Когда гаснут фонари

Мазутный монстр навис над миром. Бесконечно огромный. Лишенный чувств и разума, просыпая на неровное бетонное поле города рыжеющий фонарями гудрон. Шум машин и какой-то стук то стихавший, то начинавшийся вновь, цоканье, лязг, тихий свист разносились между домами, и не ясно было, где именно искать их источник. Складывалось впечатление, что такового не было вовсе, а пестрые реки дорог и светлячки огней в коробках зданий являют собой единый живой организм. Тяжелый металлический скрежет расползся над ним, словно хтонический стон бездны над головой. Крошечная серая статуя медленно обернулась в сторону звука, где сам воздух, казалось, источал слабый янтарный свет. Ветер терзал скудную одежду и трепал пепельные перья, но давно онемевшая бледная плоть и лишенный обоняния нюх не ощущала ни холода, ни вытеснившего ночную свежесть запаха смога и гари. Ангел сидел на остывших металлических листах, которыми была выстлана покатая крыша здания. Он был еще совсем юн. Вернее сказать, его обрекли на вечную юность. Из слабо сомкнутого кулака на крышу опадала цепочка. Что заставило его преодолеть окоченение ведомых Зовом конечностей? Другой Зов. Слабый, ранее незнакомый и странно кольнувший сердце. Оттого, когда оборвался хрип в залитой белым, словно обескровленным, светом комнате и разрывающие душу рыдания вырвались из груди женщины, старый семейный медальон исчез со стола. Вой сирены скорой прорезал удушливую тяжесть комнатного воздуха в унисон новому стону. Иногда несколько минут решают многое. Спустя секунду, следом за медальоном покинул комнату и свет человека, кажется, девушки, застывшей на кровати, бледной, как ангел. Он слишком поздно понял, что вместо кристалла поднес к еще теплой груди что-то округлое и металлическое. Но Зов уже увлекал его за собой, неумолимый, все нарастающий. Ангел был не в силах противиться ему. Стеклянная клетка впервые оказалась пуста. Они собирали энергию в одну точку, всеми силами во имя безликого божества не давая ей обратиться в хаос, равномерно рассеявшись по вселенной. Несомненно, это было важной работой, но вряд ли, лишившись чувств, хоть один из рабов смерти мог оценить значимость своей невольной жертвы. Поэтому сейчас уже закончивший свою смену ангел не спешил возвращаться к Истоку. В первый раз за многие годы его взгляд вновь был прикован к небу, не находя знакомого блеска звезд, беспорядочно блуждая по нему. Густые брови сдвинулись над чуть прищуренными черными глазами. Сложно было сказать, читается в них слабое любопытство или это старая привычка ненадолго оживила обычно бессмысленный и пустой взгляд. Чем дольше он всматривался во тьму, тем сильнее сжимал в ладони медальон, и тем четче ощущал, как тот зовет его. Зов жизни пробуждал нечто давно забытое, заставляя тревогу бушевать все сильнее в темнице тела, скованного проклятьем его госпожи. Ангел поднял и раскрыл ладонь с медальоном. Медная раковина мутно отражала нефтяное небо и теплый свет улиц. Он с давно забытым чувством предвкушения и трепета откинул крышку. Под ней оказалось пустой отсек для фотографии и свежий, будто бы только что сорванный, огненно рыжий цветок. Лилия диаметром не больше фаланги. Бережно уложив ее на ладонь, он завороженно погладил ее шершавые лепестки, не замечая, как губы сами собой расползаются в глуповатой улыбке. Лепестки были… теплые? Как в тот жаркий летний день, когда она была сорвана с изнеженной солнцем земли. И хотя промозглый ветер, казалось бы, должен был лишить все вокруг остатков тепла, лилия с прежней силой грела руки. Ангел вдруг почувствовал, как холод прочерчивает полосу по щекам и, согнувшись, прижал сложенную лодочкой ладонь к груди. Что-то, так долго стучавшееся в душу, наконец, сломало толстые стены, за которыми она все это время была заперта. Сердце дрогнуло, волна тоски и мимолетной радости прокатилась по нему, и нежный румянец выступил под поблескивавшими на щеках следами слез. Колкий морозный воздух ласковым фимиамом заполнил легкие. Сердце билось все уверенней, чаще судорожно вздымалась грудь от жадных вдохов. Свет смазался и перемешался в линзах слез, подрагивая как пламя тысяч свечей. Ангел упал на спину, смеясь и продолжая вздрагивать от редких всхлипов. Купол неба стал казаться ему ниже и тесней… *** Где-то сгущается тьма, когда бы вы об этом ни подумали. Помните об этом всегда, если можете. Пламя тысяч свечей не могло отогнать нависшую над ним жуткую тьму. Он чувствовал, как монстр-ночь подбирается к нему, где-то там, где он не может увидеть его бесконечно огромный бесформенный силуэт. Там обрывалось все. Тупик. Между исполинских колонн храма, под расписным сводом высокого купола затаилась бездна, выжидая. Два часа назад адская не стихающая боль заставляла его лежать, стиснув зубы, уставившись в одну точку где-то над грязными простынями между двумя десятками раненых, боясь перевести взгляд. Тогда он еще думал о том, что не в силах теперь помочь тем, кто остался снаружи, отстоять правду, дом, близких. Он винил себя в слабости, когда отвлекался от немой молитвы богу, судьбе, дьяволу, чтобы больше не чувствовать ничего хотя бы пару секунд. Спустя час он почти перестал различать звук торопливых шагов мельтешащей по залу санитарки. Одной на всех нуждавшихся в помощи. В какой-то