Дневник и духи

Франция прекрасна в начале июня: теплое солнце бликами скользит по волнам Луары, на берегу зеленеют густые кроны деревьев, а в садах цветут розы, наполняя ароматом прозрачный воздух утра. Анна потягивается на мягких простынях цвета шампанского, жмурится от пробивающегося через плотные шторы солнечного луча, поправляет легкую пижаму с короткими шортиками и идет в ванную. Ольга уже встала — сидит на балконе в плетеном кресле с чашкой кофе. На ней белое платье-комбинация, на плечи брошен плед. Золотистые волосы еще в беспорядке; она выглядит сонной и немного печальной, наблюдая, как по зеркальной воде проплывает небольшая прогулочная лодка. — С добрым утром, — говорит Анна, касаясь ее губ. Она пахнет мятной пастой и едва уловимым вчерашним шлейфом духов. Ольга отвечает на поцелуй. — Отлично выглядишь, не то что я, — притворно жалуется Анна. — Не говори глупостей, — улыбается Ольга. Накануне было выпито, кажется, слишком много. Исаеву опять настигли воспоминания о прошлом. В спальне темно, горят несколько свечей в подсвечниках, пламя отражается в темном стекле винной бутылки. — Из-за меня ты чуть не погибла... — Хватит, Оль, — отвечает Анна, покрывая ее лицо влажными, нежными поцелуями, — Благодаря тебе я выжила. Ты привезла меня сюда, нашла лучших врачей. Ты оформила в больнице ложное свидетельство о смерти, чтобы Гром, Коган и полиция даже не думали искать меня. Ты заботилась обо мне, как мать... На этом слове Ольга начинает плакать. Анна корит себя и шепчет ласковое “тихо, милая моя, родная, солнышко”, снимает губами слезы, не давая им прочертить дорожки с ресницы к подбородку и упасть на шелковую ткань платья. — Он сказал, что моя мать никогда не любила меня, — шепчет Исаева. Анна знает историю про встречу с Коганом на кладбище, но понимает, что подруге надо выговориться не один раз. Рана, нанесенная в детстве самыми родными людьми, до сих пор иногда болит. — Лжец, жестокий лжец! Он клеветал на нее даже после ее смерти. Знаешь, что самое страшное? Что если бы не дневник мамы, я бы поверила ему... Дневник в красной обложке и тяжелый флакон в форме граната, украшенный золотом и рубинами — вот и всё, что осталось Ольге от матери. Она помнит, как Мария протянула ей эти духи со словами “держи, милая” прежде чем наклониться вниз, обнять и поцеловать в щеку. Парфюм стоил больше десяти тысяч долларов, но взрослая Ольга могла бы позволить себе хоть сотню таких. Однако она прикасалась к нему очень, очень редко. Не важно, что духи эти были когда-то подарены Коганом, что он всем своим пассиям дарил их, что у Марии была с ним сделка, а Ольга не была плодом любви. Важно лишь, что когда-то пальцы ее матери касались этого флакона, вынимали сверкающую драгоценными камнями пробку и наносили на запястья аромат. Больше у Ольги от нее ничего не осталось. Дневник появился позже. Исаев не знал, что она общалась с бабушкой по материнской линии. Хотя, как общалась? Когда Ольга нашла ее, та была уже разбита инсультами и едва ли способна вести беседу. Она забывала всё, что сказала или услышала всего лишь минуту назад. Но иногда, в редкие периоды просветления вдруг начинала вспоминать прошлое: какая была Маша в детстве, как она любила прогулки в парке, нарядные банты и большие красные шары на праздники. Ольга устроила ее в лучший пансионат для престарелых. Бабушки не стало в тот же день, когда хоронили отца... Она помнит, как вернулась с кладбища, разбитая разговором с Громом и Коганом, перебирала семейные фотографии и пыталась понять, способен ли был ее отец на любовь. На всех детских снимках она печальна. А вот фото ее отца, в лицо которого она никогда раньше пристально не вглядывалась. Он смотрит на нее мягко, уголки глаз опущены, рот тронут намеком на улыбку. Не тот холодный, суровый Виктор Исаев, которого ей чаще хотелось называть по имени-отчеству, чем “папой”. В знакомых фото она теперь видит что-то новое. Неужели правда... любил? Что же это за любовь, когда ты лишаешь ребенка матери? Что за любовь, когда женщина, давшая тебе желанное дитя, накладывает на себя руки? Ольга листает тяжелый красный блокнот, исписанный мелким почерком. Оформляя опеку над бабушкой и ее и переезд в Питер, Ольга нашла этот блокнот в ящике стола в старой обшарпанной квартире, где провела свои последние месяцы жизни Мария, потерявшая всё. Ольга читала дневник лишь один раз. Мария вела его урывками: первые листы были посвящены окончанию института, диплому и поискам работы. Затем долгий перерыв, и вот уже на страницах появляются имена Когана и Исаева. Потом опять перерыв. Дальше краткие заметки: рост и вес ребенка, когда и чем кормила, график развития. Иногда почерк становится неровным, почти нечитаемым: ненависть к мужу, горе, тревога за Ольгу, описание каких-то мелких бытовых ситуаций, без причины выведших Марию из себя. Снова перерыв. Потом