Друзья

      — Друзья. — пожал плечами Лёша, непринуждённо улыбаясь. Он сам зачастую стал не понимать, кто для него эта девушка, и правда ли он так дорожит этой нескладной дружбой с ней. * * *       День стоял на редкость прекрасен. Нетеплолюбивая и не слишком радушная на проявления тепла для людей, заждавшихся его, вдобавок непредсказуемая весенняя погода сегодня опаляла своим солнечным сиянием всю Москву, посылая эти лучи на всех непоседливых влюблённых.       Лёша, не зная горя, жил, зная, что его жизнь «завязана» на подруге детства. С которой вот уже который год жил под одной крышей. Зная, что она — бесценный подарок для него, балбеса. Им всем: отцу, тёте Лене — маме девочки. Вернее, девушки.       Точно, ведь он познакомился с ней ещё тогда, когда был ленивым, «забитым» подростком, закрытым от всех и даже от собственного отца — от него, я бы сказала, в первую очередь: ведь тот желал ему добра и на этой почве сильно «чубил», а таких людей, как правило, всегда сильнее ненавидели за стремление их решить за тебя твою же жизнь. Лёша в свои шестнадцать лет как раз был таким: таким, который «кусался», тотчас его брали в оборот и стремились загнать под своё крылышко, смиряя нрав и пыл. Он страшно бесился и вырывался.       Ему, будучи неотсёсанным хулиганом и трудным подростком, пришлось принять в свою семью сразу двух новых людей. Но, благодаря их нежности, заботе и чуткости, это принятие пришло довольно стремительно и безболезненно, а родственные связи остались между четырьмя новоиспечёнными членами семьи навсегда — вот уже на протяжении шести лет в их доме царили, что называется, «мир, дружба, жвачка».       Только Ксюша из всех его «девочек» и подруг, если можно так сказать, к себе «приручила»: неспеша открыла ему все свои тайны (хотя ей тоже было нелегко в тот период), послушно выслушала его и полюбила. По-сестрински. Как новоиспечённого брата. Которого, к слову, у неё не было никогда за её четырнадцать (на тот момент) лет.       На этой милой и доброй девушке, которая выносила и порой даже опережала все его «косяки», минуя их одним лёгким щелчком — так подвластно было только женщине, и, пожалуй, ценить эту женскую силу и суперспособность стоило многим, — держалась вся его суперспособность и держались их хрупкие, хотя и пронизанные любовью, взаимоотношения. С ней он всегда был, как за каменной стеною, хоть и сама она считала наоборот: что это ей с ним несказанно повезло (и, в принципе, так и было).       Однажды она ему ненароком призналась в ответ на его рассуждения о несправедливости жизни и о том, как невесело складываются его отношения с нынешней возлюбленной.       — Я знаю, ну... Если бы я была с тобой, я бы, мне кажется, была, как за каменной стеной. Ты же такой заботливый, добрый, внимательный. Мне правда жаль, что она этого не ценит. — сбиваясь, говорит Ксюша. Она и сама уже не верит в праведность их отношений. В потаённый смысл своих слов становится верить проще и впрямь.       Она призналась, и того раза он попросту не пережил. Хватило одного, бродящего по тонкому льду, заторможенного взгляда — и он понял, что что-то в нём навек потерялось. И одновременно нашлось вместе с этой девушкой.       Которой он всё прошедшее, предшествовавшее тому разговору время предпочитал другую. ***       Юля не отвечала ему взаимностью — и не надо. Не его она поля ягода. Но только чувства, вспыхнувшие к девушке, с которой он дружит с детства (как и с Ксюшей...) и с которой никогда не переходил черту, но по которой втайне воздыхал, покуда та не имела об этом понятия (такой уж он, Агапов — скромный и неприметный, тихий мальчуган, втайне готовый отдать всё и отдающий, но никогда не признающийся в этом до поры до времени, пока не «прижало» подростковыми гормонами и желанием заявить, однако, о себе и своих намерениях в отношении прекрасной особы), сильно угнетали юного парня. Он хотел разобраться со своей непоколебимой влюблённостью, поговорить по душам с той, которая эту влюблённость в нём опрометчиво и неубедительно вызвала, да Юля на это лишь ловко находила извилистые пути, как отойти от его навязчивой привязанности: просто не появлялась у него на глазах, раззадоривая его фантазии и заставляя закапывать себя всё глубже и посылать свой здравый рассудок всё дальше. В погоне за единственной — за ней. Которая была к нему безжалостно слепа (с другой стороны, сердцу не прикажешь).       