О соседях, шарлотке и вине

Костя стоял у соседской двери. Вот приспичило же матери приготовить гостям шарлотку, когда дома сахара нет! В обычное время они шарлотку не едят, да и не только шарлотку, вампирский организм очень уж неприспособлен к обычной пище. К Городецкому стучаться было страшно, но нужно, потому что других соседей Саушкин не знал, а если уж у Антона не окажется сахара, то он его наколдует. Мысль эта с одной стороны радовала, а с другой очень расстраивала: с тех пор как Городецкий числится в Ночном дозоре, о друге он вспоминает редко. Да и со слова друг коробило, этот светлый вызывал в юном вампире чувства куда страшнее дружеской привязанности. Но друг не друг, брат не брат, враг по определению или не враг, а шарлотку испечь надо. Саушкин долго не убирал руки с дверного звонка, хотя с каждой секундой надежда на то, что Городецкий есть в квартире, и вообще в состоянии открыть дверь, пропадала. Но надежда умирает последней, а со стороны двери послышалось шевеление. Не сказать, что он был сильно пьян. Скорее культурно выпил до блеска в глазах. Водкой, однако, от Антона не несло, лишь тонкий шлейф дорогого вина окутал светлого. — О! — Городецкий явно был весел, даже через чур, потому что не расспрашивая о цели визита, пустил Костю в квартиру. — Добрый вечер! — Совсем не боишься? А может я тебя укусить без лицензии хочу? — Не хочешь, я тебя знаю… — Хотя, нет, всё-таки остатки звания «дозорный» в нём остались, и выразились в виде хитрого прищура. — Не хочу. Я к тебе за сахаром. Городецкий быстро развернулся на кухню за сахарницей, явно собирая мозги в кучу. — Странным вопросом я сейчас задаюсь, но зачем тебе сахар? Ты ж вампир… — К нам гости зайдут, мама шарлотку готовить собралась, а сахара нет. Антон кивнул, достал сахарницу с полки, и победоносно вручил Саушкину. — Тут многовато! — Костя недоуменно глядел на сахарницу с пышной розочкой в собственных руках. На вес она была почти полной. — Может у тебя хоть стакан есть? Нам много не нужно… — Не благодари, сладкий! Весь сахар можете оставить себе, а вот сахарница хорошая, её обязательно верните. Обращение «сладкий» куда лучше звучит на английском. А на русском пошлятина полная, от которой даже холодная вампирская кожа наливается цветом у щёк. Городецкий, мать твою, кто тебя просил так шутить? — Не благодарю. Я пойду? — А ты сильно занят? — Не особенно. А что? — Не желаешь ли выпить со мной вина? — Антон перевел свой взгляд на откупоренную бутылку, рядом с которой не стояло даже бокалов. Дорогое удовольствие он хлестал, видимо, из горла. — На работе подарили, за правильно составленную программу. — А вас начальство балует… Секундочку. Соглашаться было максимально глупой затеей, но надежда на поцелуй по пьяни от соседа была живее всех живых. Сахарницу Костя оставил в прихожей, крикнув родителям: «Я к Антону». На прощание Саушкин покорчил рожи зеркалу, показывая клыки. Повезло, что зеркала давно делают не из серебра. К возвращению вампира, Городецкий уже успел достать из пыльного бара бокалы, отмыть один, а один оставить как было, потому что себе. Дверь Саушкин закрыл сам, не хотелось лишний раз подрывать хозяина квартиры. Вино было приятным, хотя и спирт чувствовался чрезмерно. Вампирский организм, чёрт бы его побрал. Ну хоть не водка, а то светлые уж больно от неё фанатеют. — Слушай, Кость, я вот тут думал… — Городецкий с отвращением посмотрел на запылившийся бокал и достал себе кружку с идиотской надписью (кажется, цитата Петра Великого) и собаками. — А какого это, с тёмным встречаться? Или с тёмной… — А я то откуда знаю? Сам с собой не встречался. — Ну ты же вампир! — Светлый отхлебнул вина. — Я вот сейчас над этим задумался, и отношения с вашими мне представляются золотой клеткой. Как будто будут тебя с головы до пят целовать, да только ноги в кандалах. — Ты всегда как напиваешься, становишься почти Пушкиным. — Тогда уж Есениным! Так вот, представлял я значит ваших, и со всеми так. Вроде и заманчиво, а страшно до жути. — Городецкий пристально всматривался в Костю. — Со всеми, кроме тебя. — Ты это к чему? — Сердце, кажется, перестало перекачивать все жидкости по организму. Чужую кровь, аналог своей, Костю натурально начало трясти. — К тому, наверное, что с тобой я бы попробовал встречаться. — Антон, кажется, и не обращал внимания на тремор вампира перед ним. — А ещё мне очень интересно как целуются