названия таблеток, дозировки, побочные эффекты, контакты психиатра. Антидепрессанты, нейролептики, ноотропы. Проклятия в адрес Когана, Исаева, судебной системы. Прощальной записки там не было. Неизвестно, оставила ли ее Мария. Но именно после прочтения этого дневника в сердце Ольги появилась решимость отомстить. Ее желание исполнилось, но, кажется, вместе с отцом умерла и какая-то часть ее души. Она не чувствует ни триумфа, ни ненависти. Внутри растет понимание чудовищной ошибки, которую она совершила, и Ольга изо всех сил пытается закрыться, не допустить, чтобы это понимание из смутного ощущения стало осознанной мыслью, обрело слова и форму. Если это случится, боль просто разорвет ее. Звонит телефон. Каждую минуту Ольга ждет роковой звонок. Анна в больнице, при смерти. Железная бизнес-леди, Ольга не может найти смелость самой набрать номер, потому что боится услышать страшную весть. Сначала она понимает, что ей говорят «скончалась». Она уже видит петлю, подвешенную за перекладину турника в коридоре. Если Анны больше нет, то зачем Ольге жить? Для кого она остается в этом мире? Потом понимает, что ушла из жизни бабушка. Аморально, ужасно, гадко — но Ольга чувствует облегчение и радость. —… Анну прооперировали, состояние стабильно тяжелое, — говорит пожилой врач. — Стабильное, значит жить будет, — добавляет он. — Об огнестрельном ранении полиция составила протокол... — но Ольга не в состоянии слушать и запоминать его слова. Анна выглядит чудовищно бледной. На ее лице кислородная маска, рядом пищит монитор. Ольга осторожно касается ее руки. Кожа нежная на ощупь и почти прозрачная. “Я люблю тебя во все глаза, я хочу любить тебя руками...” — звучит в голове песня Сургановой. Эти воспоминания снова давят на неё сегодня ночью. “Мне жаль, мне так жаль...” — шепчет Исаева. — Я знаю, знаю, — говорит Анна. — Но что было, то прошло. Теперь мы живем в самой прекрасной стране на свете и я уже почти выучила этот чудесный язык с твоей помощью... Она проводит руками по нежному шелку платья, забирает из пальцев Ольги бокал вина, который та силится допить, и опрокидывает ее на кровать. Щекочет ноготком грудь сквозь тонкую ткань, целует припухшие от слез губы, скользит рукой под юбку и гладит нежную кожу живота. Ольга пытается отвечать ей, тоже тянет руки, но отдергивает. Анна знает, почему — боится нащупать шрам. Уже почти не болит, разве что фантомно. Пока красный, страшный, но со временем побелеет и будет похож на резиновую нашлепку на коже. Такова жизнь. Она — бывшая полицейская. У нее мог бы появиться этот шрам при любых других обстоятельствах, такая профессия. — Солнышко мое, перестань. Я здесь, я люблю тебя, а прошлое забудем, как страшный сон, — шепчет Анна. Пальцы оттягивают край белья и ласкают совершенно гладкую, бархатную кожу. Движутся ниже и ныряют в глубину, скользят по горячим губам, раздвигают лепестки. Подушечка указательного гладит клитор, и Ольга выгибается, выдыхая с тихим стоном. — Вот так, моя милая. Думай только о том, как тебе хорошо. Я с тобой. Ольга верит, по щекам катятся последние слезы, и она поднимается и пытается поцеловать Анну, но та, вскоре прервав поцелуй, возвращает ее на мягкие подушки и продолжает. Подол платья Исаевой поднят, два пальца Анны скрываются в глубине ее тела, а губы и язык ласково касаются чуть выше. Ольга стонет. Анна двигает рукой, уверенно, но осторожно потирая переднюю стенку изнутри, в том месте, где тело особо чувствительно. Она знает, что точка G — не миф, и знает как с ее помощью заставить Ольгу извиваться, тяжело дышать и сжимать ее плечи коленями. Одновременно с этим она целует, щекочет и посасывает. Сначала очень нежно, следя за реакцией; потом смелее. Ольга шепчет бессвязные слова, в которых угадывается “любимая, милая”. Анна погружает внутрь все четыре пальца сразу и снова приникает губами к розовому. Ольга вскрикивает высоко и дергается. Анна давит пальцами вверх, разводит их, немного поворачивает ладонь и Ольга сладко замирает натянутой струной. Мышцы сжимают пальцы Анны, она чувствует ими горячую пульсацию, от которой едва не кончает, даже не прикасаясь к себе. Обычно Ольга сразу перехватывает инициативу или они действуют в четыре руки, придумывая что-то новое. У них есть сатисфаеры и несколько игрушек. Но в этот раз Ольга слишком устала, обе выпили и Анне не хочется лишних телодвижений. Возбуждение мягко прошло, и намного приятнее сейчас прижаться в мягким губам Ольги, а потом засыпать, уткнувшись в ее плечо и слушая чуточку хриплое, хмельное дыхание. Новый день принесет новые впечатления, новые прикосновения и нежность. На балконе тепло и уютно. Плавно и тяжело несет свои воды Луара. Пахнет водой, скошенной травой и садовыми розами. У этой истории не должно было быть счастливого конца, но судьба дала им шанс, и каждый день теперь — как новая маленькая жизнь.