А Лёша под третьи сутки собственноручно организованного для Юли преследования получал удары от барышни и от немилостливой судьбы (ну-ну, так только кажется — счастье в другом месте!) под дых, вот уже почти дома не ночуя.       Уже поджигает сигарету в напыщенном воздухе — надутом его обидой и удалявшейся потихоньку, спустя верные часы, грозой — и ищет себе оправдания за то, что курит, а в ней — спасения; как навстречу ему идёт худая фигура.       Ну конечно, это Ксюша. Которая всегда его дождётся и непонятно зачем — он считает — выслушает. Поймёт и приголубит. Только она так может. Только так. Никак по-другому. Отчего на душе становится приумноженно тепло.       И хочется петь. Жить. И нечаянно-неожиданно — забыть про Юлю. Может, так и нужно (очень нужно).       Если бы ни Ксюша, которая вышла вечером в сад — проверить — и обнаружила там «загруженного» проблемами парня, он бы так и сидел угрюмо и упрямо на скамейке, сочетая в себе прототип какого-то известного исторического деятеля, важную фигуру, с простым бойцом за справедливость из наших дней. Простого паренька с трудной судьбой (как кажется ему, да как кажется всем — всем нам, когда мы хотим, чтобы нас пожалели: кто не хочет, ведь так?). Что сидел, сочетая обиду с боязнью дальше шагать по линии жизни; не зная, что ему делать.       А Ксюша, как и следовало, смогла в такой ситуации правильные слова найти. Почувствовать, что уж там, прям с порога его вянущие в череде дней, невесёлые эмоции; прочесть их углублённое, ужесточённое равнодушной к его борьбе девушкой состояние; вычленить из этого позитивное и... позвать домой.       Дым от сигареты разлетелся в воздухе. Она непроизвольно поморщилась и решила, что хватит. Ради него она была готова на всё (сама ещё того не подозревала), но дышать никотином на площадке перед домом — не собиралась. Больно весомый риск для её здоровья. Курящих Ксюша не любила, и всегда по-детски морщилась, наблюдая в ближайшем радиусе от себя сигарету. Только и представить когда-то не могла, что и её друг таким увлечётся.       А он увлёкся совсем недавно — когда от ворот поворот от Юльки получил. Когда услышал всё, что она долгое время позволяла себе о нём беспрекословно думать. Обходя стороной его сначала вежливые, а после — гораздо более настойчивые ухаживания. На которые ответить, к сожалению, взаимностью не могла. И после этого обыкновенно «игнорила». Чем вгоняла его в беспробудную тоску.       А Ксюша ждала дома. Тихо наблюдала и медленно влюблялась. Не хотела говорить, ибо отлично знала: ни за что не ответит. Вот и мучайся теперь. Кругом одна безответная любовь (м-да, может, ещё и не такая безответная — если глаза пошире распахнуть, а не целить их только на объект непритязательный. Но влюблённые так делать не любят; к слову, любят страдать). Вот так и получается: проще было изображать подругу, тем временем медленно увядать, ещё и на его глазах, от тяжести ещё не случившегося («и никогда не случащегося», — уверена она) признания, чем потерять абсолютно всё. И любовь. И дружбу.       Что была для неё слишком дорога.       Даже больше дорога, чем первая. Удивительная вещь. Всё-таки, столько вместе с человеком провели. Может, оно и объяснимо.       — Перестань. Пошли в дом. — властно говорит она, надеясь, что с первого раза сработает. Не срабатывает... — Ну пойдём, чего мёрзнуть? — не уступала и настаивала на своём она. — Или ты вообще сегодня дома вздумал не ночевать? — не допускала такой ход событий заботливая девушка, в силах (и в планах) которой было любой ценой уложить парня в тёплую постель, а перед этим — заставить съесть неизменно вкусно приготовленный ужин тёти Лены.       Её мамы.       — Там отец, мама за тебя волнуются. — неловко потопталась на одном месте она, изображая беспристрастность и удобно «прикрываясь» (в случае чего) родителями. Это была маскировка.       Хотя друзьям же дозволено заботиться друг о друге... Когда-то так и было. В беззаботном детстве и недалёком подростковом возрасте, когда оба ещё не знали цену любви, а только дружили, каждый день справляясь о самочувствии и внутренних переживаниях друг друга. Так ведь?.. С каких пор всё стало так сложно.       