Сначала

      — Бог любит тебя, брат мой возлюбленный во Христе!       Лёва вздрогнул, вывалился из задумчивости, вжал голову в плечи и решил грешным делом, что сумасшествие — штука заразная. С утречка он как раз общался с Федоровым и Рачо, не долго, но весьма бурно, дело дошло даже до криков и битья стаканов: обсуждали все одно — девок, творчество и недостаток житейского опыта, а Лёва подобные беседы выносил только в одном виде. Он, Шура, гитара.       И никаких Рачо и Саньков вместе с девками и опытом там и близко не трепыхалось. И вот теперь, услышав сие приветствие с грязно-серых, Могилевских небес, Лёва во-первых: едва не перекрестился (вот уж ирония-то!..), грешным делом подумал о воздушно-капельной передачи ебланства,и только после едва не взвизгнул на высокой ноте. Но не от испуга, а от матерного комка, застрявшего в глотке.       Все же, стоило признать: кроме Шуры, в этом мире все были конченным идиотами.       Лева пошел дальше не оборачиваясь, и только когда громкое заявление о божьей любви настигло повторно, наконец повернулся. Как оказалось, неизвестным посланником в рассадник позднесоветского атеизма стал местный юродивый — полубомжеватый, старый и грязный, но с удивительными глазами, лучистыми-лучистыми, какие и правда бывают только у святых отшельников в житии. Лёва, правда, был слишком молод, чтобы распознать это. Его тогда просто скрючило напополам от бесконтрольного, лошадиного гогота. Он молчал, кусая губы, и прятался за беспорядочной челкой. В душе поднималась та дурная неловкость, свойственная и естественная для любой малопонятной и откровенно смешной ситуации.       — Бог любит тебя!.. — громогласно начал юродивый в третий раз и радостно кинулся к Леве, видимо, усмотрев в нем благодарного слушателя.       Лёва попятился.       — Я знаю! — несколько испуганно, а потому нагло и самоуверенно, выпалил он и ринулся прочь на двойной скорости: глаза горят, хохот ломает ребра и рвется как ветер, по спине бьёт гитара.       Попадать в странные ситуации он умел как никто.       К тому времени Леве уже исполнилось восемнадцать, он был в хорошем настроении, а вокруг стоял удивительно теплый — для ноября-то! — день, кажется, аномально теплый, весенний. И хотя солнце светило, а особенно — грело, несильно, так, самую чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы пролиновать русые волосы Левы тусклым золотом, а глаза и душу — полудетским восторгом. Лева шел по улице и невольно наслаждался собой, таким взрослым и независимым, с мозолистыми от постоянной работы руками и горькими от курения (ему так казалось) губами. Он шел с довольной полуулыбкой, пижон пижоном, в своих грязных джинсах, по-ковбойски заправленных в армейские сапоги на линялой шнуровке. Он шел и ловил взгляды идущих навстречу девиц, иногда отмечая возмущенные взгляды их матерей, солидных тёток с сумками и авоськами, бабок в платочках, с хозяйственными сумками на дребезжащих колясках — ловил и радостно улыбался. Полы расстегнутой куртки трепетали и бились на прохладном ветру, но Лёва по юности и глупости предпочитал сдохнуть от насморка, но не закутаться, позволив верхней одежде скрыть замечательную футболку, шурину, полученную в наследство хрен пойми от кого — так как и ему, и Леве она была примерно одинаково велика. Футболка была красная, в белых пятнах, с советской символикой, нарочито замазанной краской, и беспорядочной матерщиной в адрес "благого режима исторической родины". Он шел и ощущал себя крутым и брутальным, как помесь Ди Снайдера и Бона Скотта, если бы на это эфемерное порождение двух легенд влияло меланхоличное очарование Леннона. Он шел, высоко задрав нос (отчего спотыкался и едва не падал) и откровенно выпендривался. В их дурной компании "изменников родины" в пижонстве его обходил только Шура. Но тот был "совсем-совсем" панком до кончиков пальцев, до неровных ногтей, под которыми копилась грязь и висящая клочьями кожа.       Лева знал куда идти, а идти было через полгорода, и шел он не потому, что опять забыл связку ключей и не мог попасть на квартиру к карасевским приятелям, которые их, шапну в пять человек, приютили.       Он шел потому, что хотелось.       На шухере, неподалеку от круглого "пятачка", где гуляли и сновали народные массы, короче, где было так удобно вертеться с гитарой, стоял Федоров встрепанный и слегка замёрзший — кончик красного носа торчал аккурат между ворохом челки и высоким капюшоном, а мятая, жеванная сигарета дергалась туда-сюда, перекатываемая языком.       