Цзяны из Пристани Лотоса

Цзяны из Пристани Лотоса Облачные Глубины были такими же, как всегда. Наверное, подумал Вэй Ин, если пересчитать все цветы на сливах и вишнях, их окажется ровно столько же, сколько и прошлой, и позапрошлой, и тысячу лет назад отцветшей весной. Менялось разве что число правил на отвесной скале, но и в этом Вэй Ин чувствовал свойственное клану Лань постоянство. Правил становилось только больше. Лань Сичэнь встречал их у ворот, и Вэй Ину он показался похудевшим и словно бы побледневшим — не лицом, конечно, оно и раньше было как белый нефрит. Но ныне добросердечное спокойствие и приязнь, которые так располагали к главе Лань, были не светом солнца, а бледным сиянием луны. И все равно Лань Сичэнь улыбался и даже искренне. — Брат, — сказал он. — Молодой господин Вэй. — Мы вернулись, — откликнулся Лань Чжань, делая шаг вперед, чтобы быть впереди Вэй Ина. Они не знали, как примут их в Облачных Глубинах, и Лань Чжаня это волновало особенно. Кажется, он тянул с возвращением и поэтому тоже. Лань Сичэнь кивнул и отступил, словно приглашая их пройти дальше, к белеющим среди весенней зеленой дымки зданиям. Вэй Ин чувствовал чужие взгляды, кто-то даже вышел на деревянную галерею, глядя на новоприбывших, но к ним никто не подходил. Хотя у клана Лань, пожалуй, по-другому не бывает. Это не Пристань, где никто не стеснялся глазеть или шумно приветствовать вернувшихся. Хотя кто знает, как там теперь?.. Вэй Ин тряхнул головой и оглянулся, ища взглядом А-Юаня или Лань Цзиньи. Ни одного знакомого лица он не увидел, разве что юноша с лентой без облаков вежливо, но издалека поклонился. Вэй Ин не помнил его имени, кажется, он был с ними в городе И или, может, потом, в деревне с несчастным призраком? — Дядя будет доволен, — сказал между тем Лань Сичэнь, неторопливо ступая по засыпанной мелкой галькой дорожке. В Пристани Лотоса ходили по дощатым настилам или утоптанной до твердости камня земле, а в Глубинах использовали каменное крошево, благо, среди гор недостатка в нем не было. — Он скучал, пусть и не признается. Лань Чжань чуть нахмурился, словно это был упрек. Но Лань Сичэнь вряд ли имел в виду какую-то обиду: его слова были легки, а взгляд ясен. — Старший брат покинул уединение, — сказал Лань Чжань, и в голосе его читалась почти не слышная для других неуверенность. Вэй Ин уже научился узнавать в нем оттенки, а Лань Сичэнь умел всегда. — Я рад. — Я провел достаточно времени наедине с собой. Больше не нужно. Странный ответ, подумал Вэй Ин, но все же промолчал. Он-то неуверенности не скрывал — в Облачных Глубинах вряд ли его считали кем-то другим, нежели чужаком. — Хорошо. — Лань Чжань даже коснулся кончиками пальцев рукава брата. — Я хотел бы поговорить. Лань Сичэнь снова улыбнулся, и в этом было достаточно тепла, чтобы Вэй Ин почувствовал облегчение. Ох, Лань Чжаню стоило вернуться раньше, но их путешествие... Они оба были слишком полны друг другом, чтобы отказаться от него. Только вдвоем, без прошлого и мыслей о будущем. Бесконечные дороги, городки и деревни, названий которых они даже не знали. Сладкое вино для Вэй Ина, благоухающий чай для Лань Чжаня, ночи и дни для обоих. Они не в силах были разделить свое счастье с миром — оно было только для них. А мир, конечно же, оставался прежним, волнуясь о своем. В покоях, где обычно Лань Сичэнь занимался делами и принимал посетителей, было прохладно и привычно пахло тонкими благовониями. — Вы вернулись… — Лань Сичэнь запнулся, бросив короткий взгляд на Вэй Ина, и чуть нахмурился. — Цзэу-цзюнь может быть уверен, мы тут потому, что Лань Чжань всегда помнит о доме, а я всегда там, где Лань Чжань, — сказал Вэй Ин, стараясь не улыбнуться слишком широко. Лань Чжань не требовал от него обещаний, но он сам не хотел доставлять ему неприятностей с семьей и кланом. — В этом я не могу усомниться. — Улыбка Лань Сичэня стала шире, но в ней читалась лишь вежливость. — Свадьба главы Цзян совсем скоро, я решил, что… Вы не знали? Вэй Ин, едва не вскочивший с места, сел ровнее и сжал ладони на коленях. И с чего он так разволновался?.. — Неужели Цзян Чэн нашел деву себе по нраву? Скромную, тихую, красивую без белил и румян? Лань Сичэнь посмотрел на него странно — не то с укоризной, не то с сочувственным пониманием, Вэй Ин не угадал мимолетное выражение на его лице. С Лань Чжанем было проще. — Думаю, молодая госпожа Ся обладает всеми добродетелями, которые искал глава Цзян. Клан Ся уважаем, должно быть, молодой господин Вэй слышал о нем? Вэй Ин попытался вспомнить соседей Юньмэн Цзян, близких и дальних, но никаких Ся среди них не было. Неужели угрюмому Цзян Чэну пришлось искать жену в других провинциях? — Нынешний глава Мэйшань Юй женат на госпоже из клана Ся, — сказал Лань Чжань, помогая даже в этом. Вэй Ина как озарило — точно, довольно большой и богатый орден, их земли граничили с Мэйшанем. — Цзян Ваньинь придерживается традиций. Слова Лань Чжаня могли бы сойти за язвительность, и Вэй Ин бы развеселился — тот редко позволял себе такое — не будь все так неправильно. Цзян Чэн женится, в Пристани Лотосов будет свадьба, жизнь идет своим чередом, своя — у него, своя — у Вэй Ина. Лань Сичэнь ничего не сказал о приглашении, значит, их не приглашали. Смешно было бы ждать такого. И глупо — огорчаться. — Дядя уже приготовил дары. — Лань Сичэнь, взяв в руки чашку, задумчиво смотрел на распускавшиеся в чае лепестки. — Мы отбываем через три дня. — Так скоро? — спросил Вэй Ин, не сдержав удивления. — Я слышал, что Цзян Чэн был в уединении… тоже. Слухи ходили разные, но они с Лань Чжанем нарочно их избегали. Важные новости их бы не миновали, как бы далеко они не ушли — сначала на запад, потом на юг. Вэй Ин не верил, что Цзян Чэн долго бы продержался в затворе. Сам он чувствовал лишь облегчение после того, как старые тайны вскрылись гнойными ранами. Будто освободился — и это было так много! — Был, — сказал Лань Сичэнь, снова не глядя на него. — Но покинул его довольно скоро: в Ланьлин Цзинь наступили смутные времена. Цзинь Лин? С ним все было хорошо, если праздные разговоры и слухи не врали. И выглядел он бодрым и уверенным, когда они его встретили, даже чрезмерно бодрым! Вэй Ин тогда уверился, что в каком бы уединении Цзян Чэн ни был, в делах Цзинь Лина оно не помеха. А сейчас Лань Сичэнь почти прямо говорил, что сын сестры не справлялся один и нужно было, чтобы Цзян Чэн вмешался не только советом… Вэй Ин беспокойно сжал губы. — Ныне все благополучно. — Лань Сичэнь поставил чашку, выпрямляясь еще ровнее. — И я рад за главу Цзян. Мне следует брать с него пример хотя бы в этом. Лань Чжань недовольно прикрыл глаза — полуопущенные веки придавали ему недоступный, божественно-отстраненный вид, который Вэй Ин не любил. — Старший брат не должен, — сказал он, не договорив важное. Они все трое понимали чувства друг друга. — Я знаю о вашем с главой Цзян… взаимном недружелюбии. — Лань Сичэнь едва слышно вздохнул. — Но прошу Ванцзи помнить о сдержанности. Юньмэн Цзян — не враги нашему ордену. И глава Цзян мне не враг. Вэй Ин хотел было сказать, что и ему тоже, но вряд ли это было уместно. — Жаль, что я не увижу его свадьбу, — сказал он вместо этого. Тоже зря, судя по острому взгляду Лань Чжаня. — Я бы попросил Цзэу-цзюня передать мои пожелания счастья, но, пожалуй, не буду ставить ни его, ни главу Цзян в неудобное положение. — Вэй Ин… Лань Сичэнь не дал договорить Лань Чжаню. — Хорошо, что молодой господин Вэй это понимает. Кое-что в Облачных Глубинах поменялось, и дело было не только в холодности, которая овладела их главой. В конце концов, от любого холода Вэй Ина спасли бы объятия Лань Чжаня. Им надо было вернуться раньше. Или не возвращаться вовсе. Цзян Чэн постоял на берегу, глядя, как солнце закатывается за пологие холмы. Вода в реке и небо сияли одним цветом, мир окрасился алым и розовым, и пока не видно было огней, которые зажигают в Пристани Лотоса в подступающих сумерках. Станет немного темнее, и эти огни золотом рассыпятся там, где холмы встречаются с водой. Возвращаться Цзян Чэн не спешил. Все происходило слишком быстро, и даже зная о правильности решения — о правильности выбора! — он словно не успевал за меняющейся жизнью. В Пристани алого стало больше, чем пурпурного, в привычной суете появилось смущающее, полное ожиданий и предвкушений волнение, гости стали прибывать раньше, чем следовало бы, и все это делало его дом душным и чужим. Цзян Чэн утешал себя тем, что все это пройдет и довольно скоро, нужно просто потерпеть. День. Второй. Третий и четвертый — когда уедут самые отчаянные гости. Потом начнется новая жизнь, в которой будет госпожа Цзян, ожившее западное крыло, много лет ждавшее своей обитательницы, и что-то еще. Неизвестность. Больше всего Цзян Чэн не любил неизвестность. Разумнее было бы вернуться в Пристань, разрешить все неотложные дела — его наверняка ждут, и управляющий, и первый ученик, и главная кухарка, и сваха, и небеса знают кто еще! — а потом лечь спать. Или закрыться в покоях и медитировать — последние дни его мучила бессонница, и даже отвары не помогали. Ци текла по телу ровно, причина была не в ней. Лекарь раздраженно бубнил, что глава слишком много думает и не о том. Цзян Чэн был с ним согласен, но вслух, конечно, этого не сказал. Сделал, как в детстве, — сбежал от тревог на дальний берег озера и жалел лишь о том, что не прихватил с собой вина. Ся Цзиннинь наливала ему нежное сливовое вино, когда они вдвоем сидели в беседке, — сад в резиденции клана Ся был старым и красивым, кажется, даже их большой дом нарочно оставляли без ярких украшений и красок, оттеняя цветущую роскошь цветов. Она была достойна своего клана и предпочитала подчеркивать красоту лица и рук однотонной, простой одеждой. На белом лбу был нарисован изящный цветок, он так и притягивал взгляд. Его будущая жена не была чрезмерно юна или утомительно наивна. Цзян Чэн выбрал ее, когда она, улыбаясь, налила вина и себе. И все же — эта женщина пока была далека. Приятна, хороша, красива, но незнакома. Он имел право на тревогу. Ветра не было, и озеро казалось застывшим, словно скованным льдом. Такое случалось каждую десятую или одиннадцатую зиму и становилось праздником для учеников всех возрастов. Цзян Чэну было лет десять, когда он увидел замершее озеро, и мама целых три дня смотрела сквозь пальцы, как вместо тренировок они низко летали над припорошенной снегом гладью, пытаясь вывести иероглифы своего имени, а потом и вовсе каких-то глупостей. Кто-то свалился с ученического меча, пробив тонкий лед, его вытягивали тогда в десять рук. Вэй Усянь всем врал, что видел как подо льдом расцветали лотосы будто наступило лето, и все, конечно же, полетели их искать, и громко-недоверчивый Цзян Чэн тоже… В последние дни в голову лезли нелепые, давно заслужившие забвения воспоминания. И до зимы еще очень далеко. Цзян Чэн решительно скинул сапоги и начал распутывать пояс. Хорошо, что сегодня он не надел наручи, словно знал, что захочется искупаться. Он был прирожденным пловцом, как почти все в окрестностях Пристани Лотоса, но плавал всегда в одиночестве. Шрам на груди был той отметиной, которую он без нужды никому не собирался показывать, а в одежде на местных озерах плавают только женщины. Вода была прохладной, Цзян Чэн любил более теплую, но нельзя требовать от весны чрезмерного. Она и так старается — на его свадьбе цветущие белым деревья оттенят алый шелк, а от холодного еще озера будет пахнуть свежестью. Мысли о свадьбе, от которых едва-едва удалось избавиться, снова пробудили тревогу, и Цзян Чэн, недовольно цокнув, быстро зашагал вглубь, пока вода не оказалась ему по пояс. Скоро стало хорошо. Цзян Чэн с силой загребал маслянисто-тяжелую воду и нырял в черную, устрашающую глубину. Он уже возвращался к берегу, когда услышал певучее: — Молодой господин так быстр, что не угнаться. И смех — игривый, женский. Она была милой, даже красивой — хотя в вечернем сумраке легко быть красивой. Волосы сливались с темнотой воды, а кожа казалось светлой. Цзян Чэн сжал руку, чувствуя, как от Цзыдяня идет тепло. — Я тебя не заметил, — сказал он хрипло. После воды и долгого молчания голос был пугающе надтреснут, но девушка не испугалась. — Я заметила молодого господина и любовалась. — Она словно не ведала стыда. — А господин так задумчив, что не увидел меня в темноте и не услышал в плеске воды. Она словно его