Ведь, чтобы не попасться на этот хитрый крючок, Ксюша всячески себя ограничивала, дабы не казаться слишком навязчивой Агапову.       Хотя он уже и забыл, что такое «навязчивая» в отношении девушки, с которой он с шестнадцати лет (и по сей день прекрасно, если придётся, если вы понимаете, о чём я... — лунные ночи, бессонные, там, всё такое) спал в одной кровати, с которой наворачивал круги по поляне и над которой по доброте и по детскости наивной и глупой обзывался, получая от неё в ответ «леща» (смотрите-ка, и правда детские отношения не меняются!..). А она вот, наоборот: в последнее время только и хотела, что оградить себя лишний раз от его внимания, чтобы не попасться на эти грабли невзаимных чувств нещадных, на которых он уже танцевал с Юлей. Понимала, что таким макаром поступает с ним, как последняя скотина — как его любимая девушка, Юля, что также ограничила с ним по безысходности и за неимением других обнадеживающих вариантов некогда непринуждённое общение, — но ничего умнее придумать не могла.       Вот и приходилось иногда играть роль безразличной, тогда, когда он с детства знал её сильные стороны — зависимость от него и от их «конекшна» с ней; а иногда (в оставшееся, снисходящее время) — оставаться такой же участливой и располагающей. Но не до конца (напоминаю: не выдаём, не раскрываем лишнего!).       Всё это Лёшу порядком, откровенно говоря, смущало. «Неполадки» на личном «фронте», а тут ещё и Миронова морочит голову; и боль не притупляется, и только. Курить в этот момент захотелось ещё сильнее. И зачем она только его зовёт? Негатив пуще прежнего рассеяла и грусть восставшую (неутихающую вот уже долго) раззадорила. Умеет же.       А раньше с ней было непозволительно легко. Как и с Юлей (пока его не угораздило сначала влюбиться, а потом ещё — себе (да и ей) в этом сознаться; и чего любовь всё беспощадно портит?..). Кажется — теперь понимает он и сожалеет о всём несбывшемся, довольно-таки хорошем, но прошедшем, — всё проходит. И зачем только.       Иногда ему казалось, что она ему была вторая мама — вместо первой: той, что ушла. Оставив воспоминания и рухнувшее детство. Хотя, нет: второй мамой была тётя Лена. Она уж с лихвой заменяла ему самого близкого и дорогого человека.       Хотя, и Ксюша была не последним звеном в пустующей без симпатии сердца и стабильности жизни. Она для него была не мама. Но не чужая уж точно.       Когда Ксюшиного отца не стало в страшной аварии, её мать, Елена, вместе с ней переехала к хорошему другу семьи: Агапову Михаилу. Михаил был очень любезен и втайне любил Елену трогательной любовью в закулисье их тёплых, многолетних вот уже, проверенных многим отношений. Никто не хотел бередить старую дружбу, да и нечаянный роман на новом поприще со «старыми приятелями» (ну не такими уж старыми, чего ж обижать сразу...) никак не входил в планы Елены сразу после смерти мужа, хоть и не всецело и не горячо любимого ей за годы нажитого и скоропостижно пролетевшего, неплодотворного, но весьма результативного брака: Ксюша-то в браке получилась. Это уже, прошу заметить, немало. Да ещё какая получилось. Ну, так вернёмся к роману. Так или иначе, видимо, Елене с Михаилом было это судьбой начертано.       И теперь их дети наступали на те же «грабли».       Оступаясь, не видя прямо перед своим носом. Но ничего, время поможет. Оно ещё и не так помогало. Порой время лучше любых лекарств работает.       Хоть вы и не верите.       — Курить вообще-то вредно. — заметила она, побуждая его оторваться от заведомо опасной, тягостной привычки.       Он курил как-то сам для себя незаметно, когда всё уже «доводило»: когда реальность уже не обнимала, приласкав, а только сутуло мерещилась. Злобно хохоча.       Он как-то нечаянно начал — так же нечаянно и закончит. Он был уверен: это увлечение — не на всю жизнь. Это просто пора такая.       — С тобой, Миронова, — полезно. — «перевёл» в другое русло он, приводя в закономерность все существующие проблемы и сводя их с ней. Впрочем, может это и не было до такой степени попусту.       Ведь она действительно занимает львиную долю размышлений его головы. Даже тогда, когда, казалось бы, все мысли должны быть сосредоточены на Юле, они, почему-то, были сосредоточены на Ксю.       