Лёва помахал ему издали, и тот кивнул в знак приветствия. Они оба знали, что оказались в одном месте в одно время не совсем по своей воле, оба понимали, что уйдут только по ночи, а рядом будет идти Шура и греметь "капиталом на водку". И плату получат все, само собой, по заслугам... Ну почти. Пару раз в таких ситуациях Шура тратился на Леву просто так, от большой и чистой... Симпатии. Большой и чистой симпатии. И все привыкли к этой системе пристрастий, хотя иногда и шутили, имея ввиду то одно, то другое. Лёва не шутил никогда. И не потому, что такие шутки в адрес Шурика рано или поздно прилетали в него, нет. Просто у него были причины держаться чуть в стороне от общего веселья. Что-то теплое, нежное, щекотное, как бабочки в животе, сладкое, как понимание чужой влюбленности, и дурное, как заявление «мы ебемся... по дружбе».       Шура стоял посреди "пятачка", под вшивыми липками, лишенными чахлой зелени и черными от ночных заморозков. В зубах у него красовалась сигарета, пальто было распахнуто и как будто бы признавалось во всех смертных грешках своего обладателя, как душу, демонстрируя дурацкую рубашку нежно-салатового цвета в мелкий цветочек, изрядно мятую, но, впрочем, наполовину скрытую однотонной футболкой линяло-черного цвета. На тонкой, цыплячьей шее болталась какая-то цацка, скорее всего, вытащенная из материной шкатулки. Шура лениво перебирал струны на карасевской гитаре и временами стрелял длинными взглядами из-под полуопущенных, тяжёлых век. Лёва невольно замер, любуясь его красивой, развязной, абсолютно свободной позой. Шура был безумно красив, весь, от растрёпанной, вихрастой макушки и до носков светлых, стоптанных кед, заправленных в плотные джинсы.       «И не холодно же, черту!» — завистливо цокнул Лёва, не подозревая, что у Шуры от холода зуб на зуб не попадает, что в кедах у него мёрзнут пятки и пальцы ног, и что только частые сигареты спасают от неминуемого переохлаждения.       Затем он приблизился и встал рядом, быстро-быстро расчехляя гитару непослушными, красными и зудящими от холода пальцами. Шура скосил на него взгляд и коротко, но доброжелательно хмыкнул.       — Привет, — тихо прошептал Лёва, весь краснея от удовольствия на шее и до ушей. — я так ужасно соскучился, Шур, ужасно, знаешь, я, ну короче, я тут...       — Тише-тише, — вновь хмыкнул Шура, резко проводя пальцами по струнам и сбивая ритм, затем перевел взгляд на левино лицо, на его голубые глаза, чуть улыбнулся и отвёл назад, уставился в хмурое небо. — потом. Все потом. Давай сейчас просто поиграем и заработаем немного на вечер.       Лёва хихикнул, пригибаясь и выпячивая плечи вперёд, засмеялся звонко и радостно, зазвенел, как резной колокольчик. Его захватило острое, дрожащее возбуждение, рассеянное как небо в хмуром вареве туч. Пальцы с трудом нашли струны, но заскользили, не давая дышать и играть. Лёва вновь засмеялся и насилу взял себя в руки. Шура сделал шаг в сторону друга и вновь скользнул пальцами по струнам, вызывая странный, хрипло-лепечущий звук. Люди проходили и уходили, кое-кто оставался, вставал поодаль, поднимая воротник осеннего, сырого от туманной хмари пальто, и смотрел во все глаза или, напротив, скучающе, на двух лоботрясов — совсем зелёных, вчерашних мальчишек, которые стояли теперь друг возле друга с гитарами наперевес и тихо переговаривались, улыбаясь так, будто в этом была вся их жизнь и судьба. В единстве. В улыбке. И в музыке.       — Давай ты споешь? — спросил вдруг Шура. — Левушка, родной, давай, а? Лучше давать будут.       Лёва смутился.       — Не знаю, — тихо сказал он, опуская голову низко-низко, а затем внезапно вскидываясь, так, что тугой русый локон упал через лоб, на глаза, а улыбка стала веселой, блестящей. — А вдруг не понравится?..       Шура тепло хмыкнул.       — А как ты на съезде петь собрался, дурной? — ласково спросил он.       Лёва насупился.       — А вот не буду петь и на съезде! — сказал он, помолчал пару минут, хмуро перебирая струны, затем поглядел на Шуру и сдался. — Ладно... Но не просто так!       — Это само собой, — пожал Шура худыми плечами.       — Поцелуешь?       — Поцелую.       — Кого поем? — все же спросил Лёва, подумав.       Шура помолчал, набирая по струнам, как петли на спицах, расплывчатый, смутно знакомый мотив.       — Битлов? — предложил он навскидку.       Лёва поморщился и замотал головой.       — Не хочууу, — капризно протянул он, одновременно улыбаясь и поджимая по-мальчишески яркие губы, наморщил нос и замотал головой, будто был псом и отряхивался от дождинок. — Я плохо пою на ихнем, английском... Короче. Не буду Битлов.       Шура чихнул и выронил сигарету.       — Атц, собака! — выдохнул он, помотал головой и полез в карман за новой. — Ладно, не хочешь, не будем. «Машину времени»? Цоя?       — Не знаю, — буркнул Лёва. — сам выбери.       Шура задымил и улыбнулся, правда рот был занят, поэтому он улыбнулся одними глазами. Его пальцы, совсем тонкие, длинные, расцарапанные дворовым котёнком, которого Шура пытался кормить с рук, заскользили по струнам. Спустя две минуты он выровнялся, вошёл во вкус и достаточно чисто заиграл мотив «Последнего героя». Лёва вздохнул, но у него не шло, как он не старался, не получалось войти с Шурой в один ритм и не мешать ему, превращая игру в какофонию звуков. Лёва оставил струны в покое и просто запел, негромко, но достаточно ясно, иногда подвывая на гласных и чрезмерно поддаваясь экспрессии звуков. Но пел он неплохо, надо отдать ему должное.       Вокруг становилось люднее.       — Доброе утро, последний герой! — почти орал довольный и распетушившийся Лёва. — Здравствуй, последний герой!!!       Кое-кто глядел на них с улыбкой и снисходил до звонкой мелочи, брошенной в глубокую кепку Майора. Лёва провожал каждую монетку пылающим взглядом, глаза у него косили, кудри оттеняли прозрачную синеву, в результате чего его мордашка выглядела особенно мило. Шура кивал и шепотом благодарил каждого поддержавшего.       — Эй, мелюзга, — внезапно сказал кто-то. — зырьте сюда.       Лёва нахмурился, поднял голову и дерзко фыркнул, одновременно одергивая вниз острый уголок рта и закатывая глаза в язвительном веселье. В нем, одновременно взрослом и мелком, было много нового, пришедшего с Шурой, но было достаточно и от безмозглого гаврика — едва ли не главного задиры всея Минска. Но Лёве и в голову не приходило, что все его ужимки выглядят замашками капризного ребенка, умильно, но инфантильно и глупо. Впрочем, даже если кому-нибудь пришло в голову сказать ему об этом, он бы рассмеялся в лицо этому человеку, и, чтобы не выдать насколько унижен он сам, постарался бы унизить в ответ. А в таких ситуациях на страже стоял Шура, готовый удержать друга от бесцельного размахивания кулаками и в случае чего навалять собственноручно.       Правда в этот раз обошлось без глупостей, воплей и бесцельного размахивания кулаками.       — Про перестройку системы управления экономикой слыхали? — хмыкнул все тот же неизвестный, небритый, мешковатый, но молодой и брутальный.       — Да! — гаркнул Лёва, если что-то и слышавший, то краем уха, ровно так, чтобы узнать в процессе важной беседы, но толком не понимать в какую степь молоть языком.       "Молодой и брутальный" покачал головой.       — Ай-яй-яй, да что ты говоришь! — оценил он. — Ай, молодца... Хороший мальчик, умный. Мальчик, забацай че-нибудь покайфовее. И что-то, что я не слышал, а, а. Смогешь? Если чё, если реально покатит, подкину два червонца.       Потом поглядел на Шуру. — Слышь, паря, — сказал он, но Шура повернулся и смерил его насквозь пробивающий взглядом, после чего хмыкнул и отвернулся и усиленно задымил, перебирая пальцами струны и поглядывая в сторону Левы, как иная мать с другого конца площадки приглядывает за неразумным дитем, висящем вниз головой на перекладине. — ладно-ладно... Так твой малой будет петь?       — Мой малой не коржик в магазине и не собачка в цирке, чтобы быть, — цыкнул сквозь зубы Шура. — захочет, споёт. Не захочет — он со мной, а ты нахуй пойдешь. И ты его деньгами не сманивай, не бабу покупаешь. И не мельтеши, будь добр, я из-за тебя доброго человека на шухере не вижу.       Лёва посмотрел на него с обожанием, ощущая, что, возможно, глупо краснеет. В нем, если по-честному, вообще было что-то непацанское, нежное, едва-едва заметное, но это по-малолетству, пока. Лева был манерным, изящным, даже в зажатом подростковом теле, с какой-то обворожительностью жестов и характером задорной бабёнки, на чьи бедра даже из соседнего района найдется кому посмотреть. Лёва обладал той же чертой, что и половина прирожденных кокеток — драться и качать права по-мужски, при всем энтузиазме, у него выходило хуже, чем заставлять всех вокруг плясать под свою дудку и увлекать мнимой слабостью и тонкостью. Шура вот, к примеру, запутался в этом накрепко — как муха в меду — так, что проще добить.       — Не буду петь, — сказал Лева, капризно кривая губы. — не хочу. Напелся.       Но глаза у него при этом были заводные, лукавые, с шальным блеском. Лёва щурил их так, что светлая радужка проблескивала из глубины ледяной звёздочкой, и улыбался. И, наверное, именно это сочетание детской нежности с трогательным, игривым капризом влезало в души людей грязными сапогами, оставляя повсюду окурки. Забавнее было лишь то, что он и не старался толком кому-то понравится, в этом смысле он был как бесконечно застенчивый, но доверчивый и симпатичный ребенок, способный подкупить любого брюзгу и зануду игривой беззащитностью розовой, протянутой, раскрытой ладошки.       "Молодой и брутальный" окинул его быстрым взглядом, но выражение лица изменилось — стремительно, от насмешливого, глумливого и пренебрежительного до снисходительного и удивлённого.       — Ну ладно, малой, — хмыкнул он наконец и как ни в чем не бывало подкинул монетку в неряшливый зев майоровской кепки. — глотку не надорви. Бывай.       И ушел, также внезапно и невозможно, как и появился, действительно несколько из ниоткуда и в никуда, ушел, как растворился в серой, бледно мутнеющей, затягивающиеся дождем полудымке раннего вечера. Лева задумчиво поглядел на Шуру, тряхнул головой, так, что кудри задорно заколыхались, наморщил нос и засмеялся, переливаясь тонким, радостным смехом. Улыбнулся и Шура.       — Чего ты? — спросил он.       — Ничего, — помотал головой Лёва. — ни-че-го. Просто подумалось что-то. Ты ахуенный.       Шура пожал плечами, однако, кончики забавно оттопыренных ушей стали нежно-розовыми, как печаль. Ну, Лева так думал. А он, как и любой поэт, был склонен к романтическим перегибам.       Они ещё простояли немного, перебирая струны и ощущая, как наливается пронизывающей свежестью воздух, тяжелеет мокрый туман и накрапывает хлипкая морось. Лёва чихал, но упорно делал вид, что все хорошо, Шура же мерз молча, стоически и бесстрастно, как старший, не дающий окружающим усомниться в своей вечной неотразимости.       — Эй, шухер! Валим! — крикнул надсадным голосом, ломким от холода, Федоров.       И Лёва, обернувшись, увидел сперва его самого, зайцем рванувшего прочь, а затем и людей в теплых пальто, хотя и несколько подзамерзших, с красными повязками на рукавах, у предплечья. Он растерянно заозирался, забегал глазами. Расторопный Шура уже был на земле и греб мелочь.       — Левка! — крикнул он, подхватывая гитару и хватая друга-соучастника за руку. — Валим, валим, валим! Давай, родимый, быстрее!       И Лёва, будто очнувшись, ломанулся за ним во всю прыть. Никогда ему ещё не было настолько весело, никогда ещё так не пьянило то сумасбродное счастье от абсолютной свободы и первой любви. Лёва бежал и хохотал, глотая порывы ветра пополам с усиливающимся дождем.       — МЫ ИЗМЕННИКИ РОДИНЫ, — орал он, захлебываясь ливнем и ветром, задыхаясь от бьющего в уши шума, уже не стесняясь и не капризничая. — МЫ ИДЕИ ВРАГИ!.. ИИИ... ИГИГИ... ШУРИИК, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БЕЗУМНО.       — Дурак, хосподи прости, дурак, — шептал "Шуриик", но щеки у него были розовые, как рассвет, яблоко и любовная чепуха.       И Лёва бежал, глотая вскрики дождя, бежал и смеялся.        Вечер налился, как синяк, стремительным пурпуром вечера, припорошенный серебристо-графитовой крошкой. Воздух отяжелел и раздобрел пряными запахами настолько, что обрушился вниз и потек по тротуару первыми лучами. Грянул гром, и — полило, полило! — загремело звонкое, гитарно-плаксивое, шумнозвучащее счастье. Кривой улыбкой, тонким росштрихом губы сверкала над кромкой зубов, в небе, полоса перламутровой молнии.       Лёва кричал до боли в горле, кричал и смеялся, оглушительно, радостно, громче грома, взвизгивал и хохотал. Он ощущал себя спокойно и хорошо, замечательно, здорово, просто отлично. Ноги несли, было холодно, но смешно, и Лёва мерз и смеялся, счастливый-счастливый. Он был в мире, а мир был с ним, вот тут, за плечом, рядом. А пальцы Шуры всё ещё сжимали его запястье, и от этого душу обжигало весёлым, искренним счастьем. Лёва был счастлив. Вопреки всему, а может, и логично, что так. Молодость любит безумцев.