укоряла, и Цзян Чэн даже не нашелся, что сказать. — Вы прибыли на свадьбу? — спросила бесстыдница и подплыла чуть ближе. Для Цзян Чэна тут было неглубоко, он стоял на песчаном дне озера, а девушка, кажется, была мала ростом, но так же бесстрашна, как бесстыдна. Надо было сразу поставить ее на место, но Цзян Чэн просто кивнул — с небрежностью, которая должна была отбить у нее охоту продолжать разговор. — В деревне только о ней и болтают. Девушка тихо засмеялась и оказалась еще ближе, Цзян Чэн даже не заметил, как. Его холодность ее не отпугнула. Он уже и забыл, когда бы его так, совсем не боялись. А деревня действительно была недалеко, надо было уйти хотя бы за отмель. Местные прачки, насколько он помнил, облюбовали ее уже давно, а вслед за ними — охочие до людей гули. Пару раз приходилось посылать сюда учеников, чтобы переловить наглую нечисть. Но для прачек было уже поздновато. — Молодой господин молчит, — усмехнулась бесстыжая и в один гребок оказалась так близко, что Цзян Чэн увидел — белое под водой было ее телом, а не нижними одеждами. — Я ему докучаю? — Да, — сказал Цзян Чэн, отворачиваясь. От того, что рядом была обнаженная — ничего, кроме воды и волос! — женщина, и он сам был гол, ему стало не по себе, а кровь побежала быстрее, горячо разливаясь в груди. Даже раздраженное «да» прозвучало не так высокомерно и зло, чем должно было бы. — Какая неловкость! — воскликнула бесстыдница с преувеличенным отчаянием, и прикрыла смеющийся рот локтем, словно бы на ней была одежда с рукавами. — Ты… — начал было Цзян Чэн, но это было все, что он успел сказать — в плечи ударили прохладные руки, а чужое лицо оказалось совсем рядом. Губы у девушки были мягкие и сладкие, он никогда не целовал таких сладких… — Непозволительно… — снова начал он, но на этот раз не договорил только по своей вине. Засмотрелся на маленькие, острые груди, почти касавшиеся его кожи. В голове зашумело, а девушка перестала смеяться, глянула снизу вверх — и в черных глазах словно засияли звезды. Цзян Чэн подчинился, когда она толкнула его к берегу, послушно лег на мягкий песок и, не отрывая взгляда от ее лица, сам потянулся за поцелуем. Было хорошо так, как никогда раньше, ничего не сковывало его желания: мыслей в голове не было, рассудок замолчал, сожженный ласками и стонами. Он не чувствовал холодного, грубого песка, не замечал некрасивых, в иное время показавшихся бы вульгарными движений, громкие стоны не резали слух. Ни с кем он не знал такой страсти. В темноте и с расплывчатым, затуманенным зрением девушка выглядела божественно красивой, и Цзян Чэн почти не сдерживал силы, притягивая ее к себе, стискивая ее бедра, когда она оседлала его, выгибаясь всем тонким, сияющим телом. Она будто не осознавала его грубости — или ей нравилось. Ее руки гладили его лицо и шею, длинные ногти царапали плечи, в какой-то момент померещилось, что эти ногти алые, словно она окунула их в кровь… Пик удовольствия накрыл его темнотой. Наверное, он в самом деле потерял сознание — недолго, очнувшись, он все еще чувствовал тепло ее тела. Но девушки не было. Цзян Чэн хрипло вздохнул, подавив желание глупо, изумленно рассмеяться, и приподнялся на локтях, оглядываясь. Он был совершенно один, и даже ее следов невозможно было бы найти на песке. Ночь вдруг показалась зловещей, сердце забилось от охватившего чувства опасности, даже волоски на руках стали дыбом. Кроваво-красные ногти, одинокая красавица… — Твою мать! Цзян Чэна словно водой окатило — отрезвляюще ледяной. Теперь он явно почувствовал темные, тяжелые миазмы темной ци, словно их больше ничего не сдерживало. Но тварь точно не была мертвой, он бы понял. Мертвечину не спрячешь. Быстро одевшись, Цзян Чэн ударил несколько раз Цзыдянем по воде и прибрежным зарослям, но ничего не переменилось — все было тихо, разве что пара птиц с истошным карканьем сорвалась в небо и темная ци над берегом развеялась почти полностью. Оставалось надеяться, что эта глупость не обойдется ему слишком дорого. Приготовленные заранее покои в дальнем восточном крыле не понадобились: Ся Цзиннинь так и осталась жить в соседних с Цзян Чэном комнатах, и с каждым днем ему нравилось это все больше. Нравилось настолько, что он даже ночевал у нее — вместе с ней. Раньше он всегда спал один, раздражаясь от одной только мысли, что кто-то будет лежать и ворочаться рядом. Ся Цзиннинь лежала, забрасывала на него ногу, придавливала волосы, но Цзян Чэн засыпал с ней быстрее, чем один. И ему было хорошо, когда к нему прижималась ее теплое тело. Ся Цзиннинь даже пахла успокаивающе, и очень тихо дышала во сне. Она была лучше одиночества. Цзян Чэну очень нравилось быть женатым. Первый месяц, полный опасений и неудобства, истаял, как и воспоминания о растянувшейся на дни, выматывающей свадьбе. Хуже всего было в тот момент, когда он снимал вуаль со склоненной головы Ся Цзиннинь и вдруг, словно алый шелк навеял, перед глазами мелькнули смеющееся лицо и кровавые ногти той, с озера... Кем бы ни была озерная тварь, проклятия на нем она не оставила. Вернувшись, Цзян Чэн проверил все — и течение ци, и целостность тела, даже позвал старого лекаря, который только покачал головой, слушая его пульс. Ничего не было затронуто, разве что лекарь велел не пить больше вина, зато прислал с мальчишкой-подмастерьем отвар, так и не сказав с чем. То ли от отвара, то ли из-за усталости Цзян Чэн проспал всю ночь глухим, тяжелым сном, а наутро проснулся удивительно отдохнувшим. Не стоит о ней и думать, решил он, пока слуги расправляли на нем свадебные одеяния. Цзян Чэн многое понял в уединении. Например, нельзя жалеть о том, что сделал. Можешь — исправь ошибки, если есть что исправлять. Прошлое не должно мешать жить. Ему давно стоило укрыться от мира и просто помедитировать, пропуская через себя боль — и отпуская ее. Наверное, он не стал намного приятнее в общении и нрав его не исправился, но Ся Цзиннинь не выражала недовольства и даже сама тянула его в свою спальню и на прогулки. Ради нее он готов был любоваться лотосами вместо неотложных — как оказалось, вполне терпящих — дел. Это было… умиротворяюще. В один из знойных поздних вечеров Цзян Чэн вдруг обнаружил, что сам разыскивает жену, потому что привык и к ней, и к лотосам, и неторопливым разговорам в беседке над озером. Служанки, когда были нужны, исчезали, будто их сожрали гули, и Цзян Чэн, раздраженно топая по деревянным мосткам, пошел к Старым дворам — тем, что остались еще от старой Пристани, он так и не решился их разрушить. Потрепанные временем и не одним сражением здания скрывались за разросшимися ивами, и иногда, оказавшись за их завесой, Цзян Чэн представлял что ничего не поменялось. Глупо, он поэтому и избегал Старых дворов. Сейчас за ивами было шумно и упасть в воспоминания Цзян Чэн не смог бы, даже если бы захотел. Пропавшие было служанки носились с корзинами и коробками, а Ся Цзиннинь смотрела на них, уперев руки в бока, и кивала Лю Баинь, что-то ей говорившей. Все выглядели занятыми делом, и Цзян Чэн остановился, чувствуя себя то ли неуместным, то ли брошенным. — Ваньинь! Ся Цзиннинь улыбнулась ему и махнула рукой, отпуская поклонившуюся Лю Баинь. — Я не думала, что уже так поздно. — В ее голосе не было вины, только легкое, смешливое удивление. — Неужели сегодня не мне пришлось отрывать тебя от дел? Она положила руку на его запястье, подойдя куда ближе, чем было бы прилично, и Цзян Чэн забыл недавнее раздражение. С Ся Цзиннинь трудно было думать о плохом. — Что ты тут затеяла? — спросил он, перехватывая ее руку и сжимая в ладони. В темноте это было гораздо проще или, возможно, он стал чувствовать себя свободнее — Цзян Чэн пока не понимал. Но раньше он бы никогда так не сделал. У нее были тонкие, теплые пальцы и гладкая кожа. — Сушили книги. Лю Баинь сказала, что ими давно не занимались. Библиотека Пристани Лотоса располагалась на сухом насыпном холме подальше от озера и следили за ней тщательно — талисманы обновляли каждый лунный месяц, не позволяя влажному воздуху и насекомым добраться до свитков и книг. В Старых дворах оставалось то, что ценности не представляло, и Цзян Чэн сам не помнил, что было свалено в огромных сундуках и шкафах. — Лю Баинь могла бы заняться этим сама, — сказал Цзян Чэн, хотя и сам понимал — время, когда всеми «женскими» делами в Пристани занималась старая управляющая, прошло. Та давно просилась уйти. Ее внуки уже были взрослыми адептами — в такие лета пора уже искать безмятежности и совершенствоваться, не отвлекаясь на огромную, шумную Пристань. Да и вряд ли бы Ся Цзиннинь допустила, чтобы другая женщина хозяйничала в ее владениях. Она была тихой, но не слабой. Иначе Цзян Чэну не пришлось бы подписывать договор о том, что он не возьмет наложниц — вернее, возьмет, если только ей не удастся родить. — Я нашла несколько романов, которые давно хотела прочитать, — сказала Ся Цзиннинь, не отвечая на его ворчание. — Очень удачно. И за день почти все успели, завтра только все разложим по местам. — Если что-то нужно… — начал было Цзян Чэн и замолк: денег он не жалел, Ся Цзиннинь могла взять столько, сколько хотела, хоть заново отстроить и забить Дворы книгами. Слуги ее слушались беспрекословно, адепты повиновались. Пристань какое-то время присматривалась к новой госпоже, но потом признала — все, от едва умеющих правильно держать деревянные мечи пятилеток до Лю Баинь и его собственного старшего адепта. Кажется, все облегченно вздохнули, когда поняли, что главе нравится его жена. Ся Цзиннинь была той, в ком Пристань Лотоса нуждалась. — Что может быть нужно этой усталой госпоже? — спросила, смеясь, Ся Цзиннинь и несильно потянула его за руку. — Разве что посидеть в беседке со своим мужем, жалуясь на непосильные заботы и… — Я велю принести вина. Под вино жаловаться приятнее, — перебил Цзян Чэн, послушно следуя за ней по дорожке к пирсам. — Муж этой госпожи добр и снисходителен. — Ся Цзиннинь сжала его ладонь крепче и у него по телу побежали мурашки. — Госпожа не знает меры в лести. — Слова были одновременно грубы и нежны, Цзян Чэн знал, что она поймет. Наверное, ему просто повезло, подумал он, когда Ся Цзиннинь прислонилась к нему, позволяя себя обнять, и сама поднесла чашу с вином к его губам. Может быть, теперь все будет проще и спокойнее. Когда через несколько дней она сказала ему, что ждет ребенка, Цзян Чэну показалось, что невозможно желать большего. За дверями настойчиво топтались и встревоженно говорили — вполголоса, ровно так, чтобы разбудить, не будя, — и Ся Цзиннинь неохотно встала, запахнув на выпирающем животе меховую накидку. Ее золотое ядро не дало бы ей замерзнуть, но зябкая, влажная непогода все равно пробиралась под одежду. — Что случилось? Служанки — ее личные и две из резиденции — низко склонились. Доложила одна из пришлых. — Госпожа, на дальнем пирсе нашли ребенка. Никто не знает, откуда он взялся. — Ребенка? — Младенца, — уточнила служанка, пряча глаза. — Ему и пары дней нет. Лежал голенький на досках и плакал так, что услышал патруль на берегу. Девушка замялась, но Ся Цзиннинь не стала выспрашивать, что та недоговаривает. Ребенок в ней пошевелился, и она положила руку на живот, чувствуя странную слабость. Наверное, это ожидание на нее так влияло: одна мысль об умирающем на холоде младенце заставила замереть от тревоги и жалости. — Что с ним? Это мальчик, девочка? — Мальчик. Он живой, госпожа, совсем недолго пролежал на пирсе. Отогрелся и уснул. Надо было посмотреть самой и все проверить. Ся Цзиннинь грела руки над жаровней, пока служанки несли подходящий плащ и теплую обувь, и тщетно пыталась отогнать беспокойство, от которого было холоднее, чем от зимы. Ребенок оказался совсем крошечным, розовым и нелепым, с редкими черными волосами, прилипшими к коже. Он не плакал — только зачмокал крохотным, беззубым ртом, когда Ся Цзиннинь склонилась над ним. — Его накормили, у А-Юнь недавно девчонка родилась, молока хватает. Ся Цзиннинь кивнула служанке и протянула руку, касаясь сжатых в кулак пальчиков. Ее сын тоже будет таким маленьким? — Надо искать его мать… Какая-никакая у него должна быть? — спросил кто-то шепотом. — Так она его и выкинула. — Но не утопила же! Ся Цзиннинь почувствовала тошноту и выпрямилась, глубоко вдыхая душный, пахнущий сухими травами воздух. В павильонах, где жили слуги, их жгли, чтобы отогнать нечисть и болезни, — деревенские привычки. Травам доверяли