День рождение.

      Вова помнит, помнит о том, какой сегодня день, помнит о том, что сегодня хотел сделать и почему так стремительно нажирался весь вечер. У него это даже получилось, пусть имунку не так сильно брало, но решиться написать ему снова, он мог спокойно. Вот уже как полчаса безразлично слушает, как его товарищи, чей возраст перекатил через преграду двадцати, с громким ором поют в караоке смешариков. Напряжённо пялит на часы, стучит пальцами по телефону на столе, недовольно дёргая щекой проверяет наличие пачки в кармане. Крутит в руках бутылку, делает несколько глотков из горлышка, прокручивает в голове то, что мог бы сказать, всё спутанно, как-то расплывчато. Ретируется из помещения под предлогом "покурить", не хочет отравлять веселье компании своим еблом, знает, что его сообщение даже не прочитают. Действительно, с чего вдруг должны. Хесус ведь не маленький мальчик, ему ведь никто и в хуй не всрался. Отношения? Мы таких не знаем. Последнее, что услышал Вова перед его отъездом: "Нас ничего кроме секса не связывает." В целом с ним не поспоришь, до того разговора в аэропорту и Вова был полностью согласен. "Нас ничего не связывает" отдаётся эхом в голове, каждый раз болезненно бьётся о стенки черепной коробки. На стримах он не врёт, что скучает, не врёт, что ждёт. Только вот надежды всё меньше, он получает права, завёл себе кошку, девушки у него там какие-то есть. Зарываясь двумя руками в волосы тихо рычит, больно, неприятно. Но Лёше раньше было так же, он раньше тоже любил, тоже тянулся, но слепое чучело Владимир любит видимо только себя. Утверждал, что любит Алину, что не изменит ей и никогда не променяет, а сам за её спиной столько раз выбирал Хеса, целовал его по утрам, ласкался, обнимал тонкую талию, шептал приятные комплименты. Если вы думаете, что парень с парнем - не измена, вам можно дать в рожу. В последний раз взглянув на часы, наконец открывает диалог, отправляет злосчастное сообщение, лежащее в черновиках уже несколько часов.       С днём рождения, старый Вы. 00:02 И после этого наступает момент поистине душераздирающий. Ожидание. Слепая надежда, что увидит, прочитает. Что ответит и, может даже улыбнётся. Минуты текут отвратительно долго, мучительно, на душе скребутся кошки. Такое странное выражение, до этого момента Вова его совсем не понимал. Что такого должно происходить, что это ощущение сравнивают с кошачьими когтями? Теперь знает. Это состояние, в котором если не кошки, то ты сам готов разорвать себя на части, дотянуться до несчастно бьющегося где-то под рёбрами сердца. Схватить и вырвать, отдать этот несчастный окровавленный ком ему, принести и положить в его ногах, чтобы он безжалостно растоптал, издевался над ним так же, как незримо издевался Вова несколько лет подряд. Но разве можно наказывать за незнание? За неведение? Возможно. Тут было слишком глупо ни заметить, ни обратить внимания на опечаленные глаза, так выделяющиеся на фоне его безразличного лица. Безразличного, но такого невообразимо красивого, в солнечном сплетении от сравнения становится тепло. Да только вот умерщвляющая тоска и боль сжирают это приятное ощущение, становится холодно, а может просто ветер подул. В Питере не самая лучшая погода. Сигарета в руках не спеша дымится, тлеет, оставляя после себя шоколадный запах. Лёше только этот нравился, только эти и разрешал курить у себя дома, они не воняли, а пахли. Уголок губы не спеша поднимается, старые воспоминания пробуждают такие приятные чувства. Странно, раньше от этого было просто смешно, а иногда и вовсе раздражало. Ещё одна затяжка, приятное, сладкое послевкусие на губах, никотиновый осадок в лёгких. Серые глаза устремляются в ночное небо, нельзя отрицать, что Петербург - место красивое, совсем непохожее на ту же Москву. Здесь всё совсем по другому, жизнь тут другая. Небо кажется чище, такое открытое, усыпанное тысячами звёзд. Невольно приходит воспоминание о том, как они сидели после совместного стрима в Москва-Сити. Смотрели на высотки домов, мечтательно