Где она была сегодня; что у неё с настроением; что она, в конце концов, ела на завтрак; и как же ей, чёрт возьми, в данный момент идёт эта кофточка. Глупости какие, не иначе.       Дорожит ли он ей? Теперь всё становится совершенно ясно. Она нужна ему. И не только как друг. А как нечто большее.       Эта станция — любовь.       Потушив во тьме вечерней, полу-ночной тихонько сигарету, он воззывает её к себе. Он всё ещё в обиде на неё за вчерашний вечер, когда они в очередной раз поссорились, как сводные брат с сестрой на почве какой-то «бытовухи» (частое явление), переросшей на этот раз во что-то большее, но теперь это уже точно не имеет значения.       Прислонившись друг к другу (несмотря на вторившие голоса разума внутри Ксюши, кричащие о том, что нужно «держать дистанцию»), они просидели так ещё немного, пока не пошли домой. Ночь будет бессонной. *** —POV— Ксюша.       Каждое его слово отзывалось во мне мёртвым криком. Почему мёртвым? Потому что больше не будет такой любви. Не будет больше такой страсти, смешанной с волнением; не будет больше этого всемогущества, этого пленения, в которое так сладко было попадать.       — Ты слишком красивая. — рычал, снисходя на приглушённый, сдерживающий себя шёпот, мне Лёша, замученно или, напротив — в наслаждении (и так, и так), стягивая с плеча послушную бретельку, не сопротивляясь своим мыслям. Позволяя только мне сегодня, в вечер замершей тревоги и отброшенных в темноту страхов, становиться его напарницей и находиться во плоти его ожиданий, знойных желаний и коварного возбуждения.       Мне самой некоторое время было страшно, но влитый в меня четвёртый бокал какой-то жидкости — вот, я уже даже не помню — рассеял все мои колебания в воздушном пространстве, а «сессия» с зазывающими, рисковыми, заискивающими, словно бросающими вызов, взглядами, прошла до такой степени стремительно, оставшись незамеченной...       ..., что уже буквально через одно касание я находилась в его комнате: без верха. Без проблем. Без понятия. Без предубеждений.       И без предохранения. Я имею в виду свою падшую волю держать его на расстоянии и отсутствие гордости. Если учесть, что мы дружили шестой год, то «очень» правильным от слова «едва» шагом было пускать его к себе в постель. Но такова судьба и её воля. Мне сегодня уж точно некогда думать и рассуждать.       В клубе я практически «оторвалась» от чудака по имени Агапов, который стал моим забвением, почти забылась за бесчисленно вылитым в меня алкоголем, за беседами с подругой и знакомствами в баре. Мне даже показалось, что он как-то недобро, изысканно зло смотрел на этих ребят за стойкой, ошивающихся вокруг меня. А я, качая ножкой и пожимая плечом — с которого сейчас летела моя вторая лямка, — беззаботно хлопала глазами и списывала это всё на усталость и поехавшую от количества навалившейся в универе учёбы крышу.       Когда бы ещё в моём окружении завелось сразу столько (не)безобидных парней с (не)безобидными намёками в мою сторону, которых Алексей так умело и так непритязательно «раскидал», далее оставляя мне в свободе оставшийся одинокий вечер.       Не вмешиваясь в него своим присутствием.       И надо же было нам выбрать один клуб.       Он впивался в мои губы, жадно и невысказанно прося ещё. Упиваясь ими, как родниковой водой. Мне даже стало странно такое его обращение в рамках наших с ним сегодняшних дней... Это что, получается, он хотел меня всегда?..       Вознесение подносит меня к высшей точке распада всех наших выстроенных дружественных связей, давая мне окончательно убедиться, что я ему — никто. Что я — его любовница на одну ночь. И на первую.       Эта мысль, отвлекая от скандальных, сладко заносила меня, по всей видимости, ещё выше — когда я представила, что больше его не касается никто. Сразу захотелось выть от недосказанности наших отношений... Так, ладно, успокойся! Тебе важна только эта ночь, а всё, что будет дальше — беспечно. И бесценно. Главное, что сейчас. Он нежен, груб и снова нежен, обходителен и ласков. Такой, каким я хотела его видеть. Такой, который он настоящий. Грубый — в своей заботе. Которая иногда возникает не в нужный момент. Ласковый — в своём бережном отношении ко мне.       Всё в прошлом. —POV— Алексей.       