больше, чем талисманам-оберегам. — Что это? В глаза бросился лотос, спрятанный за корзиной с тряпьем, в которую положили ребенка. Привядший, помятый — но его сорвали, может быть, пару часов назад, как будто можно было сорвать лотос на остывшем зимнем озере! Тревога, скопившаяся в груди, стала почти болезненной. — Цветок лежал рядом с ребенком, госпожа. Ся Цзиннинь не видела говорящего, но в робком, словно извиняющемся голосе было то же, что в ее сердце, — все думали об одном. Лотос в Пристани Лотоса. Ребенок, подброшенный почти к самому дворцу. В самом охраняемом месте. — Что здесь такое? Ваньинь вошел в комнату, принеся с собой холод, и Ся Цзиннинь снова стало зябко. До родов еще оставалось время, но ци, как и все тело, стали тяжелыми и непослушными, и приходилось прилагать усилия, чтобы сохранять достойный вид. Ее выдавали непреходящая усталость и эти лишние, неловкие движения — Ваньинь нахмурился, когда она бессознательно схватилась за ворот накидки. У Ся Цзиннинь словно закончились силы — в один момент. В голове шумело, а запах трав вдруг поменялся на сладкий, тяжелый запах лотосов. Ся Цзиннинь не могла заставить себя посмотреть на мужа. За главу Цзян она согласилась выйти, зная немногое — чуть больше о скверном нраве, чуть меньше о красивом лице и великом ордене. Несколько встреч до свадьбы были полны волнения, почти страха, но про красоту молва не врала, а притяжение между ними она угадала сразу, даже не умея назвать это чувство. Ся Цзиннинь не стала сомневаться. Теперь по глубине и мрачности хмурого взгляда она могла сразу сказать, что грызет ее мужа, а он перестал держаться так, будто не совсем был уверен, что с ней делать и как. — Пусть глава сам посмотрит, — сказала Ся Цзиннинь ровным, чужим голосом. Глава Цзян обещал ей уважение и защиту. Еще до свадьбы, когда она никак не могла решиться — он прислал письмо. Ему легче было о таком писать, чем говорить. И он пообещал. — Мне доложили… — Ваньинь осекся, подойдя к ребенку. Расступившиеся адепты и слуги тоже замолчали, только младенец неясно булькнул что-то и захныкал, собираясь плакать. — Как точно его нашли? — Патруль у южной стены как раз возвращался со смены, когда услышали плач с дальнего пирса. Ребенок лежал в самом его конце, прямо на досках, ни клочка одежды, — волнуясь, сказал адепт, пришедший вместе с Ваньинем. — Вокруг лужа натекла, будто его из воды достали, но его сразу проверили, не гуль и не другая тварь. И плакал он как дети плачут. Согрели талисманом, он уже синий был, но быстро отогрелся и успокоился. И с ним… Адепт заколебался, а кто-то шустрый отодвинул корзину с вякнувшим что-то ребенком, открывая взгляду главы лотос. — Рядом с ним лежал цветок. В комнате было сумрачно — закрытые ставни, серый день — и Ся Цзиннинь не могла сказать, побледнел ли Ваньинь, но сама она чувствовала себя так, словно кровь перестала течь по венам. От слабости закружилась голова, ей хотелось поторопить его, расплакаться, небеса знают, что еще… Служанка поддержала ее под руку, и это немного помогло. — Главе самому следует проверить, — сказала Ся Цзиннинь, и взгляды тут же скрестились на ней. — Это не простой ребенок. Цветок зимой, когда озеро то и дело покрывалось тонкой коркой льда. Мальчик, найденный у воды. Кто бы его не принес, он оставил бесспорный знак. Ваньинь молча и быстро снял с пальца Цзыдянь, развернул укрывшее ребенка покрывало и положил кольцо на по-птичьи хрупкую грудь. Адепты оттеснили слуг к дверям — так полагалось, вдруг Цзыдянь обнаружит нечистую тварь, а не… Не сына Цзян Ваньиня. Ся Цзиннинь не почувствовала ни удивления, ни острой боли, когда фиолетовая молния оплела маленькое тельце — осторожно, словно бы даже ласково. Ребенок слюняво раззявил рот, совсем не напуганный этой лаской. Что было потом, Ся Цзиннинь помнила плохо. Разве что лекаря с его ненужной суетой, но Ваньинь настоял. Ребенка куда-то унесли, к счастью, никто не ждал, что она им займется. Ей было холодно и Пристань Лотоса казалось чужой и враждебной. Над колыбелькой, в которой спал его нежданный сын, были закреплены охранительные талисманы. Талисманов в покоях было много, и Цзян Чэн старался на них не смотреть — это все было по его вине. Первенец, рожденный озерной тварью, был укутан в теплые пеленки и накрыт вышитым одеяльцем — видны были только лицо и сжатые кулачки. В младенческих чертах невозможно было угадать, на кого он был похож, но отчего-то Цзян Чэн знал, что его сын будет похож на него. Это все сделает только хуже, хотя плохо было уже сейчас. Казавшееся таким уверенным, ставшее почти обычным счастье рухнуло в один момент: когда Цзыдянь признал найденыша. Ся Цзиннинь ничего не сказала — может, было бы легче, накричи она на него, как мать на отца! — но она только отстранилась. Стала невыносимо, отчаянно чужой. Стоило признать, тоскливо подумал Цзян Чэн, — он оказался хуже своего отца. — Глава решил насчет имени? — спросила кормилица, преодолев явную робость. И какая ей разница? Что она, не может его баюкать, причитая про «маленького» и «хорошего»? — Нет. Ребенок спал крепко. Цзян Чэн не стал дожидаться, пока он проснется и заплачет, требуя молока, еще раз осмотрел талисманы и ушел к себе. На столе, заваленном свитками и книгами, с самого края стоял аккуратно пристроенный поднос с чаем и закусками. Вряд ли о нем позаботилась Ся Цзиннинь, скорее всего, на кухне волновались — за последние дни Пристань превратилась в хаос, ее главе было не до еды. Он даже не пил, хотя соблазн был. — Госпожа ела? — спросил Цзян Чэн слугу, замершего у двери. Тот согнулся в поклоне. — Нет. — Слышно было, как тяжело он сглотнул. — У госпожи снова лекари. Цзян Чэн кивнул, разрешая ему выйти — ему хватало и своего страха. Оставшись в одиночестве, он неловко опустился на подушки и ссутулился перед столом, опершись локтями прямо о драгоценные старые книги. Взгляд зацепился за иероглифы «полукровный потомок мужчины и нечистого существа», и Цзян Чэн, не удержавшись, смахнул книгу со стола. Полезного в ней все равно было мало. Главное, на чем сходились мудрецы, — чья кровь и ци сильнее, к той стороне и обратится порождение двух разных миров. Судя по всему, его сын будет человеком. Незаконнорожденным, нежеланным, с клеймом на всю жизнь. Цзян Чэн уже не мог скрыть его происхождение, слухи все равно будут ходить. Младенец в колыбели еще не знал, как ненужен этому миру. В этот раз свое несчастье Цзян Чэн вылепил своими руками. Ночью, в самую глухую ее пору, его разбудил громкий стук дверь и такой же громкий голос — слуги бы не позволили такого, не случись ужасного. — Глава! Глава! Цзян Чэн вскочил с кровати со странно спокойным принятием — что бы там ни было, он ждал беды. Сердце колотилось, от страха его затошнило. Страх был тяжелый, липучий, не такой, как в битве или схватке с чудовищем… — У госпожи роды. Адепт — не слуга даже — распахнул дверь, и Цзян Чэн выпрямился, сжав зубы. Из-за открытой двери нарастали звуки просыпающегося в панике дома, кто-то требовал горячей воды, кто-то тихо ругался. — Лекарей позвали? — Цзян Чэн накинул верхнее платье, забыв о поясе. Руки не дрожали, но онемевшие пальцы плохо слушались. — Уже. Сразу, как госпоже стало плохо. Во дворце оставался дежурить один из учеников лекаря, как раз для такого случая. Цзян Чэн увидел его у кровати Ся Цзиннинь, когда вошел, едва ли не отпихнув с дороги пару служанок. Ся Цзиннинь тяжело дышала и безостановочно гладила круглый, казавшийся таким большим живот. Но ей еще было рано… — Цзиннинь, — позвал Цзян Чэн, присев на край кровати. — Ты… Тебе больно, хотел он спросить, но было бы глупо — она застонала, и этот стон был как лезвие, которое полоснуло его по сердцу. — Цзиннинь, — только и смог повторить он. — Я не хочу, чтобы мой сын умер, — вдруг сказала Ся Цзиннинь, широко раскрыв глаза. — Только не мой сын. Я тогда… Не дай ему умереть! Цзян Чэн кивнул. Слова застряли в горле, он не мог пообещать ей, но не мог и не обещать. Он был во всем виноват. Он это заслужил, но не его жена. Явившийся с толпой помощников и коробками лекарств лекарь велел ему выйти, и сегодня он был тем человеком, которого Цзян Чэн не мог ослушаться. Беспомощно оглянувшись на окруженную людьми жену — он едва смог увидеть ее за спинами служанок и людей лекаря — Цзян Чэн ушел. Остаток ночи и следующий день запомнился ему вяжущим чувством страха и вины, но и только. Он бы не смог сказать, что делал и с кем говорил, и в памяти остался, разве что, пирс и темная вода под ним. Зачем он стоял там, содрогаясь от холода?.. К вечеру Ся Цзиннинь родила. Лекарь, до того гнавший Цзян Чэна подальше от комнаты роженицы, втянул его внутрь чуть ли не за рукав — хотя тот и не думал сопротивляться. Только споткнулся, когда увидел окровавленные простыни и неподвижную, совсем белую жену. — С госпожой все будет в порядке, — нетерпеливо сказал лекарь. Он был стар, опытен и не мог ошибаться, но Цзян Чэн все равно не мог отвести от нее взгляда. — Я хочу подойти к ней, — бросил он, но лекарь снова схватил его за рукав, не пуская. — Ей вы не нужны, она спит. Вы нужны вашему сыну. Только тогда Цзян Чэн понял, что так и не услышал крика ребенка. — Он жив? — спросил он, и новая волна удушающего страха перехватила горло. — Очень слаб. — Лекарь пожевал губами, словно подбирая слова. — Но все, что можно… Этому ребенку следовало еще долго быть в материнском животе. Моего искусства может не хватить. — Что я должен сделать? — Цзян Чэн сглотнул, его взгляд метнулся по комнате и он, наконец, увидел — маленькая корзинка, над которой склонилась служанка. Среди теплых одеял невозможно было ничего разглядеть. Он обещал Ся Цзиннинь, что их сын будет жить. Боли не было, и это первое, что осознала Ся Цзиннинь, очнувшись. Роды не должны были быть тяжелыми, для заклинательниц с золотым ядром они почти безопасны. Ся Цзиннинь даже не боялась, но все случилось слишком внезапно и она… она… Где ее сын?! Она резко села, и тут же услышала, как вскрикнула служанка. — Госпожа! Проснулась! В комнате сильно пахло благовониями и едва-едва — кровью, у Ся Цзиннинь закружилась голова. — Мой сын, — сказала она и отбросила покрывало. Тело не отозвалось болью, только слабостью — истощение и страх заставляли ее руки дрожать, а ноги были как у тряпичной куклы. Служанка подхватила ее, то ли поддерживая, то ли пытаясь вернуть в постель. — Он с главой, пусть госпожа успокоится, госпоже надо лежать, лекарь велел, эта служанка сейчас позовет… Из непрерывного, взволнованного потока слов Ся Цзиннинь услышала — захотела услышать — только «он с главой». Значит, жив, жив. Должен быть жив! — Что с ним? Пусти меня! — Проведите госпожу, — велел зашедший из соседней комнаты лекарь. — Осторожней. Ся Цзиннинь бы не остановилась, даже если бы ей запретили идти под страхом смерти. Она бы все равно умерла — так колотилось ее сердце. В покоях Ваньиня было тихо, только слуга молча распахнул перед ней дверь. Тишина сдавила виски, хотелось идти быстрее — бежать! — и Ся Цзиннинь все сильнее сжимала запястье служанки, пока та не вздохнула прерывисто, низко склонив голову. Ся Цзиннинь с усилием разжала пальцы, не имея сил даже на вину, и тут же забыла обо всем: на кровати, полностью одетый сидел, опираясь на изголовье, Ваньинь. На его коленях лежала плетеная бамбуковая корзина, в такие собирают лотосы и лечебные травы… — Цзиннинь. — Голос Ваньня был хриплым и полным чувств, в которых она не стала разбираться. Не сейчас. Она видела только корзину. — Он… он… Ее сын был таким крошечным, что, кажется, живые такими не бывают. Но маленькая ручка пошевелилась, и Ся Цзиннинь тяжело ступила вперед, к нему, почти вырываясь из рук служанок. Она бы упала, но сама этого не понимала, просто пол покачнулся. Приказ Ваньиня был едва слышен через шум, нараставший в ушах, но ей помогли — уложили на постель, так, что корзина с ее сыном была совсем рядом. И Ваньинь тоже. Ся Цзиннинь чувствовала его напряженное бедро, еще чуть-чуть — и ее голова упала бы ему на плечо. Как бы она ни ненавидела его последние дни, прикосновение стало утешающим. Воображение уже не рисовало темную тварь, которую он любил и ласкал так, что та зачала, а потом родила, посмеявшись над Ся Цзиннинь и ее сыном. Боль и после — страх присыпали пеплом все, что в ней горело. Лекарь, вдруг оказавшийся в комнате, бесцеремонно взял ее руку и прищурился, слушая пульс. — Хорошо, — сказал