Господин Великий Новгород?

— Дуже благо-то под Литвою? — Михаил гласит тихо, утробно, по-отечески будто бы даже, только от голоса этого печёнки дребезжанием расходятся, хотя и признаться срамно. — Али в изменщики государевы прописаться изволил? Тяжко под царем русским стало? — Ты не разумеешь, что творишь, царе. Не разумеешь, от того от тебя опричь беды и горя не случается ничего. — То не я, то Господь Бог твой! — Москва леденеет в яростном пламени своём, берёт Новгород на острие кинжала — поднимает голову того, а с шеи уж струится тонким серпентом кровь. — Позабыл ты, княже, запамятовал, кто государь твой, а кто Бог твой! Бросайся в ноги, еретик. Сколько страданий на веку моём ты причинил мне. — Бог везде един, а вот Сатана под ликом разным является, — грудь вздымается валуном, вот только Святогор глядит твёрдо, хотя и колени в сыру землю упираются. Светла голова, льдами псковскими тронута, скоропальных слов не терпит. — Шведы приходили — не взяли, немчина не взяла, один лишь царь Московский — лихой, ничего супротив не скажешь. — Молвит Святогор, а у самого кровь в жилах стынет, на густой свинец похожа. — Бог везде один, а в тебе бес сидит. Крамолу ты русской земле несёшь. Внутри бешенство вспенивается тугим клубом, Москва склоняется над полоненным, сапогом в плечо чужое упирается, только булат в глазах чужих возбуждает тревогу и ярость. — Безбожник! Ты посрамил власть царскую, ты возомнил себя — кем! Михаил толкает ногой, со всей своей дури, полоненный грузно падает на землю — дышит тяжело, а глаз не отводит. Сплёвывает песок с губ, да и молвит только: — Аз есмь Господин Великий Новгород. — Господин Великий Новгород? — Оскалив зубы, обнажив дёсны, вопрошает Михаил. — Не позабудь, кто здесь государь воистину. Али запамятовал, что с Тверью сталось в лето шесть тысяча восемьсот тридцать пятое от сотворения мира? Святогор глядит исподлобно, да искры из глаз мечутся. Кривится лицом, что за Тверь Москва речёт. — Когда басурмане Тверь брали, ты от горшка двух вершков был; ты юнец и алчешь крови, а у самого на губах млеко материнское едва обсохло. Михаил бьёт наотмашь, почти хлещет, да только на губах запекается не злоба, а обида, досада горче любого гнева. Он выхватывает из ножен меч стремительный, возносит над братом по отечеству своему, да только мороз бьёт в голову, едва видит зеницы чужие — в них только отражение своё да видит. Морок спадает, Москва вскакивает, отбрасывает меч, глядит по сторонам — повсюду кровь, на белом снегу и чёрных проталинах, а чёрные они от крови, и кровь на руках московских — не отмыть, думает Михаил, не отмою, думает, крик замирает в горле, глядит на Святогора, как прежде, вдыхает воздух. Подходит к нему сызнова; хватает за рубаху. Перед глазами пляшут черти. Мол[в]ит у самых уст: — Быть тебе под Москвой, или не быть вовсе.