Я тонул в ней, забывая про время суток, забывая, который сейчас час.       Я знал, что она — моя судьба и моё единственное дарование; теперь я это точно знал — спустя все неудачи в другой «любви», с другой девушкой, разбиваясь об стол головой ради которой пытался что-то доказать, пытался стать ей любимым. Одна лишь единственная любовь моя сейчас хранила мои туманные будни и хранила меня в себе, моё измученное тело: посылала собой лучи воскрешения, сигналы к началу новой жизни; к тому, чтобы проститься и начать всё с чистого листа.       Я, не отрываясь, целовал её, покрывал поцелуями всё лицо, не теряя из виду её пухлые губы, которые сильнее всего манили меня к себе и нападали на меня с жадным рвением. Я знаю: она тоже меня иззождалась. Мы иззождались друг друга. И теперь впору было залечивать раны друг другом. Теряться в пропасти нечаянно открывшихся чувств, к которым всё это время были безнадёжно слепы.       Хотелось любить. Впервые в жизни — так сильно и так правильно. Я понял, что раньше я не любил. И раньше мне не приходилось любить. Ведь я выбирал не ту. И не той себя дарил. И сейчас время безошибочно залечивало наши раны, но и застилало долгожданной любовью в поле зрения нашу бескрайнюю слепоту.       Я удивляюсь, как она всё это время могла не бросать на меня уловки любви, не замечать, не проявлять этой, обоюдно возникшей страсти. Могла не любить. Так просто. Для меня. Сливаясь со мной в единое целое. Делая меня самым счастливым на Земле.       Я только здесь и сейчас. Я хотел её. Я хотел попробовать её на вкус. Всю. Полностью.       Отдаться ей.       Плевать, что будет на утро.       Алкоголь затуманивает разум, безболезненно кружит голову. Заставляет открывать то, что ранее было неизведанно. Заставляет быть с самим собой честным.       И только так я мог влюбиться в эту девушку. Ибо всё остальное время я был бессовестно трезв. Ко всем тщетным, прорывающимся зовам моего сердца. Рядом с «подругой» моего детства.       Я скидывал с неё одежду, оголяя между нами пространство, не оставляя его для взаимного упоения, наслаждения друг другом; хотел напиться ей без конца, чтобы не осталось ни единого сомнения, что эта ночь была нашей, здесь. Конец —POV—.       Она отвечала охотно; не знала, что после придётся холодно принимать свалившиеся обстоятельства и оправдываться за то, что так получилось, не знала, что придётся так краснеть.       Хотела только его и наконец-то могла себе это позволить.       Получала заведомо желаемое ей тепло от него; смаковала каждый участок полюбившейся кожи; называла его в мыслях «родным»; плакала в мыслях оттого, как она счастлива — оттого, что она, как и все, может быть просто любима, может быть просто в его руках. Не думать ни о чём. О нём страдать.       Она сейчас и здесь — его. И больше ничего недопустимо, в общем-то, просить.       Хочется просто пропускать через себя его жадные, ведомые на её страсть и дикое возбуждение, поцелуи; просто гасить восставшим мужчиной своё открывшееся побуждение в откровении; просто пропитаться им.       Его одеколоном на утро.       Хочется просто его. Безответственно и безоговорочно.       Прямо сейчас. В его комнате, за спиной у незнающих родителей. Они — друг для друга. Они — вот так. И неважно, как они посмотрят друг на друга, какими глазами в разрезе сияющих от их очарования/разочарования простыней на утро, в сонном непонимании и «обломе» их открывшихся ночных мечтаний (и не только ночных).       Только желать. Потому что больше — только восхищаться счастливой бытностью рядом с ним, в разрезе спешащих, но неутихомирившихся во имя двух бьющихся сердец, лет. ***       Утро отнюдь не задаётся. Они встречают его с неохотой в постели друг у друга. Нервно швыряются, разбрасываясь, вещами и спешат кричать друг на друга. А вернее, спешит она.       Такого поворота событий она точно не ожидала. Предугадывала, но не ожидала. Так скоро.       Многолетней дружбе был положен конец. Она так ему и сказала:       — Э-это ты во всём виноват! — собирая причёску, вторила она. — Как мы теперь дружить будем?.. ***       Тем временем, университетская элита в лице двух очаровательных девчонок, кто тоже вчера был на ночной вечеринке, обсуждали случившееся с позиции собственной оценки. Юлина лучшая подружка — Катерина — в эмоциях рассказала, что было, пока сама Юлька разбиралась с «очередным парнем»: отойдя в сторонку и выясняя с ним отношения прямо сквозь громкую музыку в сердцевине клуба.       — Так что, чем всё закончилось? — с нескрываемым интересом спрашивала она у Катьки, выведывая, как окончилось свидание двух «голубков», за которыми Юля со стороны наблюдала.       Как близкая подруга детства Лёши, девушка знала, какие проблемы он испытывает с Ксюшей: она пыталась собственноручно обратить на неё его внимание, ибо невооружённым взглядом видела, что он по ней «сох» — хотя и говорил, что по Юле, — но всё оказывалось бесполезно. Лёша свято верил в их с Мироновой дружбу и в свой вечный, поставленный «диагноз больного» из-за симпатии к Юльке... пока не случилось то, что должно было.       Ксюша и Лёша поговорили по душам, и от былой недосказанности и следа не осталось. Осталась только пелена разочарования и незнание, что делать дальше в жизни и с собой. От горя Лёша даже набухался (ну как, насколько он может — ибо никогда так конкретно не пил), да что там греха таить, и она — тоже (насколько вместила в себя пару нещадных, всё равно, для её организма, пьянящих на раз-два рюмок).       И пошли в пляс. Танцевать, «отрываясь», скорбя по своей ушедшей юности, когда они были в надёжных объятиях друг у друга и были ими защищены. А теперь — другая жизнь. Лёша знает, что симпатичен Ксюше, а она знает, что «шанса нет». Потому что он так и не разобрался со своей красноречивой душой и чувствами к Юлии. Так и распался их завсегдатый, завидный дуэт.       — Да ладно, ты ничего не знаешь? — «выпучила» на Юльку глаза та, изображая, словно и не она вчера видела подругу вдали от всей этой истории, не имеющей ни малейшего понятия о развернувшейся сцене. — Короче, сейчас расскажу. — пообещала она. — Там, в принципе, всё ясно, как белый день. — победно говорила Катерина. — Они вместе плясали в клубе, а потом проснулись вместе, на следующее утро. — со знанием дела довершила свидетельница вчерашнего «кошмара» двух ребят.       Кошмара для их нервной системы и состояния с учётом выпитого.       — Да ладно? — распахивая глазки и хлопая ресничками, восхитилась поражённая Юля. Системе разведки подруги можно было только позавидовать. И как она так быстро всё «унюхала»? Хотя, это всего лишь вопрос её авторитета. Немудрено. — Хотя, чего я удивляюсь. — опустилась на сидение в пустующей между лекциями аудитории она, рассуждая о том, как всё-таки хорошо, что этот союз сбылся.       — Ага, вот до чего алкоголь доводит. — та заключает.       — И старые чувства. — добавляет Юлёк.       — Ты что имеешь в виду? — удивляется на её реплику она.       — А разве не очевидно что ли? — ухмыляется, признавая следующее само собой разумеющимся, очевидным. — Она ему в клубе про расставание пела, ну, — уточняет, — под «Грустный дэнс» танцевала, а после клуба... ну, достаточно быстро, сама понимаешь. — видя на лице подруги всё ещё непонимание, она реабилитировалась. — Ну Ксюша, я же вижу, по Лёшеньке давно сохнет! — поясняет она. — А он, как дурак, за мной бегает. Я ему ничем ответить не могу, он мне — просто друг детства. А вот у этих двоих реальная химия. — правильно подмечает она, заговорщически произнося эту реплику и кивая. — Ну кто б ему ещё глаза открыл: так только алкоголь. — взмахнула волосами, откидывая их назад, победно расслабляясь, Юлёк. — Ну пойдём, на пару опоздаем. Если что, я тебе ещё в подробностях расскажу. — повела она её за ручку. ***       — Агапов, твою мать, что ты здесь делаешь? — орала, надевая второпях свои вещи, Ксюша. А именно, пытаясь засунуться в за ночь изрядно похудевшие (или она сноровку потеряла) джинсы. Сверля его взглядом.       Что вчера было?.. Так, стоп. Она ясно дала понять: всё, капут! Их отношениям, в первую очередь дружеским — негласное «прощай». Ведь она больше так не могла: не могла смотреть на него и страдать. Теперь, видно, придётся страдать ещё больше. Что ж теперь-то...       — Я... я что здесь делаю?! — нервно реагировал он, делая то же самое. Ловя на ходу помятые джинсы и втискиваясь в них, наконец, затем корпя над пряжкою ремня. Футболка валялась где-то по отдельности. Берёт её со спинки кровати и надевает, следуя взглядом за девушкой.       