он, наконец, и Ваньинь как-то судорожно выдохнул, но ничего не сказал. — С госпожой все будет в порядке, три дня, самое большее — пять, если госпожа перестанет волноваться и будет спать. Ся Цзиннинь осторожно коснулась высвобожденной рукой мягкой, теплой щеки — ресницы едва заметно трепетали, такие длинные, как у младенца могут быть такие? — А мой сын? — спросила она пересохшими губами. Хотелось пить, но это было неважно. — Глава делает все, что можно. — Лекарь тоже склонился над корзинкой, кончиком пальца коснувшись шейки ребенка. — Мальчик сильный, госпожа имеет причины надеяться. Сердце снова сжалось. Ся Цзиннинь только теперь поняла, почему Цзян Ваньинь прижимает пальцы к голове сына повыше виска и почему так сосредоточен. Внутри корзинки крепились амулеты — два нарисованных чернилами и один, торопливый, чуть кривоватый, — кровью. — Сколько уже? — спросила Ся Цзиннинь, не поднимая глаз. Говорить было тяжело. — Я долго спала? — Второй день. Тебе надо отдохнуть. Наш сын… Я позабочусь обо всем. Пожалуйста. Она все-таки посмотрела на него со смешанным чувством сожаления, обиды и надежды. Его лицо было бледным и осунувшимся, вблизи стали видны темные тени под глазами. Таким Ся Цзиннинь еще его не видела. Высокомерие и холодность, будто навсегда отпечатавшиеся на его лице, исчезли, и этот Цзян Ваньинь казался болезненно неправильным. Что-то похожее мелькнуло, когда в брачную ночь она заметила на его груди шрамы, но теперь он все время был такой — уязвимый, каким не должен был быть никогда. Лекарь чуть нахмурился и бросил на него короткий взгляд, и Ваньинь прикрыл веки, стараясь дышать ровнее. — Глава должен попробовать связать ци через нижний дянтань, — сказал лекарь, кивнув собственным словам. — Уже можно. И госпоже следует спать и не мешать. Это было грубо, но Ся Цзиннинь подчинилась. Чуть отстранилась, наблюдая с замершим сердцем, как Ваньинь раскрыл одеяльце и осторожно положил руку на живот их сына. Тот зашевелился, странно, слабо пискнув, и Ся Цзиннинь в первый раз увидела его глаза: темные до черноты. Она привстала и сама накрыла одеялом и своего сына, и руку Ваньиня. — Сколько еще?.. — шепотом спросила Ся Цзиннинь, словно боялась лекаря. Тот отдавал какие-то распоряжения, но это было так далеко, так неважно, как снег в горах для весенней долины. — Недолго, — пообещал Ваньинь, но была ли это правда или ложь, Ся Цзиннинь не поняла. Принесли лекарство: ей — снотворный отвар, Ваньиню — укрепляющий. На подносе были белые пилюли, он проглотил сразу несколько, запивая травянисто пахнущим отваром. Ся Цзиннинь мучилась, засыпая, страх колол, вырывая из дремы — что будет, когда она проснется?! — но, в конце концов, она заснула, прижавшись к Ваньиню. У Цзян Чэна было чувство, будто он избежал падения в самую глубокую огненную яму в аду — но ад все еще опалял его своим жаром. Худшего не случилось — он благодарил за это богов и предков, но все проведенное на коленях время ощущал разочарованный взгляд матери. Наследника — Цзян Мина — представили предкам со всей полагающейся пышностью и церемонностью, и Ся Цзиннинь в тот день, кажется, стала почти прежней. Она опустилась на отполированный до блеска пол внутреннего святилища рядом с ним, и их одежды соприкоснулись. Он помог ей подняться, и ее рука была теплой и спокойной в его ладони. Но все же она его избегала, предпочитая все дни напролет проводить с их сыном, а ночью его колыбель стояла у ее кровати. Цзян Мин быстро догнал все упущенное, и теперь лекари обещали ему здоровье и достойные духовные силы. Странно было думать о нем, как о будущем заклинателе и главе, когда Цзян Чэн держал его на руках — и тот едва мог ухватить его палец своей крошечной ручкой. — Он каждый раз тянется к Цзыдяню, — сказала как-то Ся Цзиннинь и даже улыбнулась. От ее улыбки у Цзян Чэна что-то в груди начинало трепетать самым постыдным влюбленным образом. — Когда-нибудь он его получит, — пообещал Цзян Чэн, осторожно укачивая похныкивающего сына. — Пока пусть подрастет. А-Мин все еще был ростом едва ли в половину его руки, и, беря его на руки, Цзян Чэн опасливо замирал — таким хрупким он казался. Не так, как в бамбуковой корзине, когда день и ночь перемешались в бесконечной, кропотливой борьбе за его жизнь, но все же. Цзян Чэн не мог не сравнивать его с другим своим сыном. Он запретил упоминать Цзян Фэна в присутствии Ся Цзиннинь, его расположили в самом дальнем павильоне — но каждый день Цзян Чэн находил время, чтобы прийти и посмотреть на него. Сначала он думал, что лучше бы про него забыть, а то и вовсе — отослать на воспитание в какую-нибудь достойную семью, но так и не смог. А-Фэн был спокойным ребенком и уже узнавал его: улыбался беззубым ртом, когда он приходил и радостно дрыгал ножками. Няньки говорили, что с ним А-Фэн переставал плакать быстрее, чем когда его укачивали они. Цзян Чэн держал его на руках с тем же чувством, что и А-Мина. Жгучей, постыдной виной. Вина точила его, превращаясь в бессонницу и тяжелую, непреходящую боль в висках. У заклинателей его силы не должна болеть голова, но вине не было до этого дела. Он бы хотел пойти в спальню Ся Цзиннинь, прижаться к ней, теплой и сонной, и тогда бы все стало хорошо… Цзян Чэн сто раз мысленно сказал ей «я бы никогда не был с другой, если бы любил тебя тогда так, как сейчас», и сто раз в его мыслях она ему не верила. В Пристань Лотоса, словно отвечая его настроению, все никак не приходила весна. А когда пришла — все стало хуже. В первый раз это казалось случайностью. Ся Цзиннинь отдыхала в беседке над озером, в открытой колыбели лежал А-Мин, уснувший на теплом, еще не жарком солнце, служанки и няньки были рядом — что могло грозить госпоже и наследнику в самом сердце Пристани Лотоса? И хорошо, что одна из нянек не растерялась, когда странно заскрипели доски, успела удержать колыбель, осевшую вместе с прогнившим деревом — прямо туда, в илистую, темную воду, колыхавшуюся под беседкой. Цзян Чэн проверил после — доски прогнили ровно в том месте, где стояла колыбель, но так бывало. А то, что няньку будто холодом обдало в теплый полдень, списали на волнение и страх. Потом еще три дня по всей Пристани проверяли мосты, пирсы и террасы, меняя подозрительные доски. Второй раз случился вечером, когда в неверном свете наступающих сумерек госпожа с наследником возвращались из сада. По мосту через вырытую еще при деде Цзян Чэна протоку служанки и госпожа прошли без помех, но кормилица с вялым после еды А-Мином на руках, подскользнулась и едва не упала в воду вместе с драгоценной ношей. На широких, сто раз проверенных досках оказалась вонючая рыбья слизь. Третий случай разрешил все сомнения, и подозрения стали уверенностью. Ясным днем, когда ветру хватало сил лишь еле-еле колыхать легкий шелк занавесей, на берег обрушилась волна в половину человеческого роста — такие на озере бывали лишь в редкие бури. А-Мина, вместе с госпожой отдыхавшего на расстеленных прямо на траве, взбунтовавшаяся вода почти не тронула лишь потому, что встревоженный Цзян Чэн тайком приставил к сыну охрану из проверенных, прошедших еще войну адептов. Ся Цзиннинь, когда он прибежал на берег, дрожала в мокром платье, несмотря на жару, и прижимала к себе плачущего А-Мина. Берег уже оцепили заклинаниями, ярко вспыхивали талисманы, выискивающие нечисть, но озеро было безмятежным, скрывая ту, что пыталась убить его сына. Цзян Чэн не сомневался, что это была она. Тварь. Ся Цзиннинь держала А-Мина на руках, не отдавая нянькам и адептам, и по ее плотно сжатым бледным губам, по взгляду, которым она его смерила, Цзян Чэн понял, что и у нее сомнений нет. — Я больше не допушу этого, — сказал он, не осмеливаясь протянуть к ней руки. И как же жалко позвучали его слова в его же собственных ушах! Но Ся Цзиннинь не стала упрекать, погладила по голове красного от плача А-Мина, а потом молча передала сына ему. Цзян Чэн осторожно пристроил успокоившегося в его объятиях А-Мина к плечу, не зная, что сказать, чтобы не нарушить ощущение… доверия? — Ты должен. — Ся Цзиннинь, сжав кулаки, смотрела на озерную гладь. Солнце слепящими бликами играло на легчайшей ряби, которая не могла породить волну. Волну принесла чужая злая воля. — Эта хочет убить моего сына. Она хочет тебя и Пристань для своего отродья. Ся Цзиннинь не плакала, но глаза у нее были широко открыты, будто видела она не озеро, а скрывавшуюся в нем тьму. — Я не допущу, — повторил Цзян Чэн, а потом слова сами сорвались с губ, он не успел даже подумать: — Пристань твоя. И я… Я тоже. А-Мин захныкал и зашевелился у него в руках, и Цзян Чэн подумал, что ему мешает стук сердца. Оно билось громко и гулко, кто бы такое вынес… Ся Цзиннинь ничего ему не ответила — не успела. Подбежавшая служанка набросила на ее плечи тяжелую накидку, скрывая насквозь мокрое платье. Шелк непристойно лип к телу, но ни она, ни Цзян Чэн даже не заметили этого. К нему самому подошел с докладом старший адепт, и второй — с предложением проверить озеро Плетением стеблей. Заклинание было мощным, таким накрывали небольшие водоемы, и гулей в них больше не водилось… — Озеро слишком велико, — возразил старший. — И нечисть могла уйти в притоки, а в реках ее ищи-свищи. — Но попробовать надо, — второй горячо отстаивал свое. — Она не может прятаться далеко! Цзян Чэн смотрел, как Ся Цзиннинь позволяет служанкам себя увести — в беседку, она не выпускала из вида А-Мина. И его самого. Он чувствовал ее взгляд почти так же телесно, как теплую тяжесть ребенка на руках. И он не знал, что делать. Со своими ошибками, запоздалыми чувствами и сыновьями. Он даже мысленно не мог назвать А-Фэна «отродьем». Цзэу-цзюнь был безмятежен, как всегда, и даже безмятежнее — у Вэй Ина при взгляде на него начинало сосать под ложечкой. Бедняга едва выносил Башню Кои, вернее, себя в Башне Кои. Рано или поздно это должно было произойти, но как же тяжело ему, наверное, было снова видеть золотую лестницу, вдыхать сладкий пионовый воздух, и вспоминать-вспоминать-вспоминать… Лань Чжань тенью следовал за братом, и Вэй Ин предпочитал держаться рядом. Он тоже не особо любил Башню Кои. — Я хотел посмотреть на Цзинь Лина и я посмотрел, — сказал Вэй Ин, глядя, как пустеет огромный, памятный еще по старым временам Благоуханный дворец. Заклинатели по одиночке и группами расходились из главного зала, а слуги уже развешивали шелковые фонари, готовясь к вечернему пиру. Вэй Ин не собирался на него идти — местного вина он мог выпить и без того, чтобы терпеть тяжелые, назойливые взгляды. Кто-то его ненавидел, кто-то опасался, но большинству он был любопытен как заморское чудовище. — Молодой глава справляется, — сухо сказал Лань Чжань, но в его устах это было высокой оценкой. Вэй Ин не сомневался, что он еще помнит лезвие Сунхуа в его животе и сети на Дафань. Лань Чжань всегда с трудом менял свое мнение. Цзян Чэна он по-прежнему едва мог терпеть. Они не говорили о нем, конечно, но Вэй Ин легко это читал в том, как сжимались бледные губы при новостях из Юньмэна. Нынешние новости были тревожны. — Цзинь Лин слишком юн для этого, — с сожалением сказал Вэй Ин, выходя на длинную, огибавшую всю северную часть дворца, террасу. Через каждые пять шагов в сад спускались ступени, и с места, где стояли они с Лань Чжанем, казалось, что ступени ведут в реку цветущих пионов. — Он теперь прикован к этой башне и ее старикам. — Это его долг. — Лань Чжань смотрел в закатные отблески солнца на цветах и колоннах. — Вэй Ин не должен беспокоиться. Слова неожиданно укололи — осели неприятной горечью в груди. Цзинь Лин был юн, но это была не мальчишеская, неловкая юность, как тогда, после случившегося в храме. Теперь его юность была как у этих пионов. Она, подумал Вэй Ин, под стать золотым дворцам и трону. Кажется, его не было совсем недолго, но вот — Цзинь Лин уже не мальчишка, а у Цзян Чэна дети. Вэй Ин не должен был беспокоиться. Они оба справлялись без него, Цзинь Лин вежливо его приветствовал, Цзян Чэн так же вежливо кивнул, тут же отвернувшись. Это было лучше, чем если бы снова Вэй Ина обжигали их обиды и злость. Но равнодушие тоже жгло. Вэй Ин вздохнул, глядя в сад, пока Лань Чжань молчал рядом, не мешая. — Не чувствуй вину. — Первым все-таки заговорил Лань Чжань и, конечно, угадал. Они потому и были вместе, что друг для друга очевидно были каждое движение их душ. Словно смерть Вэй Ина и его воскрешение спаяли их