мере это даже успокоило его. Постепенно накатывающий от растущей усталости после долгой борьбы сон притуплял боль и глушил навязчивые мысли, оставляя лишь смутные ощущения. Бездна медленно тянула к нему свои тонкие щупальца, отрывая от мира. Он чувствовал это, и от ужаса и отчаянья хотел закричать, сбежать отсюда, но парализующий яд пустоты уже разлился по венам. Все ощущение свелось от мыслей о мрачном лесе и оттесняющей фронт к востоку заразе сначала к теряющимся во мгле стенам храма, а затем подстилке и слабеющему телу, пока все вокруг не стихло и не сжалось в одну крохотную точку. Последним скорее даже чувством чем мыслью было внезапное осознание факта, который показался бы любому другому человеку в любое другое время совершенно незначительным и странным: в этой точке, где маслянистая жидкость словно наполнила ноздри и горло юноши, не давая вдохнуть, всё пахло нефтью… *** Ангел застыл, успокоившись. Когда на удивление яркое видение отступило, он вдруг почувствовал себя ужасно одиноко и паршиво. Сев, он вновь уставился на город. Сколько времени прошло с тех пор? Это воспоминание проступило первым из-под толстого слоя пыли, скопившейся в его сознании. Ее блеклая масса склеилась из сотен тысяч воспоминаний о сотнях тысяч людей, которых он одним касанием уводил вслед за собой – невозвратно в вечную пустоту. Прошлое казалось кошмарным сном, чем-то нереальным, как будто это был не он, что, впрочем, было по большей части правдой. Черное-черное небо… Неужели звезды действительно погасли в ту ночь несколько десятков лет назад? Его посетила мысль, радостью новой надежды разогнавшая сгущавшуюся в нем тень: разве он мог когда-нибудь подумать, что победит смерть? Что сама неотвратимость, спустя многие годы за чертой, отступит, совершив поистине невероятное, там где, казалось бы, нет и не может быть надежды, где его душа вдруг воскресла из пустоты. Он пару раз прокрутил эту мысль в голове. Ангелу казалось, что он знает, что делать. Уверенно поднявшись на ноги, он расправил крылья и, оторвавшись от крыши, серой тенью помчался над лабиринтом из домов и улиц. Огни под ним с каждым новым взмахом гасли сотнями. Мрак с неба стекал на землю, просачиваясь в квартиры и узкие подворотни. Едкая пелена электрического света растворялась, давая ночи успокаивающе-мягко подкрасться к запертым в коробках-зданиях измотанным людям и показать то, что крылось все это время за плотным одеялом искусственного дня. Мазутный монстр исчез. На сцене купола выступили, безмятежно глядя на город, белые искры звезд. Было сложно различить, где кончается земля и начинается небо. Заточенные в тесные проходы и комнаты люди стали забывать как огромен мир, спрятанные от него, уже не верили в звезды. Когда последний фонарь в городе погас, оставив равнодушное свечение только в редких окнах далеких больниц, ангел остановился на одной из крыш и с замиранием духа обвел взглядом дружное семейство звезд. Они были как старые приятели для него – единственного, кто понимал тяжесть оков их нескоротечности в изменчивом мире. С тех пор как он пересек черту, его собственные были намного тяжелее. Пространство над кварталом наполнилось тревожным предчувствием. Смутное сомнение забралось в голову Ангела, но прежде чем успел осмыслить его, он заметил девочку, стоящую на краю крыши. Она застыла, обратив лицо к небу. Видимо, резкое исчезновение света застало ее здесь. В считаные секунды ангел оказался рядом. В щелочках глаз подрагивали отражения звезд, ее волосы были собраны слегка небрежно и жестокий ветер успел знатно растрепать их. Хрупкие руки высовывались из мешковатых рукавов толстовки, разлинованные тонкими темно-коричневыми полосами. В ее лице читались удивление и страх. Фигура в темной мантии с белой маской, заменяющей лицо, возникла на границе видимости и неспешно, но целеустремленно начала приближаться к ангелу. Он знал кто это и что тот, кто выбрал его для службы, не обрадуется нарушению порядка вещей и столь дерзкому вызову, брошенному самой смерти. Ангел увидел нечто такое в завороженном взгляде девочки, что заставило его понять – кое-что значимое почти зародилось в ее сознании. Он вновь посмотрел на приближающийся силуэт, затем на огненный цветок и прижал его к груди. Призрачное сердце затрепетало. Его память и самое важное, что ему удалось понять, постепенно утекали. Образ юноши виднелся все четче. Девочка вздрогнула и отшатнулась, когда увидела незнакомца с серыми крыльями. - Не бойся меня. - Кто ты такой? Ты… Ты - посланник Бога? - Нет! Что ты, - он слабо усмехнулся, - Честно говоря, не думаю, что он есть. Я Гриша Сёмин. Но лучше просто Гриня. - Что ты здесь делаешь?.. – было видно, что она с трудом выдавливает из себя слова, но уже с куда меньшим недоверием и опаской смотрит на него, подходя на пол шага ближе. - Спасаю нас от вечности. Рука с цветком легла на ее правое плечо. Силуэт Грини постепенно обращался в прах и таял, развеиваемый ветром. Отдавая свой свет, он не сомневался в том, что она увидит и поймет простую истину, которую он так и не успел осознать в свое время. И она ни за что не забудет, даже когда через минуту ток вновь побежит по тонким венам города. Где-то сияли звезды, когда бы вы об этом ни подумали. Помните об этом всегда, если можете. Это очень важно.