Теперь и его жизнь вдребезги разбита. Вся ночная уверенность прямиком разрушена, не давая удостовериться в верности принятого решения. Он ластился к ней, бесцельно утопая в омуте её бездонных глаз, которые могли подарить ему много смысла, но, что самое главное, — разбившуюся теперь на мелкие осколки надежду. Надежду подарить себя кому-то, стать кому-то нужным. Воцариться на полотне её жизни не незримым почти наблюдателем, который только и составляет, что десятую её судьбы своими советами, не более. И что теперь? Всё разрушается. Даже не начинаясь.       — Это ты во всём виноват! — сокрушается, хлопая себя руками по лицу. — Как мы теперь дружить будем? — упрямо твердит она, всё ещё не понимая, что ночью ему выкрикивала совсем другое.       Являя из него своего самого первого, единственного, одного. А сейчас так глупо готова разбросаться (как будто у неё их так много, ей-богу) дорогим человеком, послать его направо и налево своими заявлениями. Он-то, может, и уйдёт — только ей от этого нисколечко не легче. Она будет готова выть на весь белый свет, сочиться по холодной стене размякшим телом и плакать, плакать, вольно созерцая, как тот ушёл, красное пятно за собой не протерев. Не прозрев в ответ на её мечтания. Или, так или иначе, прозрев, но не желая её смущать своей любовью, коли ответной уверенности нет. Вот так.       — А я с тобой дружить не собираюсь. — решительно отсекает он, чем распаляет атмосферу, пуская в воздух нагревшийся пар, остывший с её последовавшим тому взглядом.       Не могла поверить: неужели всё не зря?..       Ну конечно! Вчера в клубе же уже всё сказал: с отношениями — покончено (с дружескими, само собой разумеется, но она пока этого не понимает).       Та неровно вздыхает, сокрушаясь, и ищет свои «тапочки» — так называет старую, но вполне удобную для танцевальных вечеров в клубе, обувь.       — Отлично. — оставляет его реплику без внимания, просто-напросто пуская всё на самотёк, не желая лишний раз в это во всё ввязываться, изображая из себя жертву любви. Лучше просто отдать это всё на созерцание Богам, больше в решении таких вопросов не участвуя. Слишком много воды с момента признания первых истинных чувств утекло — считает она.              Ну и что. Спасти любовь никогда не помеха. Сейчас увидите.       Теряется в бездонных мыслях; натыкается на найденные на полу туфли-лодочки, обувается, встаёт прямо перед ним. Тычет пальцем ему в грудь.       — Чтобы больше ничего такого не было, понятно? — свирепеет на глазах. Лучше не злить.       Имеет в виду прошедшую ночь. Не хочет танцевать на тех же, уже испробованных собственноручно граблях. Ещё не совсем понимая, как из сложившегося теперь «выпутываться»: не терять же теперь насовсем «своего» Алексея — на такое пока не готова (не станет готова никогда, по секрету говоря...). Но, отныне, между ними и прежнего общения не может быть — также думает.       Игнорирует её, зная одно железобетонное средство. Которое, пока она с ним, сработает наверняка.       — Не понятно. Извини. — в тишину роняет посложно, хрипотцой сражая. Влюбляя в себя ещё больше (вот негодник).       Пользуется моментом, когда она смотрит прямо ему в глаза из-под пелены драматизма, растерянности, не шевелясь; хватает её руки за запястья, резко в свои заключает — в цепкую, уверенную хватку, далее начиная неспешный поцелуй. Такой глубокий, чувственный. Возможно, последний.       Знает же, что ещё столько предстоит пережить прежде, чем эта железная леди сдастся. Поэтому пользуется, пока может, возможностью. Нельзя такое упускать. Иначе — точно сбежит. И ищи тогда, ещё больше себя в тоску вгоняя. И её поступка трусливого не прощая, время впустую теряя.       И она ему за это решение после огромное «спасибо» скажет.       Разрывая поцелуй, горько выдыхает, на выдохе произнося:       — Лёш... Ты что делаешь? Это тебе... кровь в голову ударила? Или ты ещё возбуждён? Ты что сейчас сделал? — всё больше нервничала она, места себе не находя в этом открытии.       — Считай, в любви признался. — пожал плечами, выдыхая, он.       Неужели сказал?.. Нет, так не может быть...       