вместе, нефрит слился с пятнистым агатом, и ци текла по их телам, не разбирая где кто. — Ты и так отдал слишком многое. Ты живешь не для них. — Я живу для тебя, Лань Чжань, — усмехнулся Вэй Ин. — Для дороги и неба. И для себя. Лань Чжань посмотрел на него, и вопрос читался в его взгляде, ему не нужно было говорить. Разве тебе нужно что-то еще? Вэй Ин знал, что нет, но чувства его не слушались. — Я с тобой счастлив, — сказал он и не соврал. Несчастлив он был с другими. Или — без других? Цзинь Лин мало походил на отца, но сегодня Вэй Ин увидел Цзинь Цзысюаня в том, как он держался, — надменность, которая бесила в юности, сейчас показалась Вэй Ину гордостью, а высокомерие — уверенностью. Почему он думал, что, вернувшись, увидит все того же вспыльчивого мальчика, пытающегося доказать миру свое право быть собой? Дети растут быстро. Он не видел сыновей Цзян Чэна и его несчастной жены. Туманные слухи о наследнике и нежданном ребенке казались неправдой, но Вэй Ин не имел права прийти и все узнать. — Не хочу видеть, как ты думаешь о нем. — Лань Чжань снова угадал его мысли. — Он приносит тебе только беду. Вэй Ин засмеялся, как всегда, когда Лань Чжань беспричинно ревновал, и потянулся к нему, ткнувшись лбом ему в ухо. Как ледяной с виду человек мог быть таким теплым? — Я не буду, — пообещал он. Тем более, что Цзян Чэн делал все, чтобы избежать с ним встречи. Но Вэй Ин все равно не мог его миновать. К павильону, отведенному делегации ордена Гусу Лань, они подошли со стороны сада, пренебрегая усыпанными мелкими камешками дорожками, которые при неумелой ходьбе скрипели, выдавая каждый шаг. Вэй Ин решил идти напрямик, через ряды апельсиновых деревьев — приятное разнообразие среди утомительных пионов. Их с Лань Чжанем не было слышно, а вот голоса Цзэу-цзюня и Цзян Чэна, негромко, но четко разносились в вечерней тишине. — Конечно, — говорил Цзэу-цзюнь мягко, но озабоченно. — Это меньшее, что я могу сделать. Возможно… Глава Цзян поймет все правильно — я не принижаю силы ни его, ни его ордена, но я готов предложить и более весомую помощь. — Я не сомневаюсь в благородных намерениях главы Лань. — Цзян Чэн тоже был тревожен, такой же голос у него бывал, когда в войну приходилось выбирать между плохим решением и еще худшим. — Я не буду отказываться заранее. Обещание помощи тоже помогает. «И она еще может понадобиться» договорил за него Вэй Ин. Он замер в тени древьев и приоткрытого окна, и Лань Чжань остался рядом. Вэй Ин не видел его лица, но по сбитому дыханию понимал, как тот хочет уйти — правила, правила, снова он вынуждает Лань Чжаня нарушать правила! Но у Цзян Чэна была беда. — Глава Цзян прав, — сказал Цзэу-цзюнь, едва слышно вздохнув. — Что же касается библиотеки, то я велю изготовить копии сразу по возвращении. Такого рода трактаты нужны, чтобы ими делиться. Раз их нет в Башне Кои, я отправлю копии и главе Цзинь. Пусть кто-то из ваших людей отправится с нами, он сразу заберет готовые. И еще… Я снова прошу о правильном понимании. — Я верю в лучшие намерения главы Лань. — Госпожа Цзян с наследником могли бы погостить в Облачных Глубинах. В нашем ордене проще искать спокойствия и равновесия чувств. Цзян Чэн помолчал какое-то время, и в замершей вместе с ним тишине Лань Чжань положил на запястье Вэй Ина руку — не попытка, а только намек на желание увести его отсюда. Вэй Ин покачал головой и он ничего не стал делать, но руку оставил там, где держал его. — И снова я благодарю. — У Цзян Чэна голос был усталый и… виноватый? — И скажу, что воспользовался бы приглашением, моя гордость не так важна, как… Вы понимаете. Но я уже отправил Ся Цзиннинь в Мэйшань к моему дяде. Собирался к Цзинь Ли… к главе Цзинь, но ордень Мэйшань Юй дальше, чем Облачные Глубины, и тише, чем Башня Кои. — Вы поступили правильно, — согласился Цзэу-цзюнь. — Я бы тоже так сделал, будь моя семья в опасности. — По моей вине… Вэй Ин не дал ему договорить — порыв был сильнее, в ушах словно засвистела тревожно Чэньцин, и вся сдержанность схлынула, оставив настоящие чувства. — Опасность? В Пристани Лотоса? — тревожно и бестолково спросил он, перескакивая через низкий подоконник, и Цзэу-цзюнь резко поднялся ему навстречу, пока Цзян Чэн замер, схватившись обеими руками за край стола. Звякнули чашки, Лань Чжань сказал «брат» за спиной Вэй Ина, и было в этом коротком слове предостережение. — Следовало позаботиться о талисманах, — холодно произнес Цзэу-цзюнь, и его тоже можно было понять. Подслушивать, врываться в покои главы, прерывать беседу… Что ж, Вэй Ин извинится. Потом. — Цзян Чэн? Что случилось в Пристани Лотоса? Неужели слухи правдивы? Молчание Цзян Чэна и его бледное лицо страшным образом напомнили то, каким он был около храма предков, когда все закончилось так, как закончилось. — Я не знаю, о каких слухах говорит молодой господин Вэй, — сказал Цзян Чэн, наконец, и слова из горла он словно выталкивал силой. — Но заботы Пристани Лотоса не имеют к нему отношения. Его вопросы неуместны. Лань Чжань вышел вперед, становясь перед Вэй Ином, но сейчас эта защитная поза была ни к чему. Вэй Ин остановил его, взяв за плечо. Сейчас не время для ссор. — Я прошу прощения у главы Цзян. — Лань Сичэнь тоже вышел вперед, и на лице его не было даже обычной, ничего не говорящей улыбки. — Вы пришли ко мне со своей тайной, и я не смог ее сохранить. — Глава Лань не должен просить прощения. Это не тайна, хотя я и предпочел бы, чтобы об этом не говорили в каждом трактире. Что ж, Цзян Чэн, может, и пытался его уколоть, но настоящего яда в нем не было. Вэй Ин знал его достаточно, чтобы отличить ненависть от желания защититься. Но Вэй Ин не нападал. Цзян Чэн не мог этого не понимать. — Я хочу помочь, — сказал Вэй Ин, не зная, как передать свою искренность тому, кто был упрям, как десять Яблочек. Если все, что он слышал, хотя бы наполовину правда, Цзян Чэн не мог отказываться от добрых намерений. Вэй Ин достаточно разбирался в нечисти, может быть, получше старых трактатов, пылившихся в Облачных Глубинах. Лицо Цзян Чэна застыло, только глаза были живыми, и так заметнее стали темные тени, которые в свете свечей казались глубже и резче. Говорили, что его прокляли и в Пристани Лотоса завелось чудовище, охотившиеся за всеми, в чьих жилах текла кровь Цзян. Некоторые возражали — проклятье было другим, обрекавшим главу Цзян на жизнь без сыновей, за которыми пришли тени убитых им темных заклинателей. Какой-то пьяный юньмэнец в Цайи по секрету поведал всей винной лавке, что в чудовище обращалась сама госпожа Цзян, когда луна становилась полной, и мстила мужу, приведшему в Пристань ублюдка. Слушать такое было неприятно, но Вэй Ин все же жадно внимал досужим разговорам — словно Пристань хотя бы так делалась ближе. Но считать это правдой он и не думал. До сегодняшнего вечера. — Орден Юньмэн Цзян справится сам. — Ровным голосом ответил Цзян Чэн, так и не встав с места. А потом, поколебавшись, добавил: — Орден благодарит за предложение молодого господина Вэй. Это прозвучало как «я не нуждаюсь в тебе», и Вэй Ин от бессильного раздражения — что за гордый дурак! — сжал кулаки. Неужели Цзян Чэн считал его настолько чужаком?.. — Орден Юньмэн Цзян готов рисковать наследником? — бросил он, не зная, как пробить стену отчуждения, за которой прятался теперь Цзян Чэн. — Орден Юньмэн Цзян не готов платить ту цену, которой достойна помощь молодого господина. — Цзян Чэн, наконец, встал и шагнул ближе, свечи выхватили из темноты блеск серебрянных нитей в его одежде. Он посмотрел на Вэй Ина взглядом, который сложно было прочитать, но Вэй Ину показалось, что он увидел и тоску, и гордость, и злость, и усталость. — Твоя помощь дорого мне обходится, — сказал Цзян Чэн уже «своим» голосом, без дурацкой попытки играть в вежливых «молодых господ». — Спасибо, Вэй Усянь, но ты и так сделал для меня и Пристани больше, чем мог. Мой долг и без того… бесконечен. — Цзян Чэн. — Вэй Ин не находил слов. Он хотел настаивать, схватить его за руку, заставляя опомниться, но прошлое, которому место было в прошлом, снова стало перед ним. Или между ними. — Скажи хотя бы, кто… что на самом деле происходит в Пристани? Кто угроза? — Моя ошибка, — сказал Цзян Чэн, отступая в тень. Вэй Ин только тогда заметил прислоненный к стене Саньду, за которым он наклонился. — Но ты к этому не имеешь никакого отношения. И ты только усложнишь… все. Вэй Ин скрестил руки на груди и, наверное, это придало ему не вызывающий, а уязвимый вид: Лань Чжань посмотрел обеспокоенно. А потом — настороженно и неприязненно уставился на Цзян Чэна. Лань Сичэнь поправил рукава, и то, как он это сделал, лучше всяких слов выражало его недовольство происходящим. Для него, подумал Вэй Ин, все это лишь досадные неурядицы, угрожающие союзу орденов. Из уединения он вышел холодным, словно вместо крови по его венам текла вода из ледяного источника Ланей. — Глава Цзян, — сказал он, едва заметно улыбнувшись Цзян Чэну. — Наша договоренность остается в силе. — В таком случае, я пришлю адепта, который отбудет с вами в Облачные Глубины. Цзян Чэн благодарно поклонился, не глядя на Вэй Ина. Уже направляясь к дверям, он вдруг замедлил шаг и повернулся к нему, и на мгновение в сердце мелькнула надежда, но напрасно. — Я думаю, второй господин Лань удержит своего возлюбленного от действий, которые пойдут во вред всем из нас. Второй господин Лань не захочет, чтобы он подвергался опасности из-за далеких для него людей. Лань Чжань еле заметно вздрогнул и ничего не ответил, а Вэй Ин почувствовал злость. Да как он посмел использовать их чувства!.. Снова навалилась тяжесть, которая не давала ему дышать — тогда, когда он умирал, и когда вернулся, как будто внутри него все стало мертво, как земля Луаньцзан, и Цзян Чэн снился ему в кошмарах. Иногда полумертвый с его ядром, чей золотой свет вырывался из раны на груди, но чаще — живой, с безумием в глазах, вонзающий в него меч, и тогда Вэй Ин просыпался от настоящей боли. Кошмары перестали сниться, когда он стал спать с Лань Чжанем — во всех смыслах. — Неужели тебе важнее оттолкнуть ме… мою помощь, чем спасти сына и Пристань? Гордость ничего не стоила в сравнении с жизнью близких, кто, как не Цзян Чэн, должен был это знать. — Молодой господин Вэй не должен беспокоиться, — повторил Цзян Чэн, удобнее перехватывая ножны Саньду, которые так и не подвесил к поясу. — Если он хорошо подумает, то поймет, что так будет лучше для всех. Вэй Ин молча проводил его взглядом, больше не останавливая. Цзян Чэн шел тяжелой походкой. Рука косулась руки — Лань Чжань сжал его запястье, заставляя посмотреть на себя. В его глазах было то же, что несколько лет назад. «Не надо говорить о нем». Адепты Лань появились ровно в полдень, как и обещал Цзэу-цзюнь. Сам он летел во главе белого строя — не такого идеального, как на земле, но все же. Мало кто даже в небесах старался соблюдать дорожное построение. Их было немного. Ровно столько, чтобы глава ордена имел собственное окружение. А то, что эти немногие были лучшими в ордене Гусу Лань музыкантами, можно было бы счесть совпадением. Цзян Чэн криво улыбнулся, стоя на семейном причале, — гостей он встречал лично. Цзэу-цзюнь сошел с меча первым, и даже в его походке не было привычной легкости. Он был готов, и Цзян Чэну стало легче. Риск был велик… Риск был невыносим. Цзян Чэн ни мгновения не сомневался, когда Цзэу-цзюнь снова предложил помощь, на этот раз — личную. Он будет обязан ордену Гусу Лань, но это ничтожная плата. — Глава Цзян, — приветливо сказал Цзэу-цзюнь, и Цзян Чэн поклонился — чуть ниже, чем полагалось равному. В ответ он услышал протестующий вздох. — Я рад вам, Цзэу-цзюнь. До наступления ночи следовало сделать многое, и лишь на закате, в тяжелом ожидании тьмы, Цзян Чэн привел Цзэу-цзюня в дальний павильон. А-Фэна только что покормили и он, довольный, играл с собственными ногами, сосредоточенно хлопая ладонью по круглым коленкам. Увидев отца, он заулыбался и залопотал что-то невнятное, оставив коленки в покое. Цзян Чэн взял его на руки, и цепкие пальцы тут же схватились за волосы. — Это он. Как будто Цзэу-цзюнь мог не понять. — Рад приветствовать маленького господина Цзян, — сказал Цзэу-цзюнь, улыбаясь и наклоняясь к ребенку. Взгляд у него был очень внимательный, и Цзян Чэн вздохнул. — Вы можете проверить его ци. Ни я, ни лекари, никто не увидел в нем тьмы и инородности. Обычное человеческое