Предатель

Кэйа предатель. По крайней мере, Дилюк считает его таковым. Рагнвиндр смотрит на него волком, а в глазах всполохи ярости мерцают. Бесспорно, это красиво до безумия, и Кэйа наслаждается. Если его не могут любить, он будет довольствоваться тем, что его ненавидят. Он умеет приспосабливаться, ему правда не сложно. С губ Дилюка при каждой встрече почти срывается: предатель, предатель, предатель. И это кажется Кэйе чем-то особенно смешным. На лице непроизвольно появляется улыбка, и хочется смеяться. До слез почти хохотать Кэйа знает, что Рагнвиндр хочет плюнуть ему прямо в лицо, но не делает этого, конечно же. Зачем подвергать угрозам свое положение в обществе, он и без того слывет угрюмым и грубым. Пока Дилюку хочется плеваться, Альберих мечтает о том, что впиться в эти искривленные в отвращении губы. Вот так ирония. Кэйа сидит в баре, закинув ногу на ногу, и наслаждается шоу. Рагнвиндр от него взгляда оторвать не может, вот насколько велико его презрение. Но веселье только начинается, и пока Альберих не удовлетворит своего внутреннего зверя, он не уйдет отсюда. И Люк это понимает прекрасно. Ладонь мужчины тянется к ножнам, пробегая пальцами по рукояти, как бы угрожая. Да, я могу, могу защитить себя. Кэйе остается только губу игриво закусывать. Испытывает ли он страх? Нет, конечно же нет, ему не страшно, это ведь Люк, что он может сделать? Рявкнуть что-то обидное, пошутить язвительно, а на большее у него сил не хватит. У Альбериха тоже, в этом они до помешательства схожи. Кажется все в баре чувствуют напряжение, витающее между ними. Каждый считает своим долгом обернуться и поглядеть о чем там судачит весь Монд. Ах, вот о чем, два брата по оружию, что воспылали ненавистью друг к другу? История из книг, не иначе, и от этого еще веселее. Ладони Дилюка пылают от злобы, того и гляди он тут подожжет все. Альберих подмигивает мужчине, как бы говоря, только попроси и я помогу. Помогу охладить твой пыл, заставлю успокоиться, как раньше, в детстве. Ты помнишь? И Люк помнит, потому что этими воспоминаниями дорожит не меньше. Альберих считает своим долгом подойти прямо сейчас. Начался второй акт их своеобразной игры. Кэйа всегда подходит, потому что не касаться Рагнвиндра — это сравни самой страшной казни. — Мастер Дилюк, — он склоняет голову в знак приветствия и щурит глаза. — Сегодня здесь душно, не находите? — А в ответ тишина. Ну ничего, Кэйа и не такие орешки раскалывал. — Быть может, это потому что я здесь? С Вами, — он ухмыляется и прыскает в кулак, потому что сил сдерживаться больше нет. — Возьмите счет, капитан Альберих, и проваливайте. — Могу взять Вас, — жмет плечами мужчина, облокачиваясь на стойку. — Хотите? — Единственное, чего я желаю, это больше никогда не видеть Вас, — огрызается Люк. И, ох, какие грубые слова. Кэйа, конечно же, не обижается. — Вы разбиваете мне сердце, мастер, — Альберих драматично хватается за сердце, наблюдая за тем, как Дилюк закатывает глаза. Вау. — Разбить бы Вам лицо, — и Рагнвиндр отворачивается к полкам с алкоголем. — Ну так разбейте, Ваши руки причинят мне особенное удовольствие, — соглашается Кэйа. Он говорит правду, он готов к этому, главное, чтобы Дилюк наконец оттаял. Хотя, судя по жару, исходящего от него, процесс таяния шел весьма успешно. — Пойдемте, — мужчина хватает Рагнвиндра за локоть, выводя из таверны. — Вы можете сделать со мной все, что угодно. — Тогда я убью Вас, — рычит Люк, напрягаясь всем телом. Вырваться, правда, вовсе не пытается. — Если после моей смерти Вам станет легче, я согласен, мастер, — Кэйа останавливается, как только вышел через задние ворота. Теперь они наедине, и только звезды могут быть свидетелями. — Не медлите, — он склоняется к лицу Рагнвиндра ближе, едва касаясь чужой кожи. Восхитительно. Именно так и ощущается любовь, кажется Кэйе. Дилюк медлить не собирается. Он отталкивает от себя мужчину, опрокидывая спиной на землю, и уже через секунду лезвие его меча касается шеи Альбериха. Клинок упирается прямо в глотку, давит болезненно, но капитан даже не дрогнет. Лежать на влажной траве, и глядеть на Люка в свете луны — это особый вид искусства. От этого впору начать задыхаться. Чувства переполняют, и хочется кричать о том, как господин Рагнвиндр прекрасен. Дилюк смотрит на Кэйю в ответ: дышит тяжело, того и гляди сознание потеряет. Дилюк смотрит, а в глазах его строкой бежит: предатель, предатель, предатель. Ну кто бы мог подумать, правда? Чтобы Кэйа, который бок-о-бок был почти всю жизнь, дарил любовь и поддержку, оказался вдруг дурным на кровь? Какой же ты глупый, Рагнвиндр, еще совсем ребенок, без слез и вовсе не взглянешь. — Ты, — шепчет юноша. — Это ты во всем виноват, — он говорит это, а ладони-то трясутся. Неужели собственным словам поверить не может? Кэйе хочется поиграть с ним, сказать какую-нибудь сущую глупость, недостойную капитана кавалерии. И он говорит. — Ты так прекрасен, — и заливается смехом. — Еще одно твое слово, и я убью тебя, клянусь! — Ох, ну конечно же Дилюк всегда был верен своим клятвам. — Прекрасен, — повторяет Альберих не отводя взгляда. Да и зачем, если перед ним такое совершенство? — Люк, неужели у тебя рука на меня поднимется? Что ты будешь чувствовать, когда я умру? — Он поднимается на ноги, брезгливо отводя от себя клинок. — Сожаление, может быть? Будешь скорбеть по своему любимому братцу, — мужчина хватает Рагнвинрда за подбородок, к себе ближе притягивая. — Ты никогда им не был! Ты мне не брат, — Дилюк кривится, но вырваться не пытается. Знает, что у него не получится. Знает, что Кэйа сильнее. Прирученный пес всегда понимает кто его хозяин, всегда понимает кому он принадлежит. Только вопрос в другом: кто же из них двоих преданная шавка? — Помнится, ты говорил по-другому, дорогой, — Альберих ждет пару секунд, а затем делает шаг назад. — Тебе пора заткнуться, Кэйа, — мужчина смеживает веки. Выглядит таким разбитым, что у Кэйи руки чешутся обнять, утешить. Но это ему не позволено, правила игры теперь совершенно иные. — Я тебя ненавижу. — Когда ты так говоришь, я чувствую себя особенным. На самом деле, штука в том, что Кэйа для Дилюка всегда был особенным.