вампиры. — Я не умею. На миг Костя оказался меж двух огней. С одной стороны, как добрый ночной дозор, голос разума твердил, что трезвому Городецкому не очень понравятся искусанные губы. С другой стороны, разве Костя не тёмный? И уж если судьба преподносит такой подарок, то он станет фаталистом. — Хочешь научу? — Антон уже улыбался совершенно пьяно, но до безумия красиво. — Хочу. Отодвинув бокал с кружкой на край стола, от греха подальше, Городецкий перекинул свое тело через плоскость, застеленную не скатертью, а газетами. Не самая подходящая атмосфера для первого поцелуя с вампиром, но ведь и кровососы не такие изящные, как их изображает кино. — Зубами старайся об меня не биться, хорошо? — Костя заметно волновался, смущаясь до дрожжи всем телом, светлому даже пришлось его ободрить: — Только не бойся, я, в отличие от тебя, не кусаюсь. Не очень удобная поза, надо сказать, уперевшись в стол, тянуться до сидящего на другой стороне молодого человека. Антон только сейчас заметил, какой Костя молодой и красивый. Вино ли чудодейственно, или Городецкий пренебрегал драгоценностями в шаговой доступности, ища самоцветы там, где их и быть не может? Завораживающе выглядят и костины полуоткрытые губы, из которых почти видно клыки. Городецкий наклоняется, вжимаясь в верхнюю губу вампира, но ничего под собой не ощущает. Зато под потолком отчётливо слышится шелест. — Мать твою, Костя! Под потолком летала маленькая летучая мышка. На полу оказалась одежда Саушкина. Интересно вышло, хотел поцеловаться с вампиром, а получилось с переносчиком всяческих болезней. Городецкому даже стало до жути интересно, происходит ли так со всеми вампирами, или только с молодыми, которые дрожат как осиновый лист. — Одеваться сейчас будешь? — Антон закрыл глаза ладонями. — Я не смотрю! Мышка рухнула на пол, обратившись нагим юношей. Саушкин начал переодеваться, не оглядываясь на светлого. Тот, удовлетворяя природное любопытство, конечно, подсматривал бесстыдно. — Прекращай, я всё вижу. Сложив руки на груди, Костя встал прямо перед Антоном, явно выражая своё недовольство. — Ты очень красивый, Костя. — Тонкие пальцы на подбородке светлого не смущали, даже наоборот, распаляли ещё больше. — Я бы посмотрел на тебя без одежды ещё раз, и не только посмо… — Болтаешь лишнего. — А что тебе мешает меня заткнуть? Мешала, явно, воспитанность. И неопытность, которая светилась через белую вампирскую кожу. Антону, как более взрослому, более опытному, пришлось взять все в свои руки. Убрать мягко ладонь, нежно устроившеюся на щеке, и вновь поцеловать Костю. Менее напористо, чтобы вновь не улетел. У Саушкина опыта явно мало, он двигает губами вверх-вниз да только интуитивно, сталкиваясь вампирскими клыками с зубами Городецкого. Руками по чужому телу не шарит, почти невинное дитя. — Понравилось? — Антон целовал Костю в щеки, подбородок, спускался до шеи, имитируя вампирское поведение, казалось, даже может прокусить до крови. В ответ Саушкин произнес лишь тихое «м-гм», явно утвердительное, и до жути блаженное. — А бывают вампиры, которые пьют только вампирскую кровь? — Городецкий уже обосновался на шее, не оставляя засосов, а то неудобно будет перед соседями. — Бывают. В Японии, кажется… — Тогда в Японию я тебя никогда не отпущу! — Антон обнял вампира, выражая всю свою любовь через силу рук. — Может на кровать переберемся? — Я, наверное, — Костя снова залился краской: — не готов… — Просто поцелуи, ничего больше. До кровати Саушкин путь нашел сам, хоть и под руку со своим светлым. По молодости до жути захотелось поменять роль — на ведущую. Городецкий вмиг оказался на кровати, под натиском нежных молодых губ, и жестоких вампирских клыков. Костя впервые не чувствовал нехватку кислорода — Антон и был его кислородом, хоть вампирам он и не совсем обязателен. — Антон, — Саушкин целовал светлого в щеки так аккуратно как мог, как рассказывали девушки в универе, и показывали в специфических фильмах. — Я тебя люблю. — А ты мне нравишься. И не только ты. — А кто ещё? Шутки светлых — страшная штука, не поймёшь: шутят они, или просто сильно честные. — Шарлотка. Поэтому я совсем не против чтобы ты меня пригласил на пиршество. — Дурак! Костя засмеялся, так искренне, как в последний раз с глупого анекдота пьяного Антона. Тогда была водка и зима. Сейчас лето, вино и, кажется симпатия. Пока не любовь, но жизнь иных долгая — всё впереди.