дитя. Вечно норовит засунуть мои волосы себе в рот. А-Фэн не протестовал, когда Цзян Чэн вытянул из его руки уже мокрую прядь, — отвлекся на Цзэу-цзюня. Тот не стал отказываться от предложения Цзян Чэна, это было бы глупостью, и осторожно прижал два пальцы сначала ко лбу А-Фэна, потом к пухлому животу. Как и следовало ожидать, А-Фэн ответил ему взаимностью — потянулся и почти ухватился за край ленты, охватывавшей лоб Цзэу-цзюня. Тот успел выпрямится, все еще улыбаясь. — Он чист. И Цзян Чэн снова ощутил облегчение — как каждый раз, когда приговор не состоялся. Он приглашал лекарей и знатоков чудовищ — тайно, конечно, и хорошо оплачивая молчание. Никто не увидел в А-Фэне тьмы или дремлющего проклятия. — Как мы и предполагали, — сказал Цзэу-цзюнь, задумчиво поглаживая А-Фэна по мягким волосам. Тот хмурился, но позволял, наблюдая за незнакомцем с плеча Цзян Чэна. — Его выносили человеком. Поэтому так долго — мать этого ребенка все время оставалась в человеческом теле. Слово «мать» резало слух, но Цзян Чэн не стал поправлять. Твари размножаются быстро, плодят потомство и редко когда заботятся. И хорошо, если не поедают собственных выродков. А-Фэн в его руках пискляво заныл и попытался вырваться, вертя лохматой головой. Пришлось его успокаивать, похлопывая по спине и шепча что-то ласковое. Ласково Цзян Чэн умел плохо, но А-Фэну и А-Мину странным образом хватало. — Думает ли Цзэу-цзюнь, — Цзян Чэн помедлил, словно боясь задать вопрос, — что темное наследие может проявиться позже? Цзэу-цзюнь тоже ответил не сразу. — Нет. Но охранные ритуалы следовало бы провести пораньше, как только маленький господин сможет выдержать. — Он снова протянул руку к А-Фэну, и на этот раз тот выбрал более удобную цель и схватил его за палец. — О. Маленький господин уже сильный. И, может быть, повторять их время от времени. Хуже не будет. Что ж, значит, Цзэу-цзюнь и сам не уверен. Но настроен благодушно, а желать большего Цзян Чэн был не вправе. Не сейчас. В этот вечер все стремления были сосредоточены на насущном, а насущное не ждало — лучшее время для охоты неумолимо близилось. Нужно успеть до полной темноты, ночь питает силу чудовищ. Когда-то маленький Цзян Чэн наивно спросил, почему бы тогда не охотиться на них днем, и учитель покачал головой. А мать спросила, если бы он был чудовищем, стал бы он разгуливать под светом солнца?.. — Мы готовы, глава Цзян. — Сказал Цзэу-цзюнь, улыбнувшись. Голос у него был мягким и печальным: он не торопил, а успокаивал. Цзян Чэну оставалось только кивнуть, принимая утешение. Надо было взять себя в руки, негоже другим видеть терзающие главу страх и сомнения. Из павильона они вышли, когда сумерки уже плотно охватили землю, но рассмотреть дорогу еще можно было без фонаря. А-Фэн сидел на руках тихо, словно тоже почувствовал тяжелое ожидание, нависшее над всей Пристанью. Все должно было занять считанные мгновения, но эти мгновения нужно было пережить. У причала, того самого, на который когда-то тварь подкинула А-Фэна, горели многочисленные факелы. Адепты из отобранного десятка уже заняли свои места, еще несколько заканчивали напитывать ци вычерченные на досках знаки заклинаний. Воздух почти ощутимо гудел от сгустившейся над водой ци, у Цзян Чэна даже стали покалывать кончики пальцев. А-Фэн капризно наморщился, но плакать не стал, только весь сжался, стараясь стать меньше, — Цзян Чэн крепче обхватил его, и тот вжался лицом под шею, будто прячась. — Тише, тише. — В утешении были и неловкость, и искренность, которой Цзян Чэн и сам не ожидал. Он не был рад этому ребенку, но чувствовал к нему такую огромную, странную жалость, которая не позволяла ему его потерять. Каждый раз, беря его на руки, Цзян Чэн вспоминал, как на руки не брали его самого. — Все будет хорошо. — Шепот получился хриплый, но времени на слабость больше не оставалось. По доскам причала он шел осторожно, нельзя было нарушить тонкие линии знаков, нарисованных бычьей кровью и озерной водой — водные уже успели высохнуть, увидеть их можно было только благодаря тусклому свечению ци. В ключевом знаке, ровно там, где зимой нашли А-Фэна, было оставлен ровный круг, такой чтобы поместился ребенок. А-Фэн, будто чувствуя нехорошее, заплакал и стал цепляться за одежду, не давая себя положить, и Цзян Чэна замутило. Тошнота накатила так, как не случалось с детства. — Не бойся. — Говорить получалось через силу, но надо было отбросить лишние чувства. В бою им не место. А это будет — как бой. Цзян Чэн еще на мгновение прижал А-Фэна к себе, но тянуть было нельзя. Все скоро закончится, прошептал ему Цзян Чэн онемевшими губами и положил ровно так, чтобы голова А-Фэна лежала в сторону воды. Так они договорились с Цзэу-цзюнем. Над тихим озером раздавался резкий, болезненно-громкий плач ребенка — теперь, вплетенный в паутину заклинания, он не мог толком шевелиться и переворачиваться. Ци засияла, все ярче и ярче, и в озере вдруг поднялись волны, хотя ветра не было. Странно замершие земля и воздух — и яростно зашумевшая, заволновавшаяся вода. А-Фэн плакал, отчаянно и страшно, факелы гасли один за другим. Цзян Чэн наклонился, не отрывая взгляда от озера, и коснулся края плетения, вливая свою ци. Сразу. Много. В безветренной, немой тишине мира слышались только крики ребенка и тяжелый, жесткий шум волн, будто озеро взбивали тысячи весел. Крик нарастал, и приходилось делать усилие, чтобы не думать, чтобы — не слышать. Не чувствовать ничего, кроме сосредоточенности и холода. Кипящая кровь и неуравновешенные чувства влекут человека к поражению. Озеро казалось живым, сияние ци отражалось на волнах, делая их призрачными, высвечивая попавших в водовороты рыбешек. Кто-то за спиной велел зажечь больше факелов, но Цзян Чэну, стоявшему в начале пирса, ровно там, где начинались узоры заклинания, это бы не помогло. Тут разве что боги помогли, но рассчитывать на них не приходилось. Изменения в воде и воздухе нарастали сначала лавиной, а потом — медленно, волны даже подуспокоились, но теперь все важное происходило на грани видимого и невидимого. У Цзян Чэна болели глаза, хотелось прижать к ним ладони, но он всматривался в темноту с неослабевающей остротой. Тело было напряжено, как перед прыжком, Цзыдянь искрил на пальце. И все равно он едва не пропустил. Почти прозрачная, похожая на одну из волн, лапа накрыла пирс, едва не унеся с собой ребенка, и знаки заклинания вспыхнули ярким, ослепительно-белым светом. Шум волн перекрыл болезненный, животный рык, и новая не-волна ударила по сваям, заставляя дерево гнуться. Где-то вдалеке тонко заиграли ланьские флейты. Заклинание выдержало, но Цзян Чэн влил еще ци — чудовище, рвущееся к своему ребенку, должно было увязнуть прочно. Так, чтобы не вырваться. А-Фэн уже не плакал, но у Цзян Чэна так стучала в висках кровь, что он мог и не слышать. Он не мог сейчас о нем думать. Волна, еще выше предыдущей, уродливая в своем искаженном сходстве с человеческой рукой, обрушилась на пирс. Цзян Чэна обдало ветром — в стоячем, вязком воздухе, полном ци, волна породила ветер. Еще немного. А-Фэн все-таки плакал, линии заклинания рядом с ним были полустерты и светились едва заметно. В момент, когда тварь преодолеет защиту, оно канет в бездну, приготовленную для него, плоть развеется, как и дух… Цзян Чэн снова влил ци в заклинание, делая его еще сильнее. Призрачные путы скользили по озерным волнам, но еще рано, рано… Тварь уже не рычала, а выла — почти женским голосом. На берегу тоже кричали, музыка рвалась на короткие, резкие трели, но эти звуки лишь скользили по краю сознания, не мешая, не отвлекая. Цзян Чэн упал на колени, держа ладонь над нарисованной прямо на земле печатью, и застыл, зная, что новый удар может оказаться нужным. Последним. Земля, взятая из внутренней молельни храма, казалась черным пятном на досках, а его рука — белой и неживой. У А-Фэна уже не было сил плакать, он разевал рот и хрипел на мокрых досках, свет ци вокруг него погас. И волна обрушилась. Цзян Чэн ударил по печати, вжимая ладонь в освященную землю, ярко вспыхнули плети-заклинания, нависшая над ребенком тварь взвыла, сопротивляясь, и это был тот самый момент. Мгновения, Цзян Чэн бы не успел посчитать и до двух. Флейта звучала резко, это была даже не музыка, но Лань Сичэнь успел. Запечатывая ловушку, Цзян Чэн уже это знал, иначе не позволил бы себе упасть в утешительную темноту обморока. Очнулся он на собственной кровати — полностью одетый, но прикрытый теплым покрывалом. Странно было чувствовать холод в разгар лета, но покрывало лишним не было. Цзян Чэн чувствовал одновременно тошноту и озноб: слабость была мучительной, даже для того, чтобы сесть, пришлось напрячься. — Глава! — укоризненно воззвал лекарь, отвлекаясь от мисок и коробочек, с которыми возился на столе. Бумаги и чернильницу Цзян Чэна бестрепетно сдвинули в сторону, и почему-то это поразило больше всего. Он тупо смотрел на стопку сшитых отчетов из приграничных деревень, которыми так и не успел заняться, а лекарь, вздыхая, помешивал в глиняной миске лекарство. Три лекарских ученика тихо жались в углу, Цзян Чэн и не сразу заметил. Думать было тяжело, мысли казались такими же вялыми, как и тело. — Глава истощен, — сказал лекарь, перехватив рассеянный взгляд. — Ушло слишком много духовных сил за короткое время. И, пусть глава простит недостойного, но в таком несбалансированном душевном состоянии опасность бу… — Что с Цзян Фэном? — перебил его Цзян Чэн, резко сжав кулаки. Туман в голове рассеивался даже от запаха лекарства, и душевное равновесие снова его покидало. Страх будто заискрил в нем, как Цзыдянь, обжигая сердце. — С маленьким господином все хорошо, — успокаивающе сказал лекарь, протягивая ему миску с вонючим отваром. — Он спит. На нем нет ни царапины, разве что устал от чрезмерного плача. Цзян Чэн кивнул и послушно выпил лекарство — залпом, так было легче. Только в конце закашлялся, и лекарь — не такой уж и пожилой! — опять завздыхал, как столетний старец. — Не торопитесь. — Совет запоздал, но вот теперь Цзян Чэн бы выпил чего-то получше. Не торопясь. Может быть, с Лань Сичэнем. Если бы, как предполагалось изначально, на месте Лань Сичэня был кто-то из старших учеников, А-Фэн бы ушел вместе с тварью. Им бы просто не хватило силы и мастерства, чтобы сделать все в короткий, единственно возможный миг. — Цзэу-цзюнь? — спросил Цзян Чэн, чувствуя, как благодарность смягчает что-то в груди. Дышать стало легче. Но слова все еще приходилось выталкивать из себя, губы были неприятно сухими. — Отдыхает. — Укоризненно сказал лекарь, словно ставя того в пример нерадивому ученику. — Вам следует либо спать, либо медитировать. Как только духовные силы восстановятся, станет легче. Цзян Чэн и так это знал — в войну так бывало, и даже хуже. По крайней мере, тогда отлежаться в собственной кровати под заботливое ворчание целителя он не мог. И точно так же, как в войну, они ужинали с Лань Сичэнем. Вместо походного костра и простой пищи у них были изысканные юньмэнские яства, которых не всех, конечно, но не чурался и Лань Сичэнь. Разве что вино Цзян Чэн пил один — кое-какие крепости ланьских правил не падали даже в Пристани Лотоса. Лань Сичэнь умел быть довольным и без вина, и молчание за ужином — они перебрасывались вежливыми, необязательными фразами, но все же это не было разговором, — казалось приятным. Уютным, сказал бы Цзян Чэн, если бы двое глав, сделавшим ребенка приманкой для чудовища, могли быть настолько счастливыми. Но, возможно, это их и сблизило, и наверное, поэтому Лань Сичэнь позволил себе жестокий вопрос, на который Цзян Чэн мог ответить лишь ложью или правдой. Никаких полумер. Хотя с Вэй Усянем всегда так. — Почему вы приняли мою помощь? — спросил Лань Сичэнь, отставляя расписанную облаками чашу. Уважение к гостю — когда-то в Пристань заказали целый чайный набор с облаками, но он редко пригождался. Цзян Чэну в Облачных Глубинах чай предлагали в простых чашах с тонким пурпурным ободком по краю. — На моем месте вы бы отказались? — Цзян Чэн тянул время, и они оба это знали. Лань Сичэнь опустил взгляд, словно чувствуя вину. — Хотя… Вы бы не оказались на моем месте. — Разве можем мы быть в чем-то уверены. Лань Сичэнь снова замолчал, но настоящего ответа он все еще ждал. Зачем ему это?.. — Спросите по-другому, — сказал Цзян Чэн, кривя губы. — Я не хочу угадывать недомолвки. Лань Сичэнь послушно кивнул. — Вэй Усянь мог бы быть полезнее меня. Возможно, нашел бы способ не рисковать вашим сыном. Так почему вы ему отказали? Как будто так легко было выстроить в слова грозовые тучи мыслей и чувств, которые заволакивали разум, когда речь шла о Вэй Усяне. — В тот вечер в Башне Кои я сказал правду. Его помощь не имеет цены, я могу только упасть перед ним на колени и вечно благодарить. Даже если ни о чем не просил. Даже если это было не только ради меня. Но… Я сойду с ума, если буду должен еще больше. Вэй Усянь — это мое безумие. — Цзян Чэн равнодушно покачал головой, но только потому, что казалось — он говорит о ком-то другом. Со стороны смотреть на себя было проще. — После уединения… Я научился о нем не думать. Когда появилась Ся Цзиннинь, я стал думать все меньше и меньше. Мог целый день о нем не вспоминать. Наверное, эта рана могла затянуться только так, оставляя меня калекой. Я слишком слаб, чтобы преодолеть боль и не мучиться от мыслей о прошлом. Возможно, через сто лет... Цзян Чэн усмехнулся, чувствуя, как ослабли ноги, — открыться другому человеку было все равно, что пройти голым по Облачным Глубинам. — Через сто лет, — эхом отозвался Лань Сичэнь, и по лицу его было понятно, что его волнует не чужое откровение, а свои терзания. — Если о чем-то нельзя думать без боли, то лучше не думать об этом вовсе. Я тоже пришел к этому в уединении. — Кажется, уединение весьма целительно. — Странное облегчение заставило Цзян Чэна шутить, но не смешно. Лань Сичэнь не улыбнулся. — Зачем вы об этом спросили? Цзян Чэн не имел права на вопросы, но все же. — Надеялся, что это поможет и мне, — сказал Лань Сичэнь и снова потянулся за чашкой. Надо было подлить ему чай, так выглядело бы естественней — чаша в его руках всегда была как щит. Как легко рассмотреть наши слабости сквозь наши привычки. — Помогло? Лань Сичэнь вдруг самым неизящным образом пожал плечами и наконец-то улыбнулся. — Про сто лет было крайне утешительно. И я прошу прощения, я был груб и бесцеремонен. Не сочтите это… — Не сочту, — перебил его Цзян Чэн, не желая больше оправданий. — Давайте и про это попробуем забыть. Вечер длинный, зачем тратить его на разговоры о собственном несовершенстве. Вечер можно было потратить на тишину — драгоценный дар уставшим людям. Ся Цзиннинь вернулась в Пристань Лотоса как возвращаются домой. Это было неожиданное чувство, не так уж долго она тут прожила и не так уж Пристань была к ней благосклонна. На тот пирс, с которого едва не упал А-Мин, она не выходила, хотя, казалось бы, он не отличался от остальных. Цзян Ваньинь обещал ей, что охотившаяся за А-Мином и ею тварь погибла, и Ся Цзиннинь ему верила, но иногда тревога была сильнее. И все равно было хорошо — вернуться. Она привыкла к огромным лотосовым озерам, беседкам, белым стенам, пурпурным стягам и людям Пристани. Возможно, она их полюбила. Это было неправильное слово, но Ся Цзиннинь не могла найти лучшего для тех чувств, которые вызывали в ней Пристань Лотоса и Цзян Ваньинь. Но рядом с любовью было слишком много темноты, оставшейся от всех дурных чувств, которые она испытала: из-за чужого ребенка, из-за страха, когда ее дом превратился в убийцу… Ся Цзиннинь не находила себе места. Колыбель с А-Мином всегда стояла около ее постели, но теперь это была только ее постель. Ся Цзиннинь знала, что Цзян Ваньинь не придет, если она его не позовет, он был окружен своей виной так же, как холодностью. Ужинали они всегда вместе, и это было почти как раньше, только вежливости стало больше. Ся Цзиннинь не понимала, чего она хочет. Надо было либо решиться и сделать то же, что предыдущая госпожа — переселиться в далекий павильон, воздвигнув между ними стену из расстояния, бесконечных мостков и неприязни. Либо — тоже решиться. И снова прийти к мужу, разделить с ним постель, назвать его Ваньинем. Ей нравилось, как разглаживалась при этом морщина между его бровями. На А-Мина он смотрел точно так же — хмурость пропадала, резкое лицо смягчалось и движения становились плавными и выверенными. Ся Цзиннинь боялась будущего. Лето было в разгаре, жара делала жизнь в Пристани медлительной и ленивой, только вечерами жизнь закипала, добирая упущенное. Тренировки теперь начинались до рассвета, а дни адепты проводили в медитациях. Младшие и вовсе сбегали на озеро — и Цзян Ваньинь делал вид, что не замечает вольностей. Все ждали ночной прохлады. Ужинали поздно: в жару голода не было. Ся Цзиннинь велела приносить Цзян Ваньиню холодные, нежирные закуски каждый час, не задумываясь, чего в этом было больше — заботы или долга. — Надо будет обновить талисманы по берегу и на полях, — сказал Цзян Ваньинь за ужином, задумчиво глядя на холмы, уже исчезавшие в вечернем сумраке. — Нечисть плодится в такую жару как бешеная. Сказал — и замер, осознав предательскую двусмысленность своих слов. Это был тот самый момент, когда Ся Цзиннинь следовало бы заговорить о переезде в дальний павильон. Она уже ходила его осмотреть — он был удобен и красив. Кто бы ее осудил? И Цзян Ваньинь посмотрел на нее так, будто был к этому готов. Его отец и мать так и жили. Он уже казался… одиноким. Прямая спина, склоненная голова, плотно сжатые губы, будто он про себя проклинал свой длинный язык. Ся Цзиннинь молчала, чувствуя, как заледенели ее руки. Двери приоткрылись, впуская служанку с заставленным сладостями подносом, и та поторопилась расставить чашки и тарелки и скрыться, придавленная тяжелой тишиной между главой и его супругой. — Будь осторожен, — сказала Ся Цзиннинь, проводив ее взглядом. — Сейчас время лихорадок, А-Мин еще слишком маленький, чтобы легко переболеть. У нее было ощущение, что говорит кто-то другой, хотя голос был ее, губы двигались — ее… Сердце забилось так быстро, как в день свадьбы, когда Цзян Ваньинь снял с нее вуаль. С ним тоже что-то происходило — лицо просветлело, складка между бровями из сердитой и острой превратилась в растерянную, как бывает, когда рушится уверенность в беде. Ся Цзиннинь знала, что ее страхи и обида не ушли, но что-то другое было сильнее. Эту ночь они провели вместе и она снова называла его Ваньинем. Жизнь в Пристани Лотоса и вокруг нее не изменилась — все так же ходили на ночные охоты адепты, а на тренировочном поле звонко кричал молодняк, шумели торговцы у главных ворот, отплывали от причалов рыбацкие лодки и каждый вечер из кухни доносились головокружащие ароматы. Но… Ся Цзиннинь не знала, не придумывает ли она, перенося собственные чувства на других, и не мерещится ли ей облегчение во взглядах слуг и адептов. И, в самом деле, может быть сто причин, почему кухарки хохочут так, что слышно даже в саду, а в ее покои приносят букеты полевых цветов и неизбывных лотосов, хотя она ничего не приказывала. Просто все стало лучше. Ваньинь даже спал, прижимая ее к себе, и она изнывала от жары и нежности. Но кое-что все еще было… не так. Ранняя осень в Юньмэне почти неотличима от лета, но вечера становятся длиннее и ветренее, хотя иногда выдаются ночи совершенно летние — когда даже пламя свечи не шелохнется в застывшем воздухе. Ся Цзиннинь, уставшая от жары, зашла в комнаты, служившие Ваньиню кабинетом и приемной сразу, и остановилась, ожидая, когда он ее заметит. Он был красивый — как-то особенно, когда золотистый свет ложился на лицо и руки, делая его кожу загорелой, как у рыбаков, целый день проводящих на солнце. Совсем не по канонам красоты, но Ся Цзиннинь нравилось. — Что-то нехорошее? — спросила она, когда Ваньинь поморщился, откладывая письмо, которое до того читал. Читал внимательно — он удивленно улыбнулся, только сейчас увидев Ся Цзиннинь. — Я бы так не сказал, — Ваньинь устало потер лоб, когда она усаживалась напротив. На столе хватало бумаг, но, кажется, с ними он уже закончил. — Это от Цзэу-цзюня. Ничего особенного, обычные дела… Кстати, он передал для А-Мина погремушку, я велел отнести в твои покои. Несомненно, погремушка будет дорогой и изысканной. Несомненно, такую же получит и Цзян Фэн. — Тогда что тебя тревожит? Ваньинь постучал пальцами по столешнице, бросив короткий взгляд на письмо, доставившее ему неудовольствие. — Цзэу-цзюнь очень осторожно интересуется, не станет ли для меня неудобством посещение окрестностей Пристани Лотоса его братом и Вэй Усянем. Кажется, он знает, как прошло предыдущее, по крайней мере, в основных чертах. Он усмехнулся так болезненно, что Ся Цзиннинь самой стало не по себе. Про эту встречу ходили слухи, правда, не особо скандальные и громкие. Никто не знал, почему глава Юньмэн Цзян ушел в уединение после возвращения бывшего шисюна, но предположения строили самые разные — глупые и почти верные, только кто признает их верность? Ваньинь говорил и о Вэй Усяне, и о случившемся неохотно, а Ся Цзиннинь не собиралась его мучить любопытством. Про ядро она знала. Это он рассказал ей почти сразу после помолвки — сухо и отстраненно, и Ся Цзиннинь была благодарна за доверие. Потом она проплакала целую ночь, и ей не было стыдно — столько ужаса и боли скрывалось за тщательно выверенными словами. — Довольно бестактно со стороны главы Лань, — сказала Ся Цзиннинь, хмурясь. Письмо, небрежно брошенное на стол, стало ей неприятно. — Наоборот, думаю, это его попытка предотвратить все самое нетактичное и бесцеремонное. Ты просто не знакома с Вэй Усянем. Однажды мы вполне могли бы проснуться утром от того, что он показывает Лань Ванцзи вид на озеро из нашей спальни. Первое, что подумала Ся Цзиннинь, он сказал «наша спальня». Второе — Вэй Усянь не должен появляться в Пристани Лотоса. Для Ся Цзиннинь он был страшной сказкой — во время войны, уничтожившей орден Цишань Вэнь, она была слишком юна, чтобы сражаться. То время осталось в ее памяти смутным страхом за отца и братьев и легендами о героях. Вэй Усянь, повелитель мертвых, был и легендой, и страхом, пока не превратился в темную тень, проклятую каждым заклинателем. И вот теперь Ся Цзиннинь сидит на шелковой подушке напротив мужа и обсуждает плохое воспитание Вэй Усяня. — Значит, ты откажешь главе Лань? — спросила она, разглаживая темно-лиловую ткань на коленях. — Моя неблагодарность была бы вопиющей, — зло сказал Ваньинь и снова потер виски, будто прогоняя утомительную, тяжелую боль. — Хотя она и так велика, как северные горы, один камень не сделает их выше. — Тогда откажи. — Ся Цзиннинь, наверное, никогда не постигнет истинной добродетели, но смотреть на мучения мужа она не хотела. — Если он придет, кто знает, что может случиться? Рана была еще живой — кровь пульсировала под незатянувшейся кожей, нитки, прихватившие края, могли порваться, если поторопиться и встать. И было еще что-то… Она не знала, что случилось в последнюю их встречу, но Ваньинь будто пытался принять обиду и не мог. Так ведут себя оскорбленные — и знающие, что не вправе оскорбляться. Что бы ни сделал Вэй Усянь, как бы много он ни дал — забрал он тоже слишком многое. — Ничего не случится. Я могу… Могу отправиться к Цзинь Лину. Могу уйти на ночную охоту. Просьб о помощи предостаточно, мы едва успеваем справляться с самой опасной нежитью. Побуду там, где хаос. Ваньинь невесело усмехнулся, и Ся Цзиннинь вдруг поняла, что именно сейчас простила его полностью. Потому что он признавался ей в самом важном. Самом сокровенном. — Это твой орден. Глава не может оставить его другому. — Я оставлю его тебе. — А сам сбежишь? Наверное, это было чересчур, но Ваньинь только вздохнул. Выбор между неблагодарностью и болью давался ему тяжело, хотя для Ся Цзиннинь все было ясно: в отличие от мужа Вэй Усянь для нее был никем. — Не пиши ответ сейчас, — сказала Ся Цзиннинь, поднимаясь с подушки. — Я пришла позвать тебя на ужин. Я пришла сама и ты не имеешь права меня не послушать. Это была уже как игра — ни одна посланная служанка не могла оторвать его от дел, зато с ней он не спорил. Может, даже нарочно ее ждал, думала Ся Цзиннинь и закатывала глаза. До чего дурацкая привычка! На следующее утро Ваньинь был тревожнее обычного, но к вечеру успокоился. Письмо в Облачные Глубины унес посланец — в Пристани Лотоса и близприлежащих землях не желали видеть Ханьгуан-цзюня и его спутника, во всем же остальном Юньмэне они могут чувствовать себя вольготно. Ся Цзиннинь больше не говорила с ним о Вэй Усяне, но, кажется, тогда она поняла, как глубока тень, которую до сих пор отбрасывает тот на Ваньиня и его — теперь и ее — жизнь. Эта тень была не единственной. Ся Цзиннинь старалась не заходить в восточный край сада, где среди акаций стоял скромный, маленький павильон. И она знала, что каждый вечер ее муж бывает там — всегда внутри, будто прячась. Цзян Фэн наверняка ждал отца, и она представляла, как Ваньинь берет его на руки и осторожно гладит по хрупкому затылку и шее. И улыбается. Ваньинь всегда улыбался, когда держал в объятиях А-Мина. Ся Цзиннинь не могла его упрекнуть — он любил сына, но иногда в его глазах всегда была такая непонятная и отчаянная нежность, от которой ей было грустно. А-Мин любил его в ответ и тянулся к нему, даже свои первые шаги он сделал, будто дождавшись, когда Ваньинь придет в детские покои. Ся Цзиннинь не могла не подумать — а было ли так же с другим сыном? Смотрел ли Ваньинь так же счастливо, как тот неуверенно переступал неловкими еще ногами?.. Эти мысли подтачивали ее, и страшно было представить, во что может обернуться лежавшая на сердце тьма. В то утро они почти поссорились: Ся Цзиннинь проснулась уже раздраженной, а не высыпавшийся несколько дней подряд Ваньинь ворчал из-за мелочей и ушел работать, даже не позавтракав. В начале осени Юньмэн Цзян взял на обучение много детей, и с ними хватало хлопот даже главе, близилась большая ярмарка, нечисти после жаркого лета было даже больше, чем обычно, — и это занимало все время и ее, и Ваньиня. Недовольная и утром, и Ваньинем, и собой Ся Цзиннинь отправилась в храм предков — ей там становилось спокойнее. В Пристани Лотоса храм был не похож на те, что она видела раньше. Темное, старое дерево — тут будто не боялись огня и курившихся палочек благовоний. На полированных досках пола было тепло, даже если не брать подушку для коленопреклонений. Золотые иероглифы на табличках сияли, когда на них попадал свет. Ся Цзиннинь словно чувствовала на себе сотни взглядов, но никто не желал ей зла. Она поклонилась предкам Цзян и зажгла благовония, а потом долго сидела в тишине, глядя на тонкий серый дымок, поднимающийся над бронзовыми треногами. Почти медитация, но тревожные, беспорядочные мысли не давали Ся Цзиннинь уйти в настоящий покой. Впереди всех стояли таблички с именами родителей Ваньиня — о них мало помнили в Пристани, некому было помнить. В городе знали больше, еще жили те, кто их видел, — но что могли рассказать простые люди? То, что и так было общеизвестно — они не любили друг друга, Фиолетовая паучиха была зла и красива, прежний глава Цзян тих и улыбчив, а, значит, в мире они жить не могли. Еще говорили, что тот глава Цзян не любил сына, предпочитая воспитанника, а какая мать с этим смирится?.. Иероглифы на табличке Юй Цзыюань были начертаны ровно, но как будто беспокойной рукой, едва сдерживающей размах кисти. Красиво. Ей, наверное, подошел бы этот затаенный гнев. Ся Цзиннинь встала и взяла тряпку — зачем-то показалось нужным стереть несуществующую пыль с иероглифов. И попросить совета — хотя какой совет могла дать мертвая госпожа, всю жизнь прожившая в ярости? Ваньинь не хотел для них такой же судьбы. И для своих детей — не хотел. Ся Цзиннинь отложила тряпку, чувствуя, как кружится от тяжелых размышлений голова. Обида все еще тлела, совсем как догоравшая палочка, и дым от нее становился гуще и темнее. Почему ошибку делают одни, а платить должны другие? Как ей жить, когда чувства, не дающие покоя, так противоречивы и сильны? Был уже почти полдень, когда она приняла решение. От долгого сидения затекли ноги, и Ся Цзиннинь встала без всякого изящества — благо, живые ее не видели, а мертвые ничего не скажут. А-Мин, наверное, уже капризничал, как всегда желая, чтобы спать его уложила мать, и надо было заняться десятком дел, которые она так легкомысленно отложила. Но первым делом она пошла к восточным садам, велев служанкам остаться. Те провожали ее растерянными и опасливыми взглядами, и это заставило ее шагать быстрее. Няньки гуляли около пруда с золотыми рыбками, и ребенка почти не было видно за широкими юбками. Но Ся Цзиннинь услышала смех — и снова в груди что-то взметнулось… — Госпожа! Ее заметили, и кто-то подхватил ребенка на руки, явно собираясь унести с ее глаз, пришлось махнуть рукой, приказывая остаться. Цзян Фэн возился в объятиях немолодой няньки: его взяли неудобно, он выскальзывал из ее рук и даже захныкал. Очень похоже на А-Мина, хотя тот бы раскричался погромче и сразу, едва бы его оторвали от чего-то ему интересного. — Госпожа, эти недостойные сожалеют, что побеспокоили… — Я пришла сама, — прервала глупости Ся Цзиннинь, останавливаясь перед согнувшимися в поклонах женщинами. Цзян Фэн прекратил вырываться, с любопытством глядя на нее — яркое, пурпурно-розовое платье, кажется, привлекло его. Он даже ручку протянул, словно желая его схватить. Ся Цзиннинь ревниво его оглядела. Он был старше и крупнее А-Мина, но похож на него чертами лица — оба сына Ваньиня пошли в него и в его мать. — Госпожа хочет что-то приказать? — спросила самая нетерпеливая из женщин, отвлекая Ся Цзиннинь. Но она действительно слишком долго смотрела. Няньки должны защищать ребенка, но что бы они сделали против госпожи Цзян? — Маленький господин уже ходит? — спросила Ся Цзиннинь, переводя взгляд на расхрабрившуюся служанку. — Да, госпожа. Недовольного Цзян Фэна тут же поставили на землю, и он, покачнувшись, зашагал прямо к Ся Цзиннинь: неуверенно, но быстро, нянька сразу же бросилась за ним, пытаясь схватить за руку, вот только этот ребенок был очень целеустремлен. Ся Цзиннинь едва заметно вздрогнула, когда он почти врезался в ее колени, схватившсь за шелковый подол. — Госпожа! Няньки не знали что делать: бросаться на колени или оттаскивать Цзян Фэна от ее платья, и их суматошные заламывания рук были так нелепы, что Ся Цзиннинь не удержалась от смешка. И, словно уловив ее веселье, рассмеялся Цзян Фэн, так и не отпустивший яркий шелк из рук. Наверняка останутся пятна. Ся Цзиннинь наклонилась и погладила его по голове. Как в воду нырнула, не давая себе времени на раздумья и колебания. Не давая себе отказаться. Цзян Фэн снова засмеялся и спрятал голову в ее коленях. — Маленький господин еще не говорит, — сказала все та же самая храбрая нянька. А-Мин уже отчаянно что-то лопотал, Ся Цзиннинь казалось, он вот-вот скажет «мама», хотя был еще так мал. В этом они с… братом не были похожи. Цзян Фэн с любопытством трогал браслеты на ее руке, словно это были погремушки. И не расплакался, когда Ся Цзиннинь убрала руку и отстранила его, передавая няньке. И, конечно, не понял, что это значит для него, когда она велела привести его вечером в павильон наследника. Ся Цзиннинь еще сама не все понимала. До ужина было еще далеко. Цзян Чэн собирался ответить на пару писем и слетать на ферму Линь Вао — та жаловалась на вытоптанные посадки, а ходить по полям там было некому, кроме нечисти. Тетушка Линь забралась в самую глушь после падения Пристани, прихватив с собой из горящего города десяток детей, своих и чужих, а после возвращаться не захотела. У нее тогда погибли старшие дочь и сын, на ферме, наверное, ей было легче. Цзян Чэн до сих пор старался обходить тот двор, где лежали тела отца и матери, хотя его и перестроили почти полностью. Готовые запечатанные письма лежали на столе, но Цзян Чэн не торопился вставать. Ничего не случится, если он просто посидит в тишине комнаты, глядя, как солнечный луч медленно ползет по столешнице. Наверное, стоило бы на несколько дней уйти в глубокую медитацию, может, сознание бы очистилось и он понял, что должен делать и как. Цзиннинь была достаточно добра, чтобы простить его, но тревога осталась — изъедающая, подспудная, никогда не оставляющая… Они не станут такими, как его отец и мать. Цзян Чэн скучал по Цзинь Лину. Теперь годы его детства казались ему такими простыми и ясными, хотелось снова увидеть его таким — трехлетним толстеньким крепышом, готовым сидеть у него на коленях все время, пока он работает за этим же самым столом. Это были хорошие времена. Если бы он взял Цзиннинь и детей и отправился в Башню Кои… А-Фэн и А-Мин. Подкидыш твари и долгожданный наследник. Цзян Чэн снова был виноват. Виноват. Безнадежно виноват. У него дрожала рука, когда он писал ответ Цзэу-цзюню — отказ, вежливый, но непреклонный, — и приходилось прерываться, иначе иероглифы выходили бы совсем жалкими. Видеть Вэй Усяня он не хотел и не мог. Вэй Усянь ушел. Он остался где-то там, в жаркой летней Пристани, которой уже не было, в смехе умершей сестры, войне и ссорах — братских, таких не могло быть у чужаков, — и долгих годах отчаянной ненависти. Вэй Усянь навсегда — в нем. Нынешний Вэй Усянь был свободен от него, и пусть так остается. Лучшего Цзян Чэн придумать не мог ни для себя, ни для него. Он, кажется, совершил все ошибки, какие мог. Разве имеет он право на покой? Но и смириться для него невозможно. Цзян Чэн вздохнул и потер глаза, разгоняя дурные мысли, и в этот момент раздалось взволнованное «Глава!». Ван Бао, оставшийся за первого ученика, пока тот был на ночной охоте — растянувшейся на пять дней, пили они там что ли, с этими неупокоенными! — осторожно заглянул в приоткрытую дверь и, увидев разрешающий кивок, почти бегом вошел в комнату. — Глава, вам надо посмотреть! — Что? — Цзян Чэн нахмурился, но Ван Бао был не из тех, что разводит суматоху на пустом месте. Да и кто посмел бы тревожить без дела главу? Да и волнение Ван Бао было заразительным. Или просто хотелось отвлечься от непрошенной тоски?.. За стенами утопавшего в зелени павильона — в нем почти всегда была тень, иначе работать Цзян Чэн не мог — солнце ударило в глаза и облило жаром. Лето не готово было отступать, и это почему-то взбодрило, хотя все устали от зноя. Но зато вода была теплой, и, может быть, он все же попробует если не научить сыновей плавать, то хотя бы просто — поплавает с ними. Дети в Юньмэне рождаются для воды. Сначала А-Фэн, он старше и… Цзян Чэн остановился, словно в одно мгновение забыл, как двигаться, — и тело замерло, только сердце застучало так, что отдавалось в висках. Ван Бао что-то сказал, но он не услышал. В беседке, которую давно облюбовала Цзиннинь толпились служанки и няньки, широкие юбки и рукава мешали рассмотреть все, кто-то тихо засмеялся, нарушая шелестящую шелками и листьями акаций тишину, — а среди разноцветных юбок, держась за колени сидящей на скамье Цзиннинь, стоял А-Фэн. Это было все равно, что увидеть бессмертную Баошань, сходящую с горы. Когда вернулись чувства — все остальные — и способность думать Цзян Чэн, поколебавшись, не стал подходить к беседке. Если бы Цзиннинь хотела, она бы позвала его, но все происходящее, кажется, было только ее. Цзян Чэн видел, как неуверенно она улыбалась ребенку, чье присутствие в Пристани не признавала все это время. При случайном упоминании о котором будто леденела. А-Фэн тянулся к ней и к брату, которого Цзиннинь прижимала к своему боку, и Цзян Чэн почти не видел его за чьей-то юбкой. Было слишком далеко, чтобы расслышать разговоры, и изумление мешалось с тревогой. И радостью — но ее Цзян Чэн пытался заглушить, отложить, не разочароваться… — Глава? Наверное, он простоял, прячась, как преступник, так долго, что Ван Бао снова разволновался. Надо было уйти, его на самом деле не звали. Но это было как видеть счастливый сон, и Цзян Чэн не мог проснуться. Цзиннинь была куда лучшим человеком, чем он. И никуда он, конечно, не полетел. Тетушка Линь простила бы его, знай она о причинах. С потоптанными полями справятся и адепты из тех, что постарше, сам глава Юньмэн Цзян сейчас был не в состоянии упокоить самого смирного мертвеца. В кабинет он вернулся на негнущихся ногах и не сел — упал в кресло. Письма смахнул неловким движением руки, замазал рукав в чернилах… Хорошо, Ван Бао не пошел за ним и можно было спрятать лицо в ладонях и зажмуриться, переживая увиденное. Цзыдянь потеплел, откликаясь на бурю внутри, пара искр легко ужалила кожу. Цзян Чэн ненавидел орденский девиз, но кое-кому и впрямь удавалось достичь невозможного. Может быть, ему просто нужно смириться, что невозможное — такая же часть его мира, как лотосовые озера и серебро клановых колокольчиков. Может быть, его невозможное счастье все-таки будет. Пристань Лотоса менялась, и все же оставалась такой, как всегда. Бессчетные лотосы в озерах, цветущие каждый год — расстилающиеся ковром как и прошлой, и позапрошлой весной. Наверное, их видел Цзян Чи, основывая Пристань. У Цзянов всегда будет Пристань, а у Пристани — ее Цзяны.