке:       — Понимаешь, я… Я немного соврал тебе. И… И всем. Но так надо, правда. Я правда не могу этого всем сказать. И ты никому не говори, обещаешь? Мне разрешили рассказать тебе, только если ты сохранишь все в тайне, — Кёка серьезнеет, а Ацуши, собравшись, начинает: — Помнишь, я рассказывал, как меня выгнали из приюта, а после я попал в Йокогаму, где меня и вычислил Дазай-сан? — Кёка кивает. — Так вот, понимаешь…       — Все было не так, да? — интересуется Кёка.       Ацуши мотает головой:       — Нет-нет! Все было так. Только… — он отводит взгляд к окну. — Только это все произошло почти девять лет назад.       Глаза Кёки распахиваются широко-широко.       Она пораженно приоткрывает глаза с тихим:       — А…       Ацуши не дает ей сказать.       — Я объясню! Дазай-сан на самом деле вычислил и нашел меня. Он еще состоял в Мафии, и он привел меня туда. Но господин Мори сказал, что пока моя способность без надобности, и предложил Дазай-сану оставить меня среди других детей, либо забрать себе. В общем… Эти девять лет я жил в Йокогаме, Кёка. Все это время. В доме Дазай-сана и Накахара-сана. Ходил в школу на другом конце города и ничем не отличался от других детей. А потом… Потом Мафии пришел заказ на меня, когда моя способность в очередной раз вышла из-под контроля, и господин Мори и господин Фукудзава сказали, что я должен вступить в одну из организаций, иначе буду в большой опасности. Я выбрал Агентство. А потом мы с Дазай-саном разыграли эту сцену на складе, чтобы все поверили. Вот. И дом у меня на самом деле есть, просто нужно жить в общежитии, чтобы не было лишних вопросов. Понимаешь?       Кёка отвечает:       — Все это… Трудно представить.       — Ты мне не веришь? — поникает Ацуши.       Кёка качает головой:       — Верю.       Ацуши радуется тихо, просит:       — Никому не говори, даже если спросят прямо. Об этом знают только господин Мори, господин Фукудзава, Дазай-сан и Накахара-сан. Хорошо?       Кёка кивает…       …Ацуши быстро спрашивает, все ли у нее хорошо, и, получив утвердительный ответ, снова бежит на кухню, потому что Чуя звучит недовольно, когда окликает его в третий раз.       Вечером они встречаются с Акутагавой.       Рюноске стоит в назначенном месте, с небольшим букетом, и ждет его. Спокоен как и всегда. Мягко целует подбежавшего Ацуши в кончик носа и вручает цветы. Ацуши теперь искренне смешат белые лилии. Надо же, попасться так глупо…       — Мне надо тебе сказать! — без обиняков начинает Ацуши, пока боевой настрой еще не пропал. За руку тянет Рюноске вдоль набережной Цуруми и торопливо говорит после краткого «Ну?»: — Прости меня, пожалуйста, но я тебе кое в чем важном соврал, — альфа хмурится. — Это… По поводу моего появления в городе, — дальше он повторяет быстро-быстро историю в точности так же, как рассказывал ее Кёке пару дней назад. Рюноске смотрит на него с нечитаемым выражением лица и медленно моргает. Когда Ацуши с выдохом заканчивает, он приподнимает бровь.       — Это правда?       Ацуши кивает, отводя взгляд, но тащить Рюноске за руку за собой не перестает. Альфа тянет его на себя, разворачивает. Приподнимает пальцами голову за острый подбородок. В серых глазах недоверие и изумление, выражение лица неизменно каменное.       Ацуши шепчет:       — Дазай-сан тебя давно признал. Он очень гордится тобой. А ко мне лучше относится только потому что он меня буквально вырастил. Я был совсем маленьким, когда он нашел меня. Не знаю, почему он оставил меня у себя, но это было лучшим, что случилось со мной за всю жизнь кроме встречи с тобой. Ты понимаешь. У тебя ведь было так же! Они с Накахара-саном очень дороги мне. Я тебя не обманываю, Рюноске, это все правда. Пойдем, пожалуйста.       Рюноске спрашивает:       — Куда ты меня ведешь?       Ацуши снова тянет его за руку.       — Я знаю, ты не поверишь мне на слово. В такое трудно поверить. Но я тебе покажу. Ты же не против поужинать с сэмпаями?       — Ты живешь у них? — интересуется Рюноске. Он все еще не слишком верит во всю эту историю. Ацуши знает, что все звучит как полный абсурд. И Ацуши рад, что у него есть шанс объясниться. С ними со всеми. Он отвечает, прижимая букет к груди:       — Ты все увидишь, честно. Веришь мне?       Рюноске спустя паузу кивает и все же следует за ним вглубь Йокогамы.       По дороге Ацуши рассказывает о том, что происходит.       ***       Какое-то время они молча смотрят друг на друга.       Рюноске на пороге чужой квартиры и Чуя с Осаму по другую сторону от Ацуши, вставшего между ними. Справившись с собой, Рюноске вежливо кланяется.       — Добрый вечер.       — Добрый, Рюноске-кун, — отвечает Осаму. Чуя приветствует коротким кивком. — Проходите. Думаю, нам есть о чем поговорить?       Они рассаживаются за столом. Ацуши нервничает и оглядывается то на Чую, то на альф, которые то ли поймали одну волну, то ли просто сидят и сморят друг на друга.       Откашлявшись, Рюноске начинает:       — Дазай-сан, Накахара-сан. Я приношу извинения. Нам следовало сказать вам с самого начала.       Ацуши чувствует, как розовеют его скулы.       Чуя только отмахивается:       — Уверен, если бы ты сам знал все детали, ты поступил бы именно так, Рюноске.       Осаму добавляет:       — Не волнуйся. Мы не против ваших отношений. В конце концов, кто позаботится об Ацуши лучше тебя?       Рюноске благодарно кивает. Ацуши мяучит тихо:       — Может, будем ужинать?       Чуя подхватывается, мимоходом треплет Ацуши по волосам и стаскивает с плиты блюдо с рисом и рыбой.       Они ужинают, старшие спрашивают, как они начали встречаться, Рюноске улыбается краешком губ с того, как оба трогательно называют Ацуши котенком, Осаму шутит и рассказывает какие-то дурацкие истории, и все это больше всего напоминает тихий семейный вечер.       Только когда Ацуши с Осаму уходят в другую комнату за чашками, Чуя, стоящий у раковины, вплотную приближается к Рюноске со спины и обхватывает цепкими пальцами его подбородок, наклоняясь к самому уху. Рюноске замирает с идеально ровной спиной, чувствуя чужую ладонь, большой палец которой давит на кадык. Медленно сглатывает. Шею опаляет горячее дыхание.       Чуя шепчет еле слышно:       — Обидишь мальчика, и тебя никто никогда больше не найдет. Кивни, если понял.       Рюноске кивает.       В этот же момент на кухню возвращаются Осаму и Ацуши, и Чуя с доброй улыбкой, щурясь, разливает чай.