что-то обсуждали, думали о том, что может преподнести им будущее. Тогда отъезд Хесуса казался совсем сказкой и выдумкой. От созерцания прекрасного отвлекает лёгкая вибрация телефона. Слишком продолжительная, для простого сообщения. Перехватывая сигарету тянется в карман правой рукой, смотрит на экран, ярко горящий, слегка слепящий глаза. Там белыми буквами подписано заветное "Хис". Руки немного дрожат, но трубку поднимают, настороженно прикладывая к уху слушают, что на том конце происходит. – Привет, – слишком простое, слишком родное. Кажется по телу такая дрожь пробежала, что ноги невольно подкосились, заставляя сильнее опереться на перила руками. – Привет... – Хес на той стороне скорее всего улыбнулся, Вова не знает почему, но его посетило такое чувство. Слышит какую-то возню, старший походу за компом сидел. – Спасибо, что поздравил. Я уж думал опять хер забьёшь, – как-то весело цитирует свои догадки Лёша, стучит пальцами по столу, Семенюк почему-то улыбается, этот стук означает только одно - не он один нервничает. – Я не мог, – весь алкоголь чудесным образом выветривается из организма, убавляет уверенности в разговоре, но оставляет севший голос, приходится прочищать горло. — Небось набухался, чтобы отправить одно сообщение, – больше похоже на претензию, или алкоголь всё же не выветрился из головы, и даёт такое понимание этой фразы. – Ты позвонил, чтобы посраться по телефону? – на пробу кидает Братишкин, и Хес на той стороне недовольно фыркает, видимо его шалость не удалась. – Я позвонил, чтобы узнать, зачем ты написал в личку? Мог спокойно поздравить в конфе, на стриме написать что угодно, хоть передать через кого-то, – по голосу слышно, что он накрутил себя, реально не понимает, что такого в этом. Вова даже сначала не осознаёт, насколько было важно написать именно в личку. А потом вдруг и алкоголь говорит о себе, и лучше бы он и правда выветрился. – Хес я... – запинается, сжимает губы. Думает над тем, чтобы сказать что-то более-менее нормальное, не какую-то глупость, о которой утром будет жалеть. Но в голове только одно слово и вертится, стремится на язык вырваться, хочется сказать, – Я... Думаю о тебе часто... Как в Москве был, после стримов совместных, или просто когда тебя смотрю. А щас в Питер приехал, меня так накрыло... Лёш я не знаю, что это за хуйня... Лёш я люблю тебя... Походу люблю... – бычок от затушенной сигареты скоропостижно летит на землю, рука трёт лицо. Трудно, душу тянет неприятно, противно, что-то сделать с собой от этого хочется. Да только ничего не получается, кроме как слушать тишину на той стороне телефона. – В тебе говорит алкоголь или ты? – спустя несколько минут тишины наконец выдаёт Хес. Его голос серьёзнее, тише, он будто сосредоточен, выпытывает правду. – Я. И если я сказал хуйню, то просто сбрось, – обрубает дальнейшие расспросы, ставит точку в разговоре. Только от этой точки легче нихера не становится. Он поставил перед выбором, не хилым таким выбором. И от того, что сделает Хес, зависит довольно многое. – У меня через неделю самолёт в Россию. Если встретишь в аэропорту, может и поговорим, – у Вовы кажется что-то в груди с треском ломается на миллионы ярких осколков, впивается во всё, что есть в организме. Только от этих осколков не больно, от них приятно, слишком приятно, хорошо настолько, что становится больно. – Да... Да. Да! Конечно! Скинешь время приземления, да? – руки дрожат неконтролируемо, на лице расползается слишком счастливая улыбка. Хес на той стороне смеётся, отвечает короткое "да". Эта ночь становится для него самой счастливой за последние несколько месяцев. Они разговаривают долго, о чём-то разном, далёком от всей суматохи, от ребят, продолжающих кипиш внутри здания, от всего происходящего вокруг Хеса. Им кажется, что они наконец дождались момента, когда могут быть честны друг с другом. Без напускной неприязни, каких-то обидных словечек. Этот день Вова готов полностью отдать Лёше, и Губанов думает, что его тридцатилетие началось слишком хорошо.