Так долго к этому шёл. Увидел её там, когда курил, выдыхая дым в прожжённый воздух, не желая эту девочку ни к кому отпускать — первый раз себя на мысли такой ловя, выпуская, бросая на землю сигарету; когда, после разговора душевного с ней, в осознании внезапном ожидающе смутился, позволяя наступить тому моменту, в котором ещё чего-нибудь «подкинет» им услужливо судьба (ох ты, ишь-какой!); когда, после ночи совместной, окончательно рассудок потерял и потерять главную причину свою этому уже считал просто недопустимым наказанием.       А сейчас стоял тут, «мялся», как неотёсанный балбес; придумывал, как сказать, что любит... А слова сами собой «полились»... И он не в силах был их остановить. Просто благодаря себя за смелость и судьбу (да в которой раз мы её упоминаем, но что поделать, если она такая всемогущая) — за этот шанс.       — Ты серьёзно? — широко раскрывая глаза и глядя на него полу-сонно, говорит она. Читая в его глазах улыбку и накопившееся волнение. — Лёш, мне надо подумать. — как же он, оказывается, любит, когда она называет его имя. Оставляет намёк на согласие.       — Только недолго. Я очень долго ждал. — умоляет, всё ещё глубоко смотря на неё, не отрывая взгляда.       — Ну, скорее я. — на улыбке роняет Ксю. Моля его лишь об одном: — Только, если я отвечу «да», не бросай меня завтра утром. — мольбой срывается, на него снизу вверх смотря, лбом в его бережно уткнувшись. Даже не ругая его.       — Что я буду делать в твоей постели завтра утром? — не церемонясь, спрашивает он, честно считая, что на сейчас у него никаких шансов, а за сердце девушки ещё придётся постоять. Но она отчего-то уже сдаётся. И как-то слишком легко даже было: напоить просто — да и всё. В этой комнате сейчас единство, гармонию восставшую, воспрявшую получать.       — Ты не обманывай себя. Ты всегда в ней будешь. — собирается с духом, отстраняясь. Подносит к воздуху указательный палец, давая понять, что их сладкая идиллия на время разорвана, а ей теперь пора.       Моментально отыскивает свою мятую футболку, протягивает через голову, норовит надеть куртку и, подхватив сумку тут, с полки при входе, убежать куда-нибудь. Куда — ему не известно. Не навсегда ли? Нет, идиотизм. Зачем тогда признавалась.       — Это же... — начал он, пытаясь установить статус их отношений. Не понимая пока что ровным счётом ничего. Хватая её, не отпуская, за руку. — Это «да»? — хочет услышать он.       — Лёш, отпусти: я только на улицу выйду, то-то и всего. Подышать хочу. — смягчилась она. Даже совсем тощее подобие улыбки проскользнуло на её лице. Совсем маленькое.       Сорвалась и убежала.       А он остался в мыслях тосковать. И ждать, когда она вернётся.       Голову в раздумьях на колени опуская, согнувшись в три погибели. ***       Возвращается. Вернулась.       Метнулся.       — В воздухе весной уже пахнет. — незатейливо заявила она, сбрасывая сумочку.       — Ты где гуляла? — сбивчиво спрашивает он, желая хоть что-нибудь узнать, коль не знает, о чём заговорить, как подобраться к ней. Как не взрастить вновь, при случае, не дай Бог, между ними ту дремучую стену, что была вот-вот когда-то. Ещё вчера.       Неужели время уже остановилось? Снизошло над ними.       — Всё хорошо, Лёш. Я собиралась с мыслями.       — И как, собралась? — выдавил он из глубины себя.       — Завтракать будешь? — вместо ответа переспросила она. — Я очень хочу кушать. И, может быть, остаться у тебя. Правда. — добавляет совсем тихо она, обводя пальцами узоры на его двери.       Облокотившись на дверную раму, смотрит в его глаза.       — Ты не шутишь? — не мог поверить он.       — Я слишком люблю тебя, Агапов, чтобы шутить. — призналась, получив первую его одобрительную, поплывшую улыбку, за которой ещё много чего последует, она. — Сделай мне чаю, пожалуйста. Мы ведь ещё оба не завтракали?       — Могу предложить в виде завтрака себя. — намекает он, пылкость на её щеках звенящих от наслаждения рождая.       — Тобой я и так вечно голодна. — в полутонах говорит она, забавляя парня и улыбку на его физиономии только распаляя. — А, всё-таки, что-нибудь съестное? Ну Агапов! — рассмеивается, когда он лезет обниматься к ней своими руками, заключающими в ничтожно смиренные объятия, словно всё так и надо, так и должно быть.       Слишком комфортно. Слишком горячо. Не надо. Ещё предстоит как-нибудь позавтракать. Оторвавшись друг от